Против течения времени (гет)

Эван Розье обожал шахматы. Не настолько, чтобы тратить на них время в школьном клубе, но достаточно для того, чтобы играть ежедневно. Разве что его фигурки не были хрустальными, не блестели золотом, не отражали солнечные лучи сотнями алмазных граней. О нет, с ними всё было куда прозаичней. Они были из плоти и, разумеется, крови. И последняя имела в его случае глубочайшее, если не первостепенное, значение.

Да, Эван в свои пятнадцать, четырнадцать, тринадцать, да даже в десять мог гордиться тем, что уже играет людьми. Живыми, каждым со своей историей, трудностями, которые почему-то мнит уникальными и непреодолимыми, хотя если смотреть сверху — а Эван иначе и не поступает, — то они все похожи и мелочны. Но самым важным в людях были их слабости.

Слабости являлись главным инструментом, и Эван учился ими пользоваться, набирая силу. И в этом году он сделал огромный шаг в своём развитии: стал старостой. У этой перемены были как плюсы, так и минусы. Но на последние легко было закрыть глаза. Ведь что было в их перечне?

Подпорченные отношения с Эйданом? Шутка ли? Тот подуется, если его хватит, месяц. А если и дольше — не имеет значения. Слишком мелкая фигура. Эван не обманывался показной дурашливостью Эйвери, знал, что за ней скрывается большее, и всё же прекрасно понимал, что очень уж далеко тот не пойдёт.

Меньше свободного времени? Значит, больше стимула тратить имеющееся с максимальной пользой. Эван не привык лениться и умел в нужный момент собраться, но всё же он оставался человеком. И ему тоже иногда нужен был внешний пинок.

Риск не высыпаться? Наверное, только это и пугало. Эван знал, что от недостатка сна голова работает хуже. А ему собственная нужна была в идеальном состоянии. И всё же… Если не готов он ради своих целей пожертвовать даже здоровым сном, то на что он вообще с таким отношением может рассчитывать? Тем более что полуночные дежурства обещали стать интересным и, главное, полезным досугом. Ради них одних можно было стать старостой.

Приятный полумрак коридоров дышащего магией замка прямо распологал к доверительному общению с невольным напарником. Особенно если этот напарник принадлежал к прекрасному полу и не был значительно тебя старше. Эван имел некоторый опыт прогулок с девушками в тёмное время суток и прекрасно знал, что если во время такой прогулки чуть напугать спутницу — а в темноте бо́льшая их часть становится до смешного пугливой, — а потом выступить перед ней в роли рыцаря в сияющих доспехах, то можно почти беспроигрышно заполучить себе в обладание не только сердце юной леди, но и её безоговорочное доверие. Такие, при должной снаровке, становились преданнее домового эльфа и безотказнее Адского пламени. А определённая сноровка у Эвана имелась.

Когда-то давно он боялся флирта, шугался девчонок, смотрел на первые пробы себя Мальсибера с равными презрением и… завистью. А потом… потом хорошенько поразмыслил, осознал, насколько этот инструмент может быть полезен, и в скором времени превзошёл Малкольма. Разве что не стал трубить об этом на весь факультет и явно демонстрировать новые таланты. Такие вещи были слишком интимными и оттого куда действеннее многих других.

Дежурства привлекали далеко не только из-за этого: можно было также попробовать заполучить связи за пределами пусть достойного, но слишком уж узкого круга старост. Ведь что подкупает лучше, чем спасение от отработки у старого садиста Прингла? А ведь во власти Эвана теперь было сыграть в дружелюбие и помочь полезным в перспективе людям улизнуть от ответственности за нарушение школьных правил. Заложить в пока ещё не закостенелые головы — какими они, несомненно, станут уже через пару-тройку лет — хорошее к себе отношение. Эвану казалось, что риск получить выговор от куратора — это ничтожная плата. Тем более если куратор — профессор Косекансус.

Профессор питала к нему явную симпатию, и Эван, сколько бы плюсов ни видел в игре на чужих чувствах, надеялся, что её интерес к нему сугубо платонический. В конце концов, сколь бы несомненно красива и молода ни была эта женщина, она оставалась женщиной. И его преподавателем.

Нет, всё-таки перспектива разговора тет-а-тет, на который могла вызвать его, появись такая необходимость, куратор, пугала его больше, чем он мог предположить. Выдворив из сознания неуместные мысли о профессоре, Эван поднял глаза и обвёл ими Большой зал. Завтрак был в самом разгаре, звенели нестройным хором сотни — нет, тысячи — вилок и ложек. Гриффиндорцы, насколько он вообще мог видеть, снова устроили за столом подобие зоопарка — некоторые озабоченные из них действительно таскали с собой крыс на все приёмы пищи… Пуффендуйцы болтали не переставая, некоторые оживлённо, некоторые намеренно тихо, и Эван мог, даже не слыша их разговора, утверждать: там разворачивалась очередная душещипательная история. Его такие не трогали никогда. Была права Арабелла, когда иногда говорила, что у него есть сердце, но нет души. И как она только к барсукам угодила? За что их семье такое наказание? Сестры с его места видно не было, а вставать он не собирался. Тем более та наверняка ещё нежилась в постели — она всегда предпочитала лишний час сна завтраку. Довольно разумно. Было бы, не ложись она под утро по причине полной расхлябанности.

Когтевранцы привычно устроили за столом читальный зал. И как им только гомон не мешает?

Эвану нравился Слизерин своей тишиной. В гостиной всегда можно было занять кресло у камина и почитать. Шёпот и шипение не мешали. А вот в условиях разговоров и бурных сцен, явно не редких у тех же львов, вряд ли ему было бы столь же хорошо. И за столом у них было… спокойно. И скучно. Иногда даже чересчур скучно, но с этим легко было смириться и не сложно бороться.

Взгляд непроизвольно упёрся в преподавательский стол, а потом встретился с чужим. К горлу подкатила странная тошнотворная кислота, но Эван заставил себя проглотить её и, подавив в себе желание скривиться, улыбнулся. И он знал, что выглядело это натурально. Потому что иначе не могло.

Год обещал быть… интересным. Вежливо кивнув профессору Косекансус в ответ на её лёгкую улыбку и мысленно впервые в жизни прокляв свою внешность, которая обычно служила ему незаменимую службу, но в данном случае являлась одной большой проблемой, Эван вернулся к своей тарелке. Желание есть пропало напрочь, но он проглотил остаток идеально поджаренного тоста. Никому нельзя было показывать, что ему хоть сколько-то некомфортно. А если и был кто заинтересован в его скромной — а правильный во всех отношениях староста иным быть и не мог, верно? — персоне, то этот человек определённо должен был изучить его привычки. А Эван Розье, не в пример своей сестре, доедал свой завтрак всегда.

В тот самый момент, когда он разделался с едой, зал наполнился совами. Самыми разными, разве что не зелёными и не красными. Они несли сотни писем адресатам, и Эван уже не в первый раз поймал себя на мысли о том, что ужасно хочет найти такое заклинание, что позволило бы ему если не прочитать все эти послания лично, то молниеносно получить их структурированный и в нужных местах подробный анализ. Он любил тайны и секреты. Свои — хранить как зеницу ока. Чужие — раскрывать без оглядки на мораль.

Ему самому сегодня лишь очередная министерская сова — такая невзрачная, что он уже завтра, наверное, и не вспомнил бы, какой она породы, если бы они не были все до поразительного одинаковыми, словно в Министерстве даже совам придумали униформу, — принесла номер «Пророка». И Эван уже думал сразу перейти к своим любимым рубрикам, как понял, что сегодня первая страница радует не очередной семейной драмой, не «поразительной» новостью о повышении цен в Косом переулке и даже не скандальной интрижкой набирающей популярность Селестины Уорлок, а чем-то действительно стоящим. Очередной набег Пожирателей смерти — хотя, конечно, газеты предпочитали прятаться за расплывчатыми, не передающими сути эвфемизмами, — произошедший в непосредственной близости от Чаринг-Кросс-Роуд. Убита молодая пара маглов. Какая прелесть. И что, нельзя было устроить операцию всего пару недель назад? Прямо на первое сентября? Он бы не отказался посмотреть вживую…

Эван не был излишне самоуверен, но в данном случае мог совершенно не сомневаться, что ему ничего не грозит. Потому что он — Розье. И по нему это видно, пусть он и не был озабоченным фанатиком, рисующим себе на лице магией — или, не дай Мерлин, магловскими чернилами и иголкой — фамильный герб прямо на лице. А такие и вправду существовали.

В данном случае его принадлежность к влиятельному и уважаемому роду значила если не всё, то очень, очень многое.

По залу пробежал тревожный ропот. Похоже, не каждый мог позволить себе относиться к всё более напряжённой с каждым днём обстановке в стране с той же лёгкостью, что он сам. Что ж, им явно не повезло. Но пока фортуна была благосклонна к самому Эвану, ему было совершенно всё равно на её отношение к другим людям. Впрочем, даже вздумайся этой горделивой стерве от него отвернуться, вряд ли он начнёт о них беспокоиться. Эван вообще уже откровенно сомневался, заинтересует ли его когда-нибудь чья-то судьба хотя бы вполовину так сильно, как волнует его сейчас собственная.

Кроме него самого, Эвана беспокоила разве что семья. Пока семья была его опорой, а когда-нибудь ему, как наследнику, придётся её возглавить. В том числе поэтому Эван в полной мере осознавал колоссальную значимость буквально каждого своего поступка. От него зависило слишком многое.

У него был перед глазами прекрасный пример. Отец делал для них всё, хотя сопровождал каждое своё действие такой гримасой, что можно было не сомневаться, насколько ему всё опостылело. Общались они с ним редко, а если и разговаривали, то Эван скорее получал очередную лекцию о том, как полагается вести себя наследнику благородного рода. Словно он сам не знал, будто не был для половины Слизерина наглядным пособием. Которым не спешили пользоваться. Избалованные глупцы. Впрочем… это и к лучшему. Дураками легче управлять.

Эвану нравилось в происходящем в Магбритании всё: сама возможность в будущем наконец поиграть в реальные, взрослые игры, где цена — не десяток балов или отработка, а человеческая жизнь; развернуться на полную катушку, не думая о том неразрываемом кольце правил, о тех нерушимых оковах, в которые он себя заковал ещё в свои одиннадцать, когда ещё наивно верил, что идеальная репутация и безупречные оценки будут хоть что-то стоить, когда полагал, что налаживаемые сейчас связи приведут его к оглушительному успеху, обогатят его род и, возможно, возвысят над всеми так, что будет не дотянуться. Не думая о тех оковах, от которых он, даже прекрасно понимая ситуацию в мире и осознавая, что, возможно, его настоящие старания могут и не сыграть роли, не мог избавиться.

Ему нравилось в неизвестном ему лично, но уже заворожившем заочно — по подслушанным дома и у старшекурсников разговорам, по статьям в газетах — лорде Волан-де-Морте всё. Всё, кроме одного.

У Эвана с детства имелась, в его понимании, исключительно верная — как и все прочие у него имеющиеся — установка: в этом мире существовало всего три модели поведения. Первая заключалась в том, чтобы прогибаться под окружение. Вторая — в том, чтобы на окружение плевать. Третья — в том, чтобы заставить окружение прогнуться под тебя.

Прогибаться под окружение, уподобляясь подавляющему большинству, исключительному во всех своих иных проявлениях Эвану не хотелось. Плевать — даже если это было фигурально — ему не позволяли манеры.

Он хотел прогнуть мир под себя. Не желал быть ведомым — стремился вести. Не быть последователем — стать предводителем. И, в конце концов, не видел себя солдатом — мог представить исключительно императором. Не хотел дрожать в восхищении чужой магией, а желал сам вызывать эту дрожь.

И пусть о лорде Волан-де-Морте у него дома уже говорили исключительно благоговейным шёпотом, Эван ещё не потерял убежденности в том, что рано или поздно шептаться начнут уже о нём. Он ещё перевернёт этот мир. Даже если перед этим ему придётся какое-то время строить из себя послушную собачку на побегушках. Если вдруг прикажет отец, Эван справится. В конце концов, у него была многолетняя актёрская практика.

От размышлений отвлёк Снейп. Этого своего сокурсника Эван понимал с трудом. И этим тот был по-своему интересен. В нём был какой-то внутренний надрыв, который непременно хотелось найти, раскрыть и куда хотелось щедро напихать раскалённых добела железных прутьев. Он не мог себе этого объяснить, но Снейп в нём вызывал исключительно такого рода желания, хотя на самом деле отношения у них были нейтральными.

Снейп вызывал не ненависть — скорее жутко раздражал. Своим острым умом, идущим бок о бок с безумием. Своей своеобразной свободой — от чужих ожиданий, от законов этикета, от желания если не быть нормальным, то хотя бы показывать себя таковым.

Снейпу было именно что абсолютно плевать на остальных людей. А чего ещё можно было ожидать от выращенного маглами полукровки? Ему же никакое аристократическое воспитание не было помехой.

Снейп мог спокойно, не боясь превратить в невосстановимые руины хоть сколько-то налаженные отношения, бросаться на всех членов их спальни — на него, Эвана, в том числе, пусть такое и происходило редко, — с палочкой, и нащупать, где у него проходит грань между шуткой и делом, становилось задачей практически невыполнимой. Особенно если учитывать, что грани могло не существовать в принципе. И если знать, какое у Снейпа извращенное понимание такой вещи, как чувство юмора.

Он не боялся разрывать связи с ними, не дорожил ими абсолютно. Если и существовала у этого мизантропа привязанность — она ходила, гордо потряхивая огненными волосами, сверкая зелёными глазами, сияя белозубой улыбкой, под гербами Гриффиндора. И Розье этой дружбы не понимал, с какой бы стороны ни смотрел на неё в те вечера, что выделял на анализ окружающих его людей и если мысли его в эти вечера упирались в Снейпа. Что происходило чаще, чем хотелось бы.

Всё, что бы Эван ни не понимал, переходило в разряд неразрешённых загадок. А разгадывать загадки Эван любил не меньше шахмат. И в этом году, когда Лили Эванс, как и он, была назначена старостой, у него появились новые ключи к пониманию сокурсника. А понять того стоило.

Снейп был талантлив, как бы его за это ни хотелось убить, и вполне мог оказаться значимой фигурой в назревающей партии. Партии, в которой Эвану, вероятно, придётся взять на себя даже не скучную, но занимательную роль наблюдателя, не желанное место короля, а занять позицию пешки и потом пробираться на вражеское поле, чтобы уже там занять более высокую позицию. А после, когда прибавится и ума, и опыта, — и до своеобразного дворцового переворота недалеко. И тогда Снейп станет одним из слуг. А о слугах — даже если они ничтожные домовые эльфы — стоит знать если не всё, то как можно больше.

Снейп сегодня, видимо, решил прожечь у него на лице дыру глазами. Он пришёл пару минут назад, непривычно поздно для себя — проспал, вероятно, — и теперь сидел практически ровно напротив и, против обыкновения не следовал своей мерзкой привычке: читать за столом, суя вилку или ложку наугад, но, слава Салазару, хотя бы попадая. Отказавшись от чтения — любимого своего занятия, разумеется, после варки зелий, насколько успел понять за четыре года Эван, — Снейп решил пренебречь и приёмом пищи. Нетронутая яишница, нарезанные овощи, полная кружка черного чая. Вытащенный из корзинки и сейчас лежащий на краю тарелки, в равной степени всему остальному оставшийся без внимания ломоть хлеба. Это что, он все время с того момента, как пришёл, только и делал, что наблюдал за ним, а сам Эван и не заметил? Чрезмерно увлёкся сперва чтением газеты, а потом, что было куда увлекательнее, собственными мыслями. Не дело.

— Какие-то проблемы, Северус? — участливо поинтересовался Эван, стараясь не выдать не единым мускулом свою внутреннюю заминку.

Снейп, словно очнувшись от дрёмы или выйдя из под гипноза, чуть проморгался, что заслуживало уважения, но вызывало раздражение: пришёл он в себя практически молниеносно.

— Стал бы я с тобой делиться своими проблемами, Розье, — фыркнул он, ожидаемо отгораживаясь язвительностью. Взгляд его упал на собственную полную тарелку, и для приличия он наколол на вилку огуречную дольку и поспешил отправить её в рот. Впрочем, сомнительное приличие — начинать есть, когда завязался разговор.

— Я же староста, — выдавил из себя безупречно искреннюю улыбку Эван. — Ты должен знать, что можешь ко мне обратиться со своими трудностями, Северус. — Заметив, с каким интересом и чуть ли не восхищением смотрят на него сидящие, конечно, не рядом со Снейпом, но на соседниих с ним местах четверокурсницы, он подарил улыбку и им, отчего девушки забавно покраснели, уткнувшись в собственные тарелки. А некоторые скрывали робкие, но невозможно счастливые улыбки за чашками чая. Салазар, ну что за наивные дуры? — Это, разумеется, касается всех, — добавил Эван специально для них. И снова обернулся к сокурснику: — Так ты что-то хотел, Северус? Или я могу вернуться к чтению?

Эван для доходчивости чуть махнул всё ещё раскрытой газетой и только теперь прочитал по глазам невольного собеседника, что конкретно того заинтересовало.

— Ты что, хотел прочитать?

— А ты давно сменил фамилию на «Холмс», мистер очевидность? — Северус скривился. А потом его лицо совершенно забавно закаменело, и Эван постарался запечатлеть это выражение в памяти — надо запомнить, как выглядит испуганный Снейп.

Естественно, Эван понимал, что сокурсник имел в виду. Был наслышан — если не сказать «начитан» — о Шерлоке Холмсе. У него вообще имелся весьма обширный кругозор: если ты хочешь научиться налаживать связи с разными людьми — а грязнокровки и маглолюбцы к людям тоже относились, к сожалению, — знать необходимо хоть немного, но обо всём. Только он умел не разбрасываться магловскими аналогиями направо и налево, а Снейп уже который раз на этом попадался. И всякий раз наблюдать это становилось куда смешнее, чем все потуги на юмор Мародёров, Эйвери и Мальсибера, вместе взятых.

Осознавшие, пусть и не в полной мере, произошедшее девушки синхронно сморщили носы и брезгливо отодвинулись от полукровки. Сидящие по другую сторону от Снейпа до того что-то оживлённо обсуждавшие старшекурсники, пусть и не слышавшие их обмена репликами, но по реакции софакультетниц всё понявшие безупречно, поспешили увеличить разделявшее их со Снейпом расстояние едва ли не вдвое.

Северус постарался состроить невозмутимое лицо, схватился за чашку, пролил пару капель на руку, едва не замарав пока ещё чистые манжеты. Судорожно вздохнул, донёс-таки чашку до губ, едва её в себя не опрокинул и — Эван почти физически ощутил его спазм как собственный — попал напитком не в то горло.

Стремительно покрываясь алыми пятнами, Северус очевидно разрывался между потребностью откашляться и твёрдым намерением не привлекать к себе бо́льшего внимания. В какой-то момент Эвану даже показалось, что тот готов задохнуться, лишь бы не унижаться ещё сильнее.

А потом Снейп сдался под напором организма и зашёлся грудным кашлем, стуча себя по груди и стараясь реанимироваться, если ещё было не поздно.

А Эван отчаянно держал оборону против вполне уместного, но нежелательного смеха и давил в себе даже намёк на улыбку. А когда Снейп, наконец, откашлялся, Эван поспешил протянуть ему салфетку. Потому что короли должны проявлять милосердие даже к отбросам, чтобы не отвернуть жестокостью достойных граждан. Или, переводя на их ситуацию, староста должен вести себя безупречно.

Снейп, заметив его жест, чуть не задохнулся вновь, только на этот раз от возмущения. А потом, естественно, решил сыграть в самостоятельность: проигнорировав протянутую руку, взял салфетку из салфетницы. Эван, не поведя и бровью, принял прежнюю позу, думая о том, что показал себя в этой ситуации с лучшей стороны. А Снейп волен и дальше рыть себе яму своими плебейскими манерами.

— Если хочешь, могу отдать тебе выпуск, как дочитаю, — предложил Эван, наблюдая, как Снейп, вытирая губы, резко встаёт из-за стола, напрочь позабыв о едва начатом завтраке.

— Ты ещё мне свои поношенные носки предложи, — выплюнул Снейп. И, уже развернувшись и, видимо, полагая, что это делает людей недосягаемыми для его желчи, добавил: — Кретин.

— Полукровка, — скривил губы Уилл, глядя, как виновник их утреннего веселья спешно покидает зал.

— Полукровка, — с ничего не значащей улыбкой согласился Эван, возвращая своё внимание к газете, но теперь переключаясь на статью о новых правках в министерских законах. И только предательски расползшиеся шире положенного — но недостаточно для того, чтобы выставлять его идиотом, если он вообще мог выглядеть как идиот, — губы напоминали о случившемся. О чём-то интересном. Об очередной партии, не влияющей на результаты турнира, но доставившей несравнимое удовольствие.

В воздухе витало напряжение: студенты шептались, обсуждая прочитанное на первой странице самой популярной в магической Британии газеты. Но вскоре и это напряжение развеялось. Несчастья лишали душевного равновесия, но от них легко было оправиться, когда горе не касалось тебя или близкого знакомого, когда казалось абстрактным и далёким, выдуманной кем-то сценой из страшной книжки. А ещё легче было оправиться, когда всего через час обещал начаться первый в этом году матч по квиддичу.

Гриффиндорцы и пуффендуйцы — именно их команды должны были сразиться сегодня на поле — уже через минут семь оживлённо гомонили, позабыв о прочитанном, казалось, совершенно. Шумели они даже больше обычного, хотя ещё вчера Эван мог бы поклясться, что такое просто невозможно. Находиться в Большом зале с каждой минутой становилось всё невыносимее, и единственное, что спасало Эвана, — в непосредственной близости от него люди ещё сохраняли благоразумие.

От основной массы шумных студентов детей Салазара отделял стол более спокойных — разумеется, в дни, когда научные журналы не выпускали скандальных статей о безумных открытиях, а сейчас был не такой, — когтевранцев. Сами же слизеринцы всегда вели себя сдержанно, предпочитали во время приёма пищи есть, и лишь изредка шепотки проносились по стройным рядам. Сегодня не стало исключением, и приближающийся матч не являлся ни по-, ни противопоказанием к этому. Им было всё равно. Первый матч в сезоне практически ни на что не влиял, и они прекрасно это понимали. Тем более команда Слизерина к делу не имела никакого отношения. Так и зачем зря сотрясать воздух?

Снейп был в некоторой степени уникальным слизеринцем не в силу своей полукровности, хотя студентов с запятнанной родословной на Слизерине и вправду можно было по пальцам пересчитать. Он также принадлежал к меньшинству тех, кто не гнушался тратить своё свободное время в компании учеников с других факультетов. Вообще Снейп, похоже, не понимал, как полезно поддерживать хотя бы нейтральные отношения с большинством. И совершенно не умел выбирать себе правильную компанию.

Так вот, слизеринцы в большинстве своём не имели тесных связей с остальными студентами, и потому их практически не заботил результат столкновения ало-золотых и черно-желтых. Они приучены были во всём искать выгоду для себя, это проявлялось даже сегодня: Эйвери и Мальсибер с самого утра организовали ставки. Впрочем, вряд ли их улов обещал быть большим: мало кто станет ставить на столь незначительную игру.

Тем не менее Эйдан и Малкольм сидели за столом с вполне довольными улыбками. Когда же Эван думал уже отправляться наружу, чтобы немного пройтись перед матчем, его на выходе из зала поймал поднявшийся следом из-за стола Мальсибер.

— Хочу поговорить.

Эван повернулся к нему, отметил, что и Эйдан прибился к их зародившейся компании и тоже смотрит на него выжидательно. Кивнул.

Они свернули в пустой сейчас кабинет. Эван вызвал Гоменум Ревелио, и проверка ничего не показала. Заглушающее ставить он пока не стал: не факт, что дело серьёзное. Это же Малкольм.

Ошибся. Мальсибер вытащил из сумки свернутый в трубку «Ежедневный пророк». Не разворачивая, поднял его на уровень головы и чуть помахал газетой словно дубинкой.

— Что думаешь об этом? — спросил он.

— Думаю, что ты безалаберно относишься к вещам, — хмыкнул Эван.

— Розье, не строй из себя Снейпа, ты прекрасно понимаешь, о чём Малк, — встрял Эйвери.

У Эвана в голове мелькнула странная мысль о том, что даже со стороны Эйдана самонадеянно завуалированно называть Снейпа идиотом. Во-первых, кем-кем, а идиотом их общий сокурсник не был. Во-вторых, он имел пренеприятный талант: знать слишком много. Даже такие мелочи, как то, что о нём говорят за спиной.

Эван, давая себе время обдумать ответ, наложил на помещение несколько заглушающих.

— Рад, Малкольм, что ты догадался, что подобное стоит обсуждать в более уединённой обстановке, чем та, что царит в Большом зале. Даже за нашим столом. Что касается моего мнения… Я бы сказал, что это интересно.

— Какое откровение! — закатил глаза Эйвери.

— А я думаю, что нам тоже надо действовать! — высказался Малкольм.

Уилл переглянулся с Эйданом, и они одновременно кивнули, демонстрируя согласие с Мальсибером. Эван почувствовал, как брови невольно ползут вверх — лишь едва, но всё же…

— Например? — поинтересовался он.

— Грязнокровки смеют считать себя равными нам, — вступил Уилл со своей привычной песней. Он, похоже, узнал об идеях сокурсников не раньше самого Эвана, но уже был обеими руками за. — Они забывают, кем являются на самом деле. Пора бы напомнить.

— Это уже ни в какие ворота, — согласился Эйдан. — Борзеют с каждым днём. Мы должны показать им их место.

— И что конкретное вы придумали? — Эвану было почти любопытно.

— В том-то и проблема, что пока ничего! — скривился Малкольм. — Вернее, есть пара мыслей, но мы решили посоветоваться с тобой. На всякий случай. Вдруг что предложишь.

Эван мог бы сказать, что это было с их стороны умно. Если люди не умеют думать — они должны обращаться к тому, кому в этом плане повезло больше. В который раз Эван убеждался, что все эти годы трудился не зря, вбил же в их пустые головы это!

К нему обращались уже не в первый раз, он знал о планах сокурсников практически всё, а иногда, как сегодня, — даже их планами управлял. Это было удобно и очень, очень полезно.

А ещё был Снейп, которому более чем хватало собственных мозгов и который не делился с ним ничем. Ни своими талантами, ни мыслями, ни знаниями. По крайней мере бесплатно. Это откровенно бесило.

Отбросив мысленным Экспульсо назойливые мысли о полукровке, Эван сконцентрировался на задаче и, в первую очередь, её проблемах.

Парни хотели выпустить пар. Это было почти естественно. Прошло уже больше месяца с начала учёбы, а на всех троих коридорных стычек насчитывалось максимум пять. По крайней мере, насколько Эвану было известно. Да и дуэльный клуб собирался лишь пару раз…

Разгорячённые впечатляющей историей о погроме, описанном в «Пророке», и наверняка раздосадованные, что нельзя эту историю услышать от действующих лиц, — а такие знакомые, или, вернее сказать, родные, имелись у каждого, — они сейчас были способны на многое.

Жаль, посмотреть на это «многое» не удастся: слишком страшили возможные последствия для факультета. Ведь теперь у директора был аврор на побегушках.

Баллы… Баллы, если эти глупцы потеряют слишком много, вернёт Слизнорт. Не явно, но… довольно быстро. Щедро — даже слишком щедро — отсыплет тому же Снейпу. Или самому Эвану.

Что касается того, чтобы не переборщить… Тут нужно было хорошо подумать. Вылететь из школы не так сложно, как может казаться, особенно если ты слизеринец, а директор — Дамблдор.

Да, рода Эйвери, Мальсибер и Уилкис будут прикрывать своих наследников до последнего, но следовало не исключать и самого страшного варианта.

Не то чтобы Эвана сильно заботило, какую беду накликают на свои головы ведомые не чуждыми в некоторой степени и ему самому понятиями о справедливости и жаждой активной деятельности в этом направлении сокурсники, но всё-таки они могли бы ещё послужить ему в оставшиеся три года в Хогвартсе. И, что вероятно, и позже. У него были грандиозные планы на ближайшие пять лет. И в целом на жизнь.

Что ж, если учесть всё…

Эван наклонился и шёпотом озвучил на ухо стоящему ближе всего к нему Уиллу зародившийся в голове план. Тот, когда он отстранился, расплылся в широкой предвкушающей ухмылке. Эван передал эстафету. Он любил делать так: подсознательно переносить бо́льшую часть ответственности на плечи других. Естественно, Эйдан и Малкольм, да и сам Уилл прекрасно будут помнить, кто всё придумал. Но в первую очередь они все вспомнят, что говорил Уилл. Мелочь, но в некоторых случаях она имела колоссальное значение.

Эван облокотился на стену, наблюдая, как Уилкис передаёт его гениальную идею Эйдану и Малкольму и как их глаза загораются… не восхищением, но чем-то отдалённо его напоминающим.

— Джентльмены! — надевая свою привычную маску, окликнул он сокурсников, когда они повернулись, чтобы уйти. Те оглянулись на него. — Надеюсь, вы помните, что в любой ситуации можете ко мне обратиться как к старосте. Но также прекрасно понимаете, что в помощи в этом конкретном вопросе я вам официально отказал.

Малкольм и Уилл, пребывая в воодушевлении, кивнули, всё ещё с совершенно счастливыми улыбками на губах. Эйдан чуть прищурился, сморщился, но всё же склонил голову набок — жест невольного согласия. Эйвери был не так прост.

— Отлично, — прокомментировал Эван, нейтрализовал заглушающие и первым вышел из кабинета, направляясь к квиддичному полю. К людям. В толпу, чтобы там и затеряться.

Ему нужно было посмотреть игру, проанализировать новые позиции в командах Гриффиндора и Пуффендуя, в идеале — сразу понять все их сильные и слабые стороны. Чтобы во время собственной игры быть во всеоружии.

Вероятно, главное событие сегодняшнего дня — постановку одной из многочисленных сценок, в которых он выступал режиссёром, — ему придётся пропустить. Не может же такой идеальный староста, как он, безучастно наблюдать измывательства над студентами! Даже если эти самые студенты — грязнокровки. Даже если старосте на самом деле наблюдаемое до безумия нравится.

Пришлось бы вступиться, а в этом есть свой риск. Парни могут не выдержать такого откровенного лицемерия и начать говорить тогда, когда следовало бы промолчать. Не то чтобы у него имелись причины опасаться за свою репутацию, но посеять сомнения в сердца людей было совсем не сложно.

К тому же ситуация вообще стала бы безвыходной. Снять с Эйвери, Мальсибера и Уиллкиса много баллов — значит стать врагом для своих. А мало — для всех остальных. И Эван даже не знал, что хуже.

На дни словно кто-то наложил ускоряющее. К слову, некоторых особенно безумных когтевранцев-третьекурсников, в тщетных надеждах успеть всё использовавших эти чары на себе, уже продержали на двухдневной изоляции и выпустили из Больничного крыла. По крайней мере, так знала Лили.

Она, ценой нескольких недель недосыпа и вызванной этим повышенной раздражительности на протяжении этого периода, всё же приспособилась к учебной жизни. И та снова начала приносить ей огромное удовольствие. Вкусные завтраки, доступная целыми сутками магия, общение с подругами, их весёлые шутки, редкие встречи с Севом, его привычная ворчливость и редкие улыбки… Что ещё нужно для счастья? Разве что ответы на безрезультатно отправляемые к Петунье письма…

Неделю назад был первый за этот год поход в Хогсмид, и, Мерлин, Лили готова была назвать его лучшим! Если не брать в расчёт самый первый — тот был просто незабываем и незатмеваем.

Втроём с девчонками они обошли половину волшебных лавочек, обновили гардероб. Марлин пофыркала над их с Бекки счастливыми улыбками, появившимися после посещения хогсмидского филиала «Зелий Пипина». Потом они накупили сладостей, договорились с Памелой и Мэри и устроили ночную вечеринку: болтали о всякой ерунде, играли в настольные игры, объедались вкусняшками, много-много смеялись, зачитывали моменты из любимых книг; в это время не увлечённые чтением Марлин и Памела о чём-то шушукались в углу и кидали на них насмешливые взгляды. А потом Мэри и Памела уговорили их погадать. Лили не соглашалась, пока девочки не объяснили, что это им нужно для домашнего задания.

На третьем курсе Лили думала попробовать себя в прорицаниях, но в итоге — нельзя исключать, что под влиянием бесчисленных ядовитых реплик Сева на этот счёт, — отказалась от этой затеи. Здоровое опасение перевешивало в ней любопытство.

Время всегда казалось чем-то хрупким, чем-то, что будет целее, если его не трогать. И, вероятно, это ей не только казалось. Гадание оказалось далеко не весёлым развлечением.

Памела и Мэри задернули тяжёлые шторы, зажгли ароматические свечи, по комнате растёкся дурманящий аромат каких-то трав; Бекки наверняка могла бы определить их все, но Лили тогда не спросила. Словно карты из колоды, на стол каждой из них в лицо полетело обещание страшных бед. Ребекке досталась «Пятёрка Мячей», Марлин — «Тройка» их же⁽¹⁾. Лили получила «Башню». Сами же девочки вытягивать карту отказались, сославшись на то, что делали это уже тысячу раз и вообще они сегодня предсказывают и им нельзя. Когда же Памела и Мэри наперебой стали расшифровывать таинственные намёки судьбы, у Лили похолодели пальцы. Ей сулили перемены. Внезапные, радикальные, болезненные. Просто замечательно, только этого не хватало для полного счастья!

Марлин и Бекки тоже идею не оценили, и в итоге все скоропостижно переключились на другие занятия, так что вечеринка прошла очень даже хорошо. И всё же Лили, лёжа в кровати, долго ещё не могла уснуть, прокручивая в голове впечатавшиеся в самую душу слова.

Кризис. Озарение. Освобождение. Петунья.

Лили не верила картам, тем более Памела и Мэри заявляли, что это один из самых неточных видов гадания, особенно по всего одной, но…

Походило на правду. Лили знала, что всё к этому движется, и всё же осознание было горьким. Какое освобождение?! Да если они поссорятся с Туни, она… она… она не сможет ни спать, ни есть!

Беспокойные мысли рваными обрывками, закружившимися в вихре, носились в её голове где-то часов до четырёх утра, а потом унесли Лили в такой же беспокойный отрывочный сон.

А после она и не вспоминала так взволновавшие сперва слова. Первая половина воскресенья ушла на сон. Вторая — на выполнение домашних заданий. Потом началась очередная учебная неделя, которая пролетела незаметно: скоро календарь снова гласил: «Суббота». Вдвоём с Бекки — Марлин с самого раннего утра помчалась готовиться к матчу — они спешили к квиддичному полю, и, что было для них редкостью, в абсолютном молчании. Ребекка сегодня не была настроена на разговор: с самого завтрака она хмурилась и молчала, а в ответ на расспросы огрызалась. Лили не наседала на подругу: та иногда впадала в меланхоличное настроение, и в такие моменты не стоило и пытаться её развеселить — сделала бы только хуже. Такие выводы Лили сделала уже давно, так что она старалась соответствовать: молчать и не слишком светиться.

Хотя у неё самой было прекрасное настроение. Лили выспалась, сделала обычную свою зарядку, неспешно собралась и столь же неспешно позавтракала. Статья из «Пророка» немного подпортила ей настроение, но Лили постаралась не забивать голову. Сегодня всю энергию следовало направить на поддержку Марлин на игре. Да и вообще всей их сборной.

Лили с наслаждением вдыхала с детства нравящийся ей аромат свежего, влажного воздуха после дождя, встречала улыбкой каждый редкий лучик солнышка, пробивающийся сквозь туманную пелену туч.

Она не была фанаткой квиддича. Или не такой фанаткой, как на первом курсе. Тогда Лили действительно восхищалась. Мечтала и сама играть… Больше всего мечтала летать…

Надежды разбились о реальность раздражающе быстро. Она не преуспела на уроках полётов. Видимо, мётлы не любили волшебников из Коукворта. У Сева метла вообще относилась к нему прямо как он сам — к людям. Он велел ей: «Вверх!» — она убегала по газону, словно ножками обзавелась. Разозлившись, Сев насильно помещал метлу между ног — та его скидывала, и лишь чудом ему удавалось не свернуть себе шею.

Саму Лили метлы слушались лучше, но… Поднимались они с земли с такой же скоростью, как Лили тогда — по утрам. А у неё тогда уходила на это вечность… Когда же Лили садилась на метлу, та двигалась как картинки в телевизоре в дни, когда у районных электриков что-то барахлило — дергалась и останавливалась, и Лили могла лишь беспомощно обнимать древко, только и молясь, как бы не обогнать метлу в момент обстановки. В свои семь лет Лили однажды перелетела через руль на велосипеде и разбила себе подбородок. На том месте остался памятный шрам, и Лили вечно он раздражал, казался заметным. Перестала так уж загоняться по этому поводу она, только когда во время очередной встречи у неё дома летом после второго курса Сев, заметив её кривляния перед ручным зеркалом, съязвил, что этот шрам на подбородке будет виден, только когда Лили обзаведется вторым. Фраза была откровенно грубой, но ей стало легче.

Мечта посмотреть на мир с высоты птичьего полёта себя ещё не изжила, но Лили довольствовалась путешествиями с семьёй на самолёте и завораживающими видами из окон башен Хогвартса.

Трибуны были забиты так, что Лили спустя десять минут безуспешных поисков уже отчаялась найти свободные места, как вдруг вокруг её талии обвились маленькие ручки и под боком радостно заверещали:

— Лили! Лили! Лили!

— Привет, Грейс, — улыбнулась Лили, мягко проводя ладонью по светлым кудряшкам девочки. — Как дела?

— Всё отлично! Я ждала эту игру всё это время! Ты же помнишь, что в следующем году я точно-точно стану капитаном команды Гриффиндора?

Лили встретилась взглядом с Ребеккой и порадовалась проступившим на лице подруги живым эмоциям: брови Бекки взлетели в разы быстрее школьных мётел по её, Лили, приказу.

— Помню, Грейс, обязательно станешь, — рассмеялась Лили.

— А у меня для тебя сюрприз! — воодушевленно воскликнула девочка, отпрыгивая назад. Глаза её хитро блестели: малышка явно была довольна тем, что знает что-то не известное её старосте.

— О… — удивилась Лили. Такой опыт был для неё новым. — И что же это?

— Мы заняли тебе место! Рядом с нами!

Лили быстро стрельнула взглядом на Бекки и увидела, как та выразительно закатила глаза: перспектива сидеть с малышами не прельщала её.

— Эм… — смущенно начала Лили, — спасибо, но я сегодня не одна…

— На твою подругу места тоже хватит. — Грейс безапелляционно схватила Лили за три пальца — ладонь обхватить ей бы не удалось — и потянула за собой. Лили виновато улыбнулась Ребекке и пошла за девочкой.

Места первокурсники заняли едва ли не самые лучшие. Лили даже представить боялась, как давно они торчат на трибунах. Может, и завтрак пропустили…

Усиленный Сонорусом голос Саймона Чаттерджи, извечного комментатора матчей, а в остальное время просто приятного и харизматичного парня, разнёсся по полю. Пара минут — и четырнадцать мётел взмыли в воздух. Двое из игравших держались робко, явно смущённые обращённым на них вниманием всей школы: новый загонщик Гриффиндора — третьекурсник Барнаби Маллет и ловец Пуффендуя Эллиот Уэбб.

Марлин сегодня блистала, за весь матч она забила целых четыре гола. Но важно было не это, а то, что она постоянно перехватывала квоффл у пуффендуйцев и передавала его своим.

После каждого удачного манёвра Лили подпрыгивала и хлопала как можно громче, отбивая ладони так, что те краснели. Естественно, радовалась она и успехам других своих софакультетников, и удачным ходам знакомых «барсуков», хотя сидящие по бокам гриффиндорцы в эти моменты осуждающе на неё косились, а иногда даже шикали. Лили позволила себе сегодня игнорировать людей. К середине матча ладони болели, но её восторги были несравнимы с радостью первачков. Их глаза горели, они сопровождали каждое действие на поле визгом, смехом, охами, ахами, иногда — разочарованными стонами… Во второй половине матча, когда Гриффиндор вышел в значительный плюс, началось нечто странное.

Джеймс Поттер принялся летать прямо над трибунами, близко-близко, рискуя свесить ногу чуть ниже и неосторожно снести кому-нибудь голову тяжёлым ботинком. Но Лили было бы всё равно на его бесшабашные выходки: у Поттера был талант ходить по грани, но не пересекать её, и за сохранность черепушек сидящих на трибунах, наверное, можно было не переживать. Было бы всё равно, но он начал ещё и говорить. И не с кем-то ещё, а, Мерлин, именно с ней. Он бросал ей глупые комплименты, не менее глупые фразы о том, что её поддержка для него бесценна. Надо ли говорить, что Лили резко перехотела эту поддержку оказывать?

Когда же этот нахал прямо посреди матча подлетел к месту, где она сидела, остановился и резко свесился с метлы, повиснув вниз головой, как мартышка на ветке, и спросив, подарит ли она ему поцелуй на удачу, Лили отчаянно захотела дать ему пощёчину. Не успела: подлетел капитан команды — семикурсник Элдред Торн, занимавший позицию загонщика, — и пообещал дубинкой отбить Поттеру голову. Обнаглевший охотник отправился выполнять свой долг.

Лили не знала, почему Поттер над ней издевается. Было предположение — обозлился на неё за позавчерашний выговор. Но разве могла она промолчать, когда Мародёры стали кидаться заклинаниями подножки прямо в гостиной и к ней подбежали с жалобами двое первокурсников?

Лили отчаянно хотелось, чтобы это прекратилось, и единственное, что мешало этому желанию перерасти в жажду убийства Поттера, — характерная ей мягкость характера и то, как восторженно реагировали на выкрутасы парня первокурсники. Они были по-настоящему счастливы тем, что игрок — особенно такой хороший — подлетает к ним настолько близко.

Безалаберность Поттера, на удивление, не сыграла с ним злой шутки. Вудкрофт поймал снитч на сто четвёртой минуте игры, и ало-золотые трибуны взорвались возбуждённым рёвом. Лили похлопала с полминуты, но, не рискуя задерживаться дольше необходимо, поспешила покинуть поле. Поздравить Марлин она может и лично, не боясь, что Поттер вновь возомнит себя комиком, а её — главной темой для шуток.

До раздевалок они с Ребеккой добрались в считаные минуты. Та шла с улыбкой, но та казалась какой-то искусственной и вымученной, словно её что-то тяготило до сих пор. Взгляд был направлен куда-то внутрь, в глазах стояла тоска. Лили хотела помочь, но знала, что ей не будет позволено это сделать.

Марлин, заметив их издалека, подлетела к ним — в прямом смысле. На ходу с прыгнув с метлы, она через мгновение уже заключила их в объятия.

— Ты была великолепна! — искренне похвалила Лили.

— Заслуженная победа.

Отстранившись, Марлин исполнила шутливый поклон, на губах её играла совершенно счастливая улыбка.

Они минут десять обсуждали самые волнующие моменты игры, и тут Марлин повернулась к Лили:

— Слушай, Лилс, я без понятия, что нашло на Поттера. Элдред с него сейчас просто шкуру спустит, пусть тот и забил раз семь…

— Восемь, — флегматично уточнила Бекки.

— Ну, значит, восемь! Это же не значит, что можно забыть про игру! А если бы этот… — Марлин запнулась, вспоминая фамилию нового игрока пуффендуйской команды, — Уэбб поймал снитч?

— Не поймал же…

— Да ладно, — отмахнулась Лили. — Я сама Поттеру устрою.

Марлин довольно усмехнулась.

— Верю в тебя, подруга. Ладно, подождите меня десять минут, я переоденусь…

Лили и Ребекка синхронно кивнули. Марлин вернулась в срок, красная даже больше, чем после матча, словно не в душ ходила, а просто окатилась кипятком.

Прерванное обсуждение продолжилось по пути к замку. Говорила в основном Марлин, а они с Бекки слушали, внимая, открывая для себя только что просмотренную игру с новой, в разы более интересной и захватывающей стороны. Рассказы Марлин о квиддиче Лили готова была слушать хоть целую вечность.

Хогвартс гудел обсуждениями матча. Студенты собирались в группы и оживлённо обсуждали игру, но собравшаяся в коридоре третьего этажа толпа насторожила Лили. Или встревожил полный злорадства голос, отразившийся от стен.

— А коленки-то как дрожат! — улюлюкал кто-то мерзко и злобно.

— Какие мы нервные!

— Сейчас зальёт слезами пол, а потом эльфам придётся эту грязь оттирать, — пожаловался ещё один недовольно.

— Я… Я не… Отстаньте…

Четвёртый голос, знакомый, но за четыре года так и не ставший родным. Голос Мэри Макдональд, её соседки по комнате, дрожащий от сдерживаемых рыданий. Голос, который она едва услышала.

— Что вы делаете?! — Лили бросилась вперёд и уже проталкивалась сквозь равнодушно глазеющую толпу, не думая, что говорит, не думая о так и не вытащенной из кармана мантии палочке, — только о том, что это неправильно, что так нельзя. — Отстаньте от неё сейчас же!

Один из парней обернулся, и Лили узнала Эйвери, на его лице которого промелькнуло удивление, быстро сменившееся наглой усмешкой.

— А, Эванс, — фыркнул он. — Малкольм, — обернулся он к одному из своих сподручных, — я уже дрожу от страха! Она же нам приказывает! «Властью старосты, данной мне директором, заклинаю вас!..»

Парни захохотали — громко, натужно, смех их эхом разлетелся по коридору. Некоторые из толпы также поддержали это нездоровое веселье.

Лили не смотрела на них, она видела лишь Мэри: такую всегда весёлую, иногда даже слишком, сейчас сотрясаемую крупной дрожью, с текущими по лицу ручьями слёз, стоящую к ней полубоком. И только она хотела броситься к ней, как Мальсибер направил на ту палочку. Произнёс незнакомое Лили заклинание, и луч — страшная смесь дымчато-серого и ядрёного фиолетового — полетел в бедную девушку.

Когда проклятие достигло цели, Мэри не сдвинулась с места, не покачнулась даже. Она, как в замедленной съёмке, повернула голову чуть влево, от Лили. Раздался оглушительный, в одно мгновение прошивший все внутренности Лили лезвием полувизг-полувскрик. А потом тело Мэри обмякло, колени подогнулись, и она с глухим стуком упала на холодный пол коридора. Слизеринцы в восторге загоготали пуще прежнего.

Толпа — то ли в порыве любопытства, то ли ведомая наконец проснувшейся совестью — синхронно сделала шаг вперёд. Лили опередила их всех. Не думая о том, что рискует собственным здоровьем, она бросилась к пострадавшей.

Остальной мир перестал существовать. Мэри была смертельно бледна, Лили дрожащими пальцами нащупала у неё под подбородком пульс — так, как когда-то давно научил её отец на всякий случай. Жилка пульсировала редко, но ровно. Когда Лили наконец сумела отвести глаза от белого лица, взгляд её упал на до того не видную ей руку Мэри. Та уже сняла с себя мантию и сейчас была в одной футболке, что оставляло кожу рук полностью открытой.

Лили почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Пальцы Мэри… Мерлин, её пальцы… Они почернели, обуглились. Кожа на них на глазах лопалась, словно под ней что-то копошилось, словно там завелись червяки, словно они прорывали — прогрызали — себе норы, стремясь выбраться наружу. Тьма расползалась стремительно, на глазах поднималась всё выше, и Лили через мгновение увидела, что страшная зараза достигла локтя.

Она смотрела — и не представляла, что делать, как помочь. В голове вертелась пара рецептов зелий, которые могли бы если не спасти руку, то хотя бы запечатать проклятие в ней, если оно было не слишком серьёзным, они с Севом о таком когда-то читали… Но у неё не было зелья. И Сева не было тоже, хотя он бы наверняка помог, придумал бы что-то, он же столько всего знает… Её собственные таланты в сфере целительства ограничивались жалким Эпискей.

Слизеринцы что-то кричали ей, возмущенно роптала толпа, но Лили их не слышала. Все только и могли, что чесать языками, но никто — никто! — не шёл на помощь. И она сама, сколь бы ни хотела спасти, была бессильна. А проклятие уже достигло рукава, забралось под футболку, и Лили чувствовала, как слёзы собираются на ресницах — может, только чтобы не дать ей увидеть, как подкожные черви изроют молодое лицо.

Лили не слышала также, как в круг ворвалась Ребекка, не видела, как подруга воинственно приставила к подбородку Мальсибера палочку, не слышала её страшных угроз. Не видела и того, как с удивительной для человека с протезом скоростью преодолел коридор как из земли выросший профессор Грюм, не слышала, как он по-звериному рявкнул на слизеринцев, как разогнал толпу зевак.

— Эванс, — чьи-то сильные руки до боли вцепились Лили в плечи, резко поднимая её на дрожащие ноги. Она даже не вскрикнула, лишь сильнее вцепилась в плечи лежащей без сознания — или безжизненно — сокурсницы, не думая о скрываемой тканью гнили в тех местах, в которых держала её обмякшее тело. Не думая о том, что это проклятие может перекинуться и на неё. — Эванс, отпусти, — повторил голос грубо, и её встряхнули. И так слабые, пальцы Лили разжались. Хорошо, что она и не успела поднять Мэри — или то, что от неё осталось, — высоко над полом…

Она не понимала, что от неё хотят, почему ей не дают быть хотя бы рядом… Кто-то, более осторожный, но твёрдый и надёжный, перехватил её. Лили почувствовала аромат духов — полынь, ветивер, скошенная трава — и поняла: Бекки.

Профессор Грюм — именно он оторвал её от Мэри — склонился над пострадавшей и тут же выпрямился, занося палочку. У Лили возникло какое-то инстинктивное желание если не выбить артефакт из его рук, то заслонить Мэри собой, и она бы обязательно исполнила бы своё намерение, держи её ноги.

Профессор произнёс простую Финиту, и… помогло. Небольшая рябь на мгновение исказила страшную картину, по ней прошла волна, словно магия не желала сдаваться сразу, и вдруг… Кожа стала чистой. Здоровой. Без следа травм.

Наверное, Лили должна была почувствовать облегчение. Но она ощущала только то, как стремительно и безвозвратно воздух покидает лёгкие, как уходит из под ног земля, как её сердце заходится в барабанном соло. Ей казалось, что скоро музыкант не выдержит бешеного ритма и бросит палочки. Может быть, даже навсегда.

— Лили. — Голос подруги звучал сдавленно. Похоже, даже такую всегда уравновешенную Ребекку ситуация выбила из колеи, и она тоже не могла до конца поверить, что всё обошлось. Тем не менее она уже успокаивала её, Лили. — Всё хорошо.

Откуда-то сбоку раздался голос Марлин: подруга трансфигурировала прямо из воздуха стакан и наполнила его водой. Протянула Лили. Та выпила, стараясь не захлебнуться и выровнять дыхание.

Профессор Грюм тем временем привёл в сознание Мэри: та похоже, всего лишь упала в обморок от испуга. Что ж, Лили в этом свою соседку по комнате прекрасно понимала: сама была недалека от того же.

Памела бросилась к ошарашенной Мэри. Причём бледны лучшие подруги были одинаково.

— Отведи её в Больничное крыло, — приказал профессор Памеле. Заметив, как та побелела ещё сильнее, он добавил: — Ей всего лишь нужно успокоительное. Верно, мисс Макдональд?

— Да, н-наверное, — слабо выдохнула Мэри, но смотрела она не на Грюма, а ему за спину, туда, где стояла, ожидая своей участи, компания слизеринцев.

Глаза Мэри вновь наполнились слезами. Вернулась и дрожь. Памела подхватила подругу под локоть и быстро увела её. Лили не дышала, пока всхлипы не затихли полностью.

Профессор повернулся к слизеринцам. Те стояли в одинаковых позах, излучающих одно высокомерие: скрещенные на груди руки, устремлённые в потолок взгляды, полные нарочитого интереса. У нормальных людей под взглядом Грюма дрожали колени — эти же либо не боялись, либо мастерски свой страх скрывали. Впрочем, Лили больше никогда не сможет считать этих троих нормальными.

— Мальсибер, Эйвери, Уилкис. — Голос Грюма был тихим, но в тишине коридора звучал страшно. — Вы хоть понимаете, что только что натворили?

Мальсибер пожал плечами, и его губы расплылись в беззаботной, довольной, почти блаженной улыбке.

— Мы просто пошутили, профессор. Неудачно, наверное. Но мы же не знали, что у неё такие слабые нервы.

— Пошутили, — повторил Грюм, шагнув к нему, и Малкольм, несмотря на всю свою браваду, заметно напрягся. — Вы направили палочку на девушку, наложили на неё заклинание, от которого она потеряла сознание, и называете это шуткой?

— Это была всего лишь иллюзия, сэр, — встрял Эйвери, и его голос звучал нарочито скучающе, словно он объяснял очевидное неразумному ребёнку. — Простая иллюзия. Сама виновата, что такая впечатлительная.

— Грязнокровки вообще не умеют контролировать свои эмоции, — вставил Уилкис с такой убеждённостью, словно это была неопровержимая истина. — Она сама себе навредила больше, чем мы ей.

— Иллюзия, которая вызвала у неё обморок. — Грюм не повышал голос. — Иллюзия, которая заставила вашу сокурсницу думать, что она умирает. Вы хоть представляете, что с ней сейчас? Что с ней будет в ближайшие дни?

Выражение лица всех троих ясно демонстрировало, насколько их это заботит. Вернее, насколько не заботит.

— Ну, может, теперь будет осторожнее. — Уилкис усмехнулся, и его узкое лицо исказила гримаса превосходства. — Авось что-нибудь поймёт. Например, где её место.

Грюм смотрел на него долго. Уилкис выдержал тяжёлый взгляд. Старый аврор медленно кивнул, словно отмечая что-то для себя.

— Вы трое, — сказал он почти спокойно, — вы, видимо, считаете себя очень умными. Очень хитрыми. Очень… неуязвимыми. — Грюм взял паузу, давая словам осесть. — Но я видел десятки таких, как вы. Знаете, чем они все кончили?

Мальсибер открыл рот, чтобы что-то ответить, что-то наверняка высокомерное и язвительное, но Эйвери едва заметно качнул головой. Мальсибер тут же захлопнул рот. На лице не проступило и тени раскаяния — только досада, что их «веселье» прервали.

— Я снимаю со Слизерина по пятьдесят баллов за каждого. И вы будете ходить на отработки к мистеру Принглу каждую субботу до самого Рождества.

— Но, профессор! — не выдержал Эйдан. — Это же…

— Несправедливо? — перебил Грюм, и его обычный глаз опасно сверкнул. — Вы правы. Несправедливо. Будь я в полной власти, ваше пребывание в компании мистера Прингла принесло бы вам больше пользы.

Слизеринцы переглянулись. Угрозы профессора их, похоже, наконец проняли: Прингл действительно иногда применял физические наказания.

Эйвери первым развернулся и зашагал прочь, не дождавшись позволения.

— Мы поняли, профессор, — бросил он через плечо.

— Уверен, что нет, — выплюнул Грюм ему в спину.

Мальсибер, проходя мимо оставшихся в коридоре гриффиндорок, задержался на мгновение. Его взгляд мазнул по лицу Лили, по мокрым дорожкам слёз, задержался на дрожащих губах. Он ухмыльнулся.

— Передавай привет своей подружке, Эванс, — сказал он, и в его голосе было столько самодовольства, что Лили передёрнуло, — что мы с ней ещё повеселимся. А может, с тобой. — Он нарочито медленно провёл языком по губам, окидывая её оценивающим взглядом сверху вниз. Лили подумала, что она сейчас либо умрёт от сковавшего все внутренности иррационального страха, либо её стошнит. Прямо на начищенную мантию этого урода.

Мальсибер хохотнул, очевидно догадываясь о её состоянии, довольный произведенным эффектом, переглянулся с остановившимся было у поворота Эйвери, догнал его, и они пошли уже плечом к плечу. Уилкис, слегка задержавшись, бросил на Лили короткий пренебрежительный взгляд, и на его губах застыла кривая усмешка.

Лили смотрела им вслед и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое, тяжёлое. Они уходили с гордо поднятыми головами, и это было совершенно неправильно.

Ей казалось, что хуже уже просто не может быть, но уже через несколько мгновений Лили суждено было понять, как она ошибалась. Профессор Грюм повернулся прямо к ней.

— Мисс Эванс, ваше неравнодушие похвально, но в сочетании с абсолютным бездействием бесполезно. В реальной ситуации ваш смелый, но совершенно безрассудный поступок стал бы причиной не одной смерти.

Лили понимала, что профессор говорит правильные вещи: она последние минуты мысленно кляла себя теми же словами. И всё же в горле встал ком, по щекам градом посыпались маленькие льдинки.

Лили ненавидела плакать, не позволяла себе делать этого на людях, но сейчас не могла сдержать слёз. Ей казалось, будто она сегодня увидела смерть. Или по крайней мере достаточно отчётливо её себе представила. Что-то внутри рвалось, оставляя болезненные царапины на самом её естестве, а на обычно таком твёрдом фундаменте её душевного покоя уродливой сеткой расползались трещины.

Этот день начался ослепляюще хорошо, но сейчас Лили мечтала, чтобы он поскорее закончился, пусть и обречённо понимала, что в спальне, на пуховой подушке, под мягким одеялом, всегда дарующим тепло и покой, сегодня её будут ждать кошмары.

1) Автор приводит известную ему трактовку и не исключает существование иных.

Основные значения «Пятёрки Мечей» — конфликт и победа «любой ценой», уход от конфликта, склонность к эгоизму и манипуляциям во имя цели или встреча с человеком с такими склонностями, предзнаменование поражения и унижения.

«Тройка Мечей» — очищение через боль, разрыв (с людьми или иллюзиями ) и разделение, эмоциональная боль, горькая, нежеланная правда.

Вернуться к тексту