Под знаменем Льва (гет)

Лютный переулок не спал даже в три часа ночи. Гарри стоял в центре полуразрушенного подвала, скрытого под фундаментом лавки горбуна-лавочника. Пахло потом, сыростью и магией. Третий час он заставлял новобранцев «Союза» повторять до автоматизма одно и то же движение: блок, обезоруживающий жест, короткая серия подавляющих чар.

​Перед ним выстроились два десятка человек. Выпускники Хогвартса, осознавшие, что их таланты в Министерстве никому не нужны, стояли плечом к плечу с обитателями Лютного, которых система просто выбросила за борт. Рядом — молодые оборотни, не нашедшие места в жизни даже после окончания школы.

​Гарри учил их не убивать — лишь устранять угрозу.

​— Меньше пафоса, больше эффективности! — он прошел вдоль строя, поправляя стойку одного из подростков. — Вы пришли сюда не для того, чтобы сдать заклинания на «превосходно», — голос Гарри был холодным, лишенным юношеской мягкости. — Здесь вы учитесь выживать. Нет времени для благородства, когда аврор направит на вас палочку. Вы должны двигаться быстрее их мыслей.

​Он взмахнул палочкой, и один из добровольцев, крупный парень с лицом, испещренным шрамами от когтей, вылетел из строя, сбитый с ног мощным ударом.

​— Не расслабляться, я сказал!

​Гарри был полностью сосредоточен. В его глазах не было ненависти — только ледяная, хирургическая точность, унаследованная от отчима. Он строил боевую единицу, способную сломать хребет министерскому порядку.

​Прошлой ночью их группа совершила первый по-настоящему серьезный налет. Это не была потасовка в Лютном, а четко скоординированная операция. Они проникли на склад ингредиентов, принадлежавший одному из поставщиков Снейпа. Действовали тихо: пара парализующих проклятий, профессионально взломанные сейфы и полная экспроприация запасов.

​Когда Гарри стоял на крыше соседнего дома, наблюдая, как его отряд уходит в тень, он чувствовал не страх или волнение, а странное спокойствие. Он не был героем, который спасает мир. Скорее хирургом, который решил вырезать опухоль, даже если для этого придется пролить кровь.

​Он вспомнил лицо отчима за ужином. Снейп видел его насквозь. Гарри понимал, что скоро ему придется столкнуться с ним не за столом, а на поле боя. И, вопреки ожиданиям, не чувствовал страха. Только холодную готовность.

​В другом конце подземелья, в тесном кабинете, заваленном картами и отчетными ведомостями, Рон Уизли заканчивал подсчет добычи.

​Налет на склад зелий прошел гладко: охрану просто выключили, как сломанные куклы. Обошлось без трупов, и это было хорошо — иначе пришлось бы объясняться с этими чистоплюями. Рон неприязненно покосился в сторону двери, за которой тренировал своих солдат Гарри. Его бесило это благородное спокойствие Поттера: вечно в белом, вечно правильный... Гарри забывал простую истину: нельзя пожарить яичницу, не разбив яиц. Мир не меняется чтением прокламаций и честными дуэлями, он меняется грязной, тяжелой работой, которую Рон теперь тянул на себе.

​Он запустил пальцы в гору золота, чувствуя, как прохладные монеты скользят по коже. Рон никогда не жил впроголодь, но столько галеонов разом в руках не держал никогда — это было состояние, способное купить половину Лютного.

​В глубине ящика, завернутое в грубую мешковину, лежало тонкое, изящное ожерелье, конфискованное при недавнем налете на поместье Ноттов. Оно было великолепным — холодное серебро, переплетенное с редкими лунными камнями. Рон планировал подарить его Гермионе.

​Он криво усмехнулся своим мыслям. Гермиона... Эта «чистоплюйка» Грейнджер. Она вечно смотрела на него так, словно он был досадным пятном на её безупречном революционном полотне. Не принимала его знаков внимания, задирала нос, когда он пытался подобраться ближе. Всё грезила о высоких целях и демократическом равенстве, не замечая, что реальная власть заключается не в манифестах, а в таких вот трофеях, как это ожерелье.

​«Ты хочешь изменить мир, Гермиона?» — подумал Рон, поглаживая холодный металл. — «Хорошо. Но когда мы победим, именно я буду тем, кто решит, кто получит кусок пирога. И ты ещё сама придешь ко мне, когда поймешь, что одними лозунгами сыт не будешь».

​Он бережно спрятал ожерелье обратно в ящик. Рон больше не чувствовал себя просто помощником. Он был архитектором новой реальности, и если для её строительства нужно было разбить пару-тройку яиц — или чьих-то голов — он был готов это сделать. Без колебаний.

​В дверь постучали. На пороге стояла одна из участниц налета — молодая маглорожденная ведьма. Она струсила и была наказана лично Роном, отчего до сих пор дрожала, а в её глазах, когда она смотрела на него, застыл страх.

​Рон медленно поднял голову. Этот испуг, отразившийся в расширенных женских зрачках, вдруг ударил его по нервам сильнее, чем вид золота. В этом страхе была абсолютная власть. Эти люди смотрели на него не как на товарища, а как на того, от кого зависит их жизнь, их хлеб и их безопасность. Это ощущение кружило голову больше, чем любое зелье.

​— Зелье передай на склад, — бросил Рон, нарочито холодно, подмечая, как девушка вздрогнула от его тона. — И скажи остальным: завтра берем поместье Уитморов. Дело растет, некогда ждать благотворителей, мы сами возьмем то, что нам причитается.

​Девушка кивнула и хотела уже выйти, когда Рон окликнул её:

​— И зайдешь потом ко мне. Я это... мало тебя наказал.

​Она окончательно сникла, кивнула и вышла из комнаты. Рон снова вернулся к золоту. Он вспомнил, как Гарри там, в зале, учил их не убивать, и усмехнулся. Поттер был фанатиком идеи, чистого идеала. А Рон… Рон осознал, что идеалы — это прекрасно, но они не звенят в кармане и не заставляют людей смотреть на тебя с таким трепетным ужасом.

​В дверь заглянул Гарри, вытирая пот со лба.

​— Всё готово? — спросил он.

​Рон сгреб золото в мешочек и спрятал его в ящик стола.

​— Всё готово, Гарри. Завтра ночью мы берем поместье. Охрана слабая, пара стариков-хозяев, которые даже не поймут, что случилось. Нам нужны запасы и галеоны. Много галеонов.

​Гарри подошел к Рону. В его глазах отражался тусклый свет факелов.

​— Зачем нам столько денег, Рон? У нас ведь есть цель.

​— На деньги, Гарри, мы купим тех, кто сейчас сидит в Визенгамоте, — ответил Рон с ухмылкой, в которой не было ничего детского. — Перси говорит, что любой консерватор становится очень либеральным, если предложить ему двойную зарплату прямо сейчас. Мы не просто грабим, мы покупаем себе лояльность.

​Гарри кивнул, не заметив перемены в приятеле, и снова вернулся к своим ученикам. Он был готов к войне. Рон же был готов к тому, что наступит после неё.