Против течения времени (гет)

Фортуна была той ещё стервой и, вероятно испытывая к нему с детства лишь глубочайшее отвращение, предпочитала обходить Северуса стороной. В идеале — за милю. Его мать носила фамилию Принц, но ему самому это не дало ничего, кроме разбившейся о реальность мечты ступить когда-нибудь на порог родовой библиотеки. Отец ненавидел сам факт его существования, а самого сына — и того больше. А сам Северус… Он слишком рано понял, что чудеса случаются лишь с теми, кто может их себе позволить.

Если бы Лили спросила его, о чём он мечтает, Северус бы, наверное, либо соврал, либо огрызнулся. А потом, оставшись в одиночестве, признался бы себе: он хотел сварить «Феликс Фелицис», попробовать удачу на вкус. Он чаще думал о своих целях: обучении у мастера, а потом и собственной лаборатории и библиотеке, но иногда, когда всё же выдавалась минутка, на которую можно было позволить себе почувствовать себя свободным человеком, не обязанным из каждого мгновения пытаться извлечь для себя выгоду, Северус позволял себе фантазировать об этом.

Эта мечта зрела курса со второго, на котором он узнал о существовании этого зенита алхимического искусства, об этом поразительном снадобье. До сих пор Северус не вполне понимал принцип его действия, и это в равной степени давало ему пространство как для праздных грез, так и для смеха.

Удача — настолько абстрактное понятие, насколько это вообще возможно. Феноменальнее только время, способное непредсказуемо в одни дни мчаться резвой тройкой, а в другие — ползти улиткой.

«Выпившему Феликс Фелицис везёт». В чём? Достанься Северусу это снадобье, он бы… что? Тут же получил бы письмо от, ну, к примеру, Флимонта Поттера, с искренними уверениями, что тот спит и видит, как Северус у него учится и что готов это самое обучение предоставить совершенно бесплатно? Как знакомому сына? Пусть и знакомому печально…

Первое абсурдное предложение порождало десятки, сотни таких же… Если на что у Северуса и был «глаз намётан», так это на всякого рода колкости. Как дурак издалека видит себе подобного, так он сам мог с лёгкостью найти тысячу и один изъян.

Этот навык часто пригождался — вспомнить только все усовершенствованные им рецепты. Да и последний пример не хуже: пятьдесят баллов за то, что перечитал учебник и отчитался аврору о том, какой бездарь это жалкое подобие пособия писал! Второе даже было сложнее: Грюм смотрел на него пронизывающе, ощупывал колючим взглядом, и взгляд этот мрачнел с каждым мгновением, с каждым произнесённым Северусом словом, словно он перечислял не ошибки автора книги, а собственные преступления, зачитывал повинный список перед судом, уже определившим, что за такое полагается лишь одно — поцелуй дементора.

Тем не менее, как бы аврор на него ни смотрел, баллы он в итоге начислил именно Слизерину. Пара старшекурсников даже сочли своим долгом подойти к нему в гостиной и одобрительно похлопать по плечу. Северус же счёл своим долгом послать их куда подальше. Как же только жил он без их похвалы? Да сдалась она ему! Ещё от чтения отвлекают!

В общем, Северус мог до бесконечности перечислять, в чем ему могло повезти, но как-то не срослось. Свалившееся с самого неба наследство — желательно с довеском в виде известия о смерти дорогих бабушки с дедушкой, в своё время знатно потрепавших его матери нервы, — было бы очень кстати.

Или получи он вдруг письмо от родительницы о том, что она наконец включила голову и послала Тобиаса ко всем драклам, письмо о том, что он больше отца не увидит… Впрочем, на такое была не способна даже самая сильная магия. Куда там фортуне!

Мозг подсунул ещё несколько совершенно идиотских вариантов, в чём бы удача могла ему подсобить, но Северус предпочитал их игнорировать. Чертовы гормоны.

Он мечтал приготовить Феликс Фелицис, но в ближайшие месяцы, а то и годы можно было об этом и не думать. Рецепт-то был, но вопрос, где взять ингредиенты, оставался открытым. Яйца существ четвертой категории опасности на дороге не валяются, а если и валяются, то, говоря конкретно об оккамиях, где-то в Индии и непременно охраняются озабоченными родителями. В общем, цена была не то что заоблачной, её и с помощью телескопа, как бы профессор Вега ни верила во всемогущество этого аппарата, увидеть было невозможно.

Вероятно, именно поэтому «Феликс» и изучался в Хогвартсе исключительно теоретически. Впрочем, Северус видел в этом критически мало смысла: речь ведь шла о рецепте из учебника в обработке Любациуса Бораго. В книге этого идиота Северус уже нашёл в три раза больше ошибок, чем в пособии Вола.

На профессора Слизнорта надежды не было — как, в общем, и всегда. Тот регулярно хвастался своим богатым запасом этого эликсира — увы, богатым настолько, что не было необходимости его пополнять, а следовательно, и искать для этого ассистента — тоже. Не было надежды и на то, что в один из дней профессор поделится с ним хоть каплей.

Если ещё пару лет назад Северус перед сном мог разрабатывать операции по задабриванию декана и выпрашиванию у него волшебного эликсира, то сейчас он сомневался в том, что у того действительно был запас «Жидкой удачи». Если бы у Северуса был «Феликс», он бы точно не тратил свое время в Хогвартсе, занимаясь столь бессмысленным и неблагодарным делом, как преподавание. Неужели должностью профессора зельеварения в Хогвартсе ограничивались мечты Слизнорта?

В отсутствие амбиций у декана Слизерина и обычным людям верилось с трудом, а Северус не верил в него вовсе. Он вообще мало в чём понимал своего профессора и на самом деле предпочитал не вдаваться в тонкости его душевной организации. Как, к слову, и других людей. Северусу вполне хватало того количества коммуникаций, что ему навязывалось. А на самом деле даже этого было много.

Северус быстро разочаровался в сперва показавшейся ему даже привлекательной перспективе ассистировать Слизнорту. В прошлом году они с профессором рука об руку на протяжении месяца чуть ли не каждый вечер работали над сложным отваром, избавляющим от последствий наложения проклятия, вызывающего постепенное превращение человека в камень. Слизнорт ещё постоянно жаловался на то, что заказчик, беспокоящийся за своего поражённого брата, подгоняет его. На этот раз Северус две недели практически в одиночку варил простейшие лечебные отвары — он всё не мог отделаться от чувства, что зелья эти для Больничного крыла, — в то время как доля профессора состояла в том, чтобы забрасывать его советами — бесполезными, как дыбоволосное зелье, — и создавать фоновый шум. Слизнорт всегда любил говорить, но в те дни всё было даже запущеннее. С этим Северус ещё мог смириться. Но куда страшнее было то, что декану не нравилось, что собеседник куда больше занят делом, чем беседой, то есть слишком отличается от него самого.

В итоге этому моржу неведомым образом — может, Слизнорт тогда распылил в кабинете зелье болтливости и это сработало? — удалось не только узнать у Северуса некоторые подробности его стажировки у Краудена, но и услышать пару слов о его матери… Слизнорт потом прочувственно сокрушался о том, какой трагедией стал для магического мира неправильный выбор наследницы уважаемого рода Принц, а главное последствие этого самого выбора в этот момент нарезало и толкло ингредиенты, сжимая до боли зубы и мысленно проклиная себя за то, что вообще открыло рот.

Любовь Слизнорта к пустому чесанию языками проходилась по изрезанному в кровь многочисленными испытаниями нутру Северуса наждачкой. Честное слово, уж лучше бы у Краудена работал — там хоть тихо. Там можно работать, не отвечая на глупые вопросы, не обсуждая, что ел Слизнорт на ужин и что не ел он сам.

Вообще Северус за эти полтора месяца частенько вспоминал своего начальника, и не сказать чтобы такими уж нелестными словами. Если не учитывать, что на работе и после неё Северус чувствовал себя каким угодно, но только не живым, то в «Слезах» ему было даже хорошо. Ежедневный доход, постоянная практика любимого искусства… Практика на простом, но всё же. Тишина…

В Хогвартсе всё было иначе. За прошедшие недели Северус успел прочувствовать все прелести учёбы в Хогвартсе. Учителя в этом году потеряли всякое чувство меры. Сокурсники только подливали масло в огонь — постоянно трещали над ухом, и Северусу только и оставалось, что носиться по замку в поисках укромных уголков или окутывать себя куполом заглушающих чар. Последнее было малоэффективно: голоса пробивали защиту, а сил уходило немерено. Легче было поставить заглушающее на большое помещение, чем на небольшой, но не очерченный ничем физическим участок пространства. Он в своё время долго бился с этим свойством магии, работая над Муфлиатто.

Мародёры в этом году досаждали ему даже чаще, чем мигрени. Он уже раз десять сцепился в коридоре палочками с Поттером и Блэком, потерял из-за этого около сотни баллов, и, что самое смешное, в половине случаев не мог вспомнить, с чего, по сути, началась потасовка.

Особенно забавно было, когда одну из таких стычек пришлось останавливать Лили. Вернее, забавно было наблюдать, как тяжело подруге быть объективной. Но когда она, сняв с факультетов баллы, попросила его «на очень серьёзный разговор»… Смешно быть перестало. Давно же она его так не распекала!

Разошлись они в тот день чрезвычайно друг другом недовольные. Северус, всё ещё не остывший после стычки с Мародёрами, позабыл о своих «методиках общения со злой Лили Эванс» и не в самых мягких — или, точнее, в самых не мягких — выражениях высказал ей собственное недовольство и ретировался.

Примирение после не первой — и уж точно не последней — за почти семь лет дружбы ссоры настигло их на уроке зельеварения. Они всегда сидели на общих занятиях вместе, и даже разногласия не становились поводом для исключений. За работой они и не заметили, как молчание, нарушаемое лишь редкими «подай то» или «ты нарезаешь не так», сменилось тихим диалогом. Извинений в тот день не прозвучало, но они им были без надобности. Оба понимали, что не хотели ссориться, и каждый знал о сожалениях другого без всяких слов.

И всё же быть друзьями в полном смысле этого слова в Хогвартсе не получалось. Северус не знал, как обстояли дела у Лили, а его сокурсники просто достали. Не проходило и недели, чтобы кто-нибудь из них попробовал «умудрить» Северуса на тему того, как позорит волшебника якшание с грязнокровками… А естественная реакция Северуса на эти умозаключения если и заставляла их заткнуться, то ненадолго, а в долгосрочной перспективе словно лишь распаляла…

Ему было наплевать на этих придурков, и всё же эти тёрки, ставшие привычными с течением лет, создавали определённые неудобства.

К тому же около Лили вечно ошивались Маккиннон с Оакби. Замечая эту троицу в библиотеке, Северус предпочитал делать вид, что слеп, и всячески игнорировал факт их существования. Даже не поздоровавшись с Лили, он направлялся за свободный стол, где впоследствии часами сидел в гордом, как хотел верить, одиночестве, отгораживаясь от мира стопкой книг. Лишь раз — в редком случае два — в неделю они с Лили занимались вместе.

Сегодняшний вечер провести с подругой ему бы не удалось. Вчерашний день не задался сразу. От воспоминаний об утреннем разговоре с проклятым Розье хотелось удавиться. Северус прочел в итоге ту статью, что хотел, — нашел забытый кем-то в гостиной номер «Пророка». И почему только он так бесхитростно продемонстрировал свой интерес, когда только и нужно было, что подождать?

Потом день постарался загладить свою вину перед ним. Северус, пусть никому бы в этом и не признался, просто обожал дни общественных мероприятий, таких как квиддич или походы в Хогсмид. Хотя, конечно, его радость отличалась по своей природе от той, что испытывали остальные студенты. Пока все веселились в компании или бездумно тратили родительские состояния на сладости и всякую мелочёвку, он наслаждался уединением. Предоставленной только ему — и изредка какому-нибудь ещё ценителю — лабораторией. Или библиотекой…

В моменты, когда замок пустел, Северусу нравилось представлять, что самые ценные его части становятся его личной собственностью. Словно он читает не сотни раз пролистанные тысячами студентов до него книги. Словно работает не в довольно просто обустроенной — разумеется, в целях экономии и из тех соображений, что бо́льшая часть попадающих в неё — ни на что не годные посредственности, через раз устраивающие взрывы, — лаборатории, а в своей…

Разумеется, предаваться самообману и глупым мечтам Северус позволял себе лишь мимолётно. Ему куда эффективнее было думать о том, сколько всего нужно сделать для достижения целей, чем их визуализировать.

Весь день он провёл над котлом — к слову, позаимствовав несколько ингредиентов из школьных запасов, — а вечером вернулся в спальню и обнаружил там в равной степени раздосадованных и довольных собой сокурсников, не замедливших поделиться с ним новостями.

Первую новость о том, что гриффиндорская сборная выиграла, Северус пропустил мимо ушей, лишь мысленно посетовав, что чувство вседозволенности Поттера станет абсолютным.

А вот вторая новость его разозлила. Его сокурсники натворили дел. Но что самое поразительное: потеряли полторы сотни баллов и умудрились сохранить уважение софакультетников. А всё потому, что издевались над Макдональд — грязнокровкой. Что ж, и Северусу эта история поначалу показалась… не такой плохой. К гриффиндорке он жалости не испытывал. И всё бы ничего, да только оказалось, что во всём этом замешана Лили, и именно ей выпала сомнительная честь останавливать его сокурсников. Ну или попытаться их остановить.

Северус так и не понял, что конкретно произошло: Эйдан и Малкольм не смогли долго говорить внятно, голоса их срывались на смех, а Северус, не сумев долго выносить их веселья, вызванного беспомощностью его подруги, заткнул обоих Силенцио.

В любом случае вряд ли Лили захочет его сегодня видеть, а если они и встретятся — начнёт попрекать за то, что он не сделал из сокурсников нормальных людей. Как будто он мог на них повлиять! Она вообще имела вредную привычку ждать от него слишком многого и винить во всех бедах во вселенной: и с Мародерами, мол, он грызётся из чистого удовольствия, и вообще, наверное, тучи на небе — тоже его ответственность. Северус не хотел ссориться, а потому предпочёл провести выходной в более безопасной компании собственных мыслей. Тем более у него были планы.

Первая половина воскресенья ушла на выполнение домашних заданий — прямо в спальне, чтобы точно не пересечься с подругой. А как только прозвенел колокол, призывая к обеду, Северус отправился на улицу. Там было практически безлюдно: погода ухудшалась, холодало, а конкретно в этот час все набивали животы.

Северус двигался в сторону Запретного леса. С начала третьего курса он периодически выбирался туда для сбора ингредиентов — несмотря на запреты учителей и доводы рассудка. За два года он лишь трижды умудрился попасть в неприятности. Может, дело было в том, что он выбирал для посещения несомненно опасной территории наиболее безопасные часы и дни.

Из Запретного леса Северус возвращался в несомненном плюсе. Однажды ему даже посчастливилось найти несколько волос единорога. Тончайшие полупрозрачные нити были едва заметны в траве и на ветвях кустарников, и всё же он сумел их различить, а потом использовал в некоторых сложных снадобьях, сэкономив немало галлеонов.

Волосы единорогов были невероятно ценны, даже использовались для создания волшебных палочек. У Лили, к слову, в сердцевине её собственной был именно такой.

Северус мог бы похвастаться подруге своими находками, но никогда этого не делал: она бы не оценила выбранного им места для прогулок. Да и давать ей повод для размышлений о том, как ему приходится выкручиваться из-за своей нищеты, не хотелось.

Запретный лес одаривал Северуса не только ингредиентами, но и, как бы странно это ни звучало, чувством спокойствия. В этих сумрачных дебрях, где вековые деревья, сплетаясь ветвями, скрывали небо, а тишину нарушал лишь шёпот ветра в листьях, он мог позволить себе забыть о том, кем был. Мог просто быть тенью среди теней, частью этого древнего, дикого мира, где никто не задавал вопросов и не требовал ответов.

Воскресенье выдалось для Сириуса отвратительным. Рем, которому уже завтра прямо после занятий предстояло отправиться в своё убежище, хандрил в спальне и наотрез отказался как идти к целительнице, так и вообще подниматься с кровати. Пит хандрил из-за очередного выговора от декана по причине плохих оценок. Джеймс… с этим всё было ещё запущеннее: Сохатый хандрил из-за хандрящей Эванс. Сириус предпочел бы совершенно ничего не знать об этой занудной девчонке, с получением значка старосты неясно что о себе возомнившей, но, похоже, теперь о блаженном неведении можно было лишь мечтать.

Атмосфера подстрекала и Сириуса начать хандрить, но он старался не поддаваться и сохранял весёлость, пытаясь шутками воодушевить хотя бы двух из трёх своих друзей.

Это удавалось половину утра. А потом случился Регулус.

Мародёры, в своём неполном составе, плотно позавтракали и уже направлялись на улицу, намереваясь прогуляться по Запретному лесу и — в идеале — нарваться на неприятности. Им всем необходима была эмоциональная встряска, сколь бы Питер этого ни отрицал.

Они уже почти достигли парадных дверей, когда столкнулись с компанией слизеринских четверокурсников. Сириус узнал братца издалека — тот был его точной копией, только лучше, на вкус родителей, и хуже по меркам самого Сириуса. Если волосы Сириуса свободными волнами обрамляли лицо, то причёска Регулуса представляла собой прилизанный, щедро облитый какой-то дрянью хвост. Брат даже сумел побороть их природную структуру — выглядели они идеально прямыми.

Спина Рега была такой же ровной. Сам Сириус тоже не позволял себе горбиться, и всё же его осанка выглядела, как он пологал, естественно, а не так… натужно. Вообще всё в брате кричало об искусственности, мертвости безупречной куклы: прическа, выглаженная рубашка, такая же мантия, сдавливающий шею галстук правильных, как сказала бы матушка, цветов. Идеальный — потому что пустой — взгляд синих глаз. Если у Сириуса в них бушевал океан, то у Рега это были просто две капли, настолько невзрачные, что они рисковались расползтись, растечься по лицу. Сириус давно заметил, что почему-то не может долго смотреть брату в лицо: всегда создавалось впечатление, что он глядится в кривое зеркало, а оттуда на него зыркает его мертвая, пустая версия — он сам, такой, каким хотела видеть его мать. Безнравственный, всецело отдавшийся семейным ценностям.

— Малыш Реджи, — осклабился Сириус, ничем не выдавая настоящих чувств.

Они не общались в Хогвартсе. По крайней мере, бо́льшую часть времени. Игнорировали факт существования друг друга. Так было легче. Так было правильнее.

Сириус отошел от Питера с Джеймсом и приблизился к братцу. Похлопал по плечу, намеренно выбрав такой дружеский жест, ожидая реакцию.

Она была хуже, чем он мог вообще себе представить: брат брезгливо отшатнулся, скривился, а в довершение всего отряхнул плечо. Словно от прикосновения Сириуса на его чистой мантии осталась грязь.

— Сириус. — Голосом его можно было заморозить Чёрное озеро. — Ты выглядишь… Впрочем, как всегда.

— А ты всё так же наряжен, — наигранно улыбнулся ему Сириус. — Тяжело самому, без помощи маменьки, одеваться?

Регулус сперва побелел от злости, но быстро вернул себе контроль над эмоциями. Кинул на Сириуса быстрый взгляд, в котором можно было прочесть лишь одно — усталое снисхождение. Он даже нашёл в себе силы улыбнуться.

— Не будем о ней. Это вопрос уважения к роду. — Регулус окинул Сириуса взглядом с головы до пят, и выглядело это весьма высокомерно, пусть младший брат и был ниже. — Но тебе не понять. Кстати, раз уж ты её вспомнил, мама просила передать, чтобы ты ей написал. Как можно скорее. Хорошего дня.

С этими словами он слишком быстро зашагал прочь, махнув рукой своим дружкам, чтобы шли следом. Один из них — кажется, его звали Барри или как-то так — подошёл к нему, и Сириус даже сквозь шум шагов услышал обжёгшие его слова брата: «Когда же он наконец от меня отстанет?»

Сириус со своих одиннадцати ненавидел писать письма родителям. Впрочем, возникни у него необходимость писать им и до Хогвартса, он бы возненавидел это и раньше. Каждое его письмо — вне зависимости от содержания — встречалось ответным гневным посланием матери, в половине случаев — громовещателем.

Первые годы он ещё, как маленький придурок, судорожно хватал эти письма и мчался с ними по замку, чаще всего тщетно надеясь обнаружить укромный уголок, чтобы послушать, какими словами будет попрекать его мать на этот раз. А потом плюнул и просто сжигал их.

И на этот раз, даже если высокомерный засранец, бывший ему братом, не блефовал, он ничего не станет писать матери. Ни за что. Ему нечего с ней обсуждать, он даже ничего не сделал.

Но больно было не из-за этого. Больно было от очередного доказательства той гипотезе, что подтверждалась Сириусом постоянно, но которую он никак не хотел называть аксиомой: брат пропадал. Всё реже за маской идеального наследника, слизеринца, проглядывалась личность. А может, она оттуда и испарялась, вытесняемая грузом возложенных на неё ожиданий.

Сириус винил себя за то, что теряет Рега. Но ещё больше тяготило его осознание, что он в какой-то мере испытывает облегчение. Облегчение, что он не зависит от родителей. Облегчение, что не он вынужден подстраиваться под общественные рамки.

Он не боялся наказаний. Он нарывался и грубил, получал взбучку, и, драклы его подери, радовался. Потому что в такие моменты не ощущал себя предметом мебели. Ощущал себя живым.

Дома его игнорировали. С ним не здоровались, не говорили, не звали к столу. Дома его не существовало.

Зато в большом мире был он — Сириус Блэк, бесстрашный весельчак, душа компании, способный заявиться на платформу девять и три четверти в черной кожаной куртке и гордо идти в ней прямо на глазах у десятка аристократов, мнение которых так заботит его мамашу и совершенно не заботит его самого. Сириус Блэк, который остаётся на все праздники в Хогвартсе вовсе не потому, что не хочет возвращаться домой и, вероятно, получать там пыточные за все те проступки, которые совершил за время отсутствия и о которых родителям если не сообщила администрация школы, то непременно наябедничал малыш Реджи. Сириус Блэк, который всегда смеётся и шутит.

Иногда Сириус настолько далеко убирал настоящие эмоции, что даже начинал забывать, каков он на самом деле, если вообще когда-то знал это. И на самом деле даже радовался этому. Быть Сириусом Блэком-восходящей-звездой-Гриффиндора было не легко, но точно легче, чем быть Сириусом Блэком-не-пойми-почему-с-Гриффиндора.

Изначально они направлялись во двор, чтобы позаниматься анимагией. С каждым разом превращения давались всё проще, естественнее, и все же занятие это оставалось очень даже многозатратным.

Хотя было весело. Они с Джеймсом носились наперегонки, также Сохатый успел их всех троих на себе покатать, пусть не долго и не быстро, а ещё Сириусу было интересно выслеживать Питера по запаху.

Нет, всё-таки ощущать себя собакой было и любопытно, и даже приятно. От собаки почти ничего не требуют: выполняй простейшие команды, лай себе на прохожих, это даже поощряется, да умей в нужный момент подластиться, и тогда тебя ещё и почешут… Что-то странное в мысли, что ему в собачьей ипостаси приятны прикосновения друзей — то есть парней — определённо было, но, учитывая ситуацию, Сириус почти не смущался… Хорошо, что собаки — и Блэки в целом — не краснеют.

В общем, в том, чтобы быть псом, он пока видел одни плюсы. У псов же нет братьев, которые так озабочены мнением родителей, что предают некогда самого близкого друга?.. Впрочем, близким другом он был — и, следовательно, Рег был ему — слишком давно. Когда-то в прошлой жизни.

В груди что-то выло от отчаяния. Он ощущал себя не молодым резвым щенком, а искалеченной жизнью псиной. Он ощущал себя бродягой, и далеко не в хорошем смысле — бездомным, никому не нужным.

И это было невыносимо. И всё это было из-за Регулуса. Из-за родителей. Из-за Слизерина.

Запретный лес, как всегда таинствененный и мрачный, вне зависимости от погоды и времени суток, сегодня казался совсем непроглядным. Стволы деревьев в отдалении сливались с друг другом, становясь похожими на одну сплошную стену. Но стоило сделать ещё пару шагов вперёд — и в стене образовывались бреши. Сириусу даже любопытно было узнать, как долго это продлится.

Казалась, сама природа отражает его состояние — густые ветки создавали угрюмый сумрак, ветер шумел листвой, шептал что-то на своём языке, непонятное и совсем не обнадёживающее. Редко задерживающиеся в здешних краях птицы молчали.

Друзья уже час — или два, если не все три — развлекались, а Сириус всё не спешил к ним присоединиться. Не мог.

Он понимал, что собакой быть легче, что ему не помешало бы пробежаться, развеяться, пролаяться, в конце-концов, раз проораться человеком не позволяет гордость.

— Не хочешь с нами? — подойдя, снова позвал его Джеймс.

— Нет, — отрезал Сириус.

Джеймс не стал лезть в душу, и слава Мерлину! Перевоплотившись обратно, он медленно зашагал прочь, постепенно ускоряясь. Сириус мог бы заметить, что друг в зверином обличии двигался элегантно, но всё величественное и статное сейчас вызывало в нём исключительно отвращение.

Друзья скрылись где-то далеко, а Сириус всё шёл, погружённый в собственные мрачные мысли. Регулус не лез из головы. Холодный, высокомерный взгляд, не вяжущийся с мягкой, почти снисходительной улыбкой. С таким выражением общаются с безумцами, а не со старшими братьями!

От мыслей отвлекло процеженное сквозь зубы печально знакомым голосом ругательство. Резко обернувшись, Сириус вскинул палочку. И встретился глазами с так же застывшим в дуэльной стойке Нюнчиком, не пойми когда и как подобравшимся настолько близко. Этот слизеринец собирался на него напасть?

Воздух между ними сгустился в напряжении, и, вероятно, оставалось лишь гадать, кто первым разрежет его заклинанием.

— Блэк, — выдохнул Снейп.

— Нюнчик, — ответил Сириус, приятно отметив, что слизеринца обращение покоробило: лицо его посерело.

Нет, Сириус, конечно, знал, что в Запретном лесу можно напороться на всякую тварь: однажды они с Джеймсом в поисках приключений даже обнаружили гнездо пикси, но он не представлял, что тут водятся Нюнчики. Наверняка Снейп практиковал тут тёмную магию!

— У тебя прямо-таки талант оказываться в тех местах, где тебе быть не следует, а, Снейп? — расплылся в усмешке Сириус. — Ты ведь здесь явно не просто так!

Снейп его выпад проигнорировал.

— У тебя тоже много талантов, — оскалился он. — Например, ты мастерски умеешь позорить свою семью.

Снейп знал, куда бить, и часто пользовался этим. Но сегодня он сделал это зря. Не успел Сириус всё обдумать, как уже говорил:

— Знаешь, Нюнчик, если ты не трус и умеешь бросаться не только острыми словами, проберись завтрашней ночью в тоннель под Гремучей ивой. Нужно всего лишь надавить длинной палкой на узел на стволе, и дерево тебя пропустит. Приходи. Там и поговорим.

Снейп недоверчиво прищурился, то ли неспособный осмыслить факт существования тоннеля под Гремучей ивой, то ли обдумывая ответ. Сириус тем временем на мгновение задумался, не переборщил ли он. Но всего на мгновение. А потом отмахнулся — Нюнчик слишком труслив, слишком слизеринец, чтобы рисковать тем, что на его сальную башку могут свалиться неприятности.

Только Снейп нашёлся с ответом и открыл рот, как относительную тишину леса прорезал взволнованный голос Джеймса:

— Нюнчик?!

Сириус не стал оборачиваться к другу: слишком опасно было оставлять Нюниуса за спиной. Особенно Нюниуса, у которого после достойного его обращения глаза загорались безумием. Джеймс подбежал к нему, и Сириус обменялся с другом взглядом. Тот был столь же насторожён тем, что Нюнчик мог видеть их в аниформе, сколь и сам Сириус. Впрочем, судя по тому, что слизеринец молчал, он ничего не заметил.

Пока Джеймс взялся осыпать Снейпа остротами, явно сбрасывая напряжение, отыгрываясь и за месяц постоянных неудач с Эванс, и за вчерашнюю стычку слизней с Макдональд — пусть Сириус и не мог понять, с чего друга последнее вообще заботит, — Снейп смотрел на него как-то странно: сжав челюсти, так что ходуном ходили желваки, со смесью глухой злости и усталой снисходительности во взгляде, словно Джеймс был несмышлёным ребёнком. И из-за последней он напоминал Регулуса, отчего Сириусу невыносимо хотелось сбить эту высокомерную спесь.

Право слово, именно Нюниус был виновен в продолжении их войны. Он сам по себе бесил, но распаляла их именно эта его несгибаемость. Он встречал насмешки холодными взглядами, удачные остроты — не менее колкими ответами, и никогда, никогда, никогда не казался ущемлённым или сдавшимся. Один раз на третьем курсе Джеймс ввязался с ним в совершенно магловскую стычку, и мало того, что Нюниус, этот тощий замухрышка, сумел неведомым образом его одолеть, словно в секции занимался, так ещё и несколько минут той живописной драки совершенно игнорировал тот факт, что ему дали в нос и кровь оттуда хлещет фонтаном. Даже когда ему было больно, он скалился. Даже когда ему было страшно…

Нет, этому, похоже, страшно не было никогда. Готовый темный маг. Сириус даже позволил себе помечтать о том, чтобы Нюниус всё-таки встретился бы с Ремусом в его волчьей форме. К сожалению, Сириус не знал, насколько страшны оборотни в полнолуние, но он обладал достаточной фантазией, чтобы представить это. И был уверен, что перед таким не устоял бы даже Нюниус Снейп.

Наконец Снейпа всё достало. Он крепко сжал палочку, как обычно делал, прежде чем начать с ними дуэль, но в этот раз изменил привычке. Резко сменил стойку, выпрямился — неестественно, прямо как Регулус.

— У меня нет настроения с вами бодаться, — выплюнул Снейп. Он перевёл взгляд на Сириуса и ядовито ухмыльнулся: — По крайней мере, сегодня.

Он явно намекал о согласии на приглашение, но Сириус не повёлся. Это пустая бравада. Нюнчик скорее наябедничает учителям, мол, старший из Блэков вне своей спальни после отбоя. А если кто-то из учителей и придёт в их спальню следующей ночью, то не обнаружит там лишь одного — Ремуса.

— Поттер, — Снейп перевёл глаза на Джеймса, — предлагаю забыть об этой встрече. В любом случае, если мы решим просветить профессоров на тему того, где предпочитаем проводить своё свободное время, ваш факультет потеряет больше баллов, чем мой. Так что…

— Как будто у Слизерина вообще остались баллы, — фыркнул Джеймс. — Вы вчера пали даже ниже барсуков. Признайся Нюнчик, жалеешь, что тебя с ними не было?

Снейп опасно прищурился, но провокацию — и прозвище — проигнорировал.

— В любом случае, — повторил Снейп, и на этот раз он растягивал гласные, — у меня есть идеи для досуга получше, чем пахать на завхоза, тем более в вашей компании. Надеюсь, ваши мозги разжижились не настолько, чтобы вы могли сказать обратное…

Парни уже хотели вставить пару комментариев о том, в каком запущенном состоянии находится мыслительный аппарат самого Снейпа, но тот не дал им договорить, резко бросив угрозу:

— Пальнёте мне в спину — пожалеете.

И с этими словами он развернулся и зашагал прочь.

Сириус, глядя в эту гордо выпрямленную спину, чувствовал невероятное раздражение. Он был зол на Рега, и эмоции требовали выхода. Он уже вскинул палочку, чтобы потом «пожалеть», но Джеймс ухватил его за запястье. И тогда Сириус, как обезумевший — Мордред, он хотел хорошенько подраться! — крикнул мерзкому слизеринскому ублюдку вслед:

— Нюнчик, ты самый настоящий трус!

Снейп только на ходу, не оборачиваясь, вскинул кулак с красноречиво поднятым средним пальцем. Сириус почувствовал острую необходимость этот и остальные пальцы ему переломать.

Джеймс висел у него на плечах, удерживая, а Сириус хотел сорваться и броситься за этим гадом. Одним из тех гадов, что отнимали у него брата. Когда Снейп всё же скрылся в чаще леса и Сириус хоть немного остыл, он наконец перекинулся в анимагическую форму и помчался прочь — прочь от своих друзей, от своей стаи. Он не мог подраться с Нюнчиком. Он не мог быть Блэком. У него не всегда получалось быть нормальным другом.

Но сегодня больнее всего было оттого, что он не мог быть нормальным братом. И нормальным не мог быть его брат.