Одиножды один (гет)

Быть живым — мое ремесло,

это дерзость, но это в крови.

Я умею читать в облаках имена

тех, кто способен летать.

И если ты когда-нибудь

почувствуешь пульс великой любви,

Знай: я пришел помочь тебе встать.

(с) Кинчев

Степан спал долго и крепко и проснулся так, как давно привык. Вокруг было тихо и ничто не мешало утреннему сну, вчера вечером был отличный секс, что всегда хорошо влияет на настроение и самочувствие. Только не было вокруг его огромного дома, стоящего на шестидесяти сотках на Мосфильмовской — но это все обязательно будет, жизнь всегда поддастся, если налечь плечом. Степан Кротов знал это смолоду, а теперь, после такой-то ночки, у него было почти столько же энергии, как в семнадцать, но за ним был большой опыт, которого в 1987ом и у сорокалетних нет.

Степан глянул на Алису, которая спала рядом на спине, забавно закинув руки на подушку, и тихонько отодвинул с нее простыню. «Надо же, везде рыженькая», — с улыбкой подумал Степан, он как-то вчера не обратил внимания, да и освещение в домиках оставляло желать. Теперь нужно было встать и выйти на минутку, осторожно, чтобы не разбудить Алису — Степан подошел к двери, нажал на ручку и понял, что кто-то запер их снаружи. Наверняка это Ульянка полюбовалась на них спящих, а потом над ними подшутила. Степан снова прислушался: как ни странно, никто рядом с домиком Алисы не шумел, ни с реки было ничего не слышно, ни от столовой. Тогда Степан усмехнулся, растворил окно и, вскочив на подоконник, отлил прямо из окна, напоминая сам себе частушку про то, как встречает прохожих дедушка Ленин, посылающий из Мавзолея воздушный поцелуй.

Алису Степан будить не хотел, он уважал чужой сон, и поэтому прилег обратно, на нее любуясь: все-таки в юности, свежести, нетронутости жизнью всегда есть особая красота. Да и без этого было видно, что Алиса еще долго будет красивой: Степан всегда считал, что есть красота, а есть «фишечка» — «фишечка» это то, что цепляет, в молодости это у многих девушек есть, но порожденное «фишечкой» очарование быстро приедается, еще до того, как его довольно быстро стирает возраст. «Фишечка» у Алисы тоже была своя: как она улыбалась, подмигивала, смотрела искоса — но теперь, когда Алиса спала, осталась только ее правильная, гармоничная красота, которую очень нескоро одолеет время.

Вероятно, от взгляда Степана Алиса и проснулась вскоре.

— Ой! — удивленно вскрикнула Алиса, когда поняла, что лежит перед Степаном совсем голая, и попыталась вытащить из-под него простыню.

— О-ёй! — весело откликнулся Степан. — Ой, что ты вчера тут вытворяла!

— Ты! — возмущенно воскликнула Алиса, потому что простыню Степан прижимал, и свою, и ее. — Ты! ... Черт, и даже не скажешь ведь, что ты меня подпоил…

— Ну конечно, это я, — согласился Степан, начиная Алису целовать, а его руки уже скользили вдоль ее тела. — Я притащил сюда бутылку водки… я отослал Ульянку на всю ночь, чтобы она ночевала незнамо где… я планировал завлечь себя в твой домик и трахать тут тебя до изнеможения…

— У меня болит… вообще все, маньяк ты такой! — пожаловалась Алиса, а на поцелуи она все равно отвечала, льнула к нему и тянулась всем телом к его рукам.

— Это с непривычки, — успокоил Степан, а сам продолжал свои бесстыдные действия, — потом больно совсем не будет. И ноги не будут уставать. И даже так, как во второй раз было, будет вполне нормально.

— «Так» вообще больше не будет!

— Ну давай, скажи мне, что ты не такая, — предложил Степан, голая Алиса уже лежала на спине, раскинув ноги и согнув их в коленях, а он ласкал ее рукой и словно подначивал начать двигать бедрами ему навстречу. — Что ты не целовалась со мной, когда я был внутри — «так». Что ты не кричала тогда «Еще!» Меня это дико заводит, между прочим. И я очень счастлив, что нашел себе такую женщину, с которой все можно.

— Извращенец! — почти прорыдала Алиса от удовольствия и от понимания своего бессилия, ей хорошо запомнилось, как было вчера безумно приятно, и от этих воспоминаний становилось приятно уже сейчас. А если еще взяться за Степана рукой, почувствовать, какой он твердый, и начать двигать рукой вверх и вниз, как он вчера показывал… С ума сойти, чем они занимаются, только проснувшись… к чему он ее приучает…

Степан ненадолго встал, поманил разомлевшую Алису на свою кровать, а сам взял со стола стоявший там с вечера наполовину полный стакан водки и на глазах у Алисы полил свой стоячий член, растер рукой, двигая рукой так же, как и она только что.

— Будет как конфетка с ликером, — пообещал Степан и встал на кровать на одно колено.

И снова Алиса оказалась беспомощна перед его руками: он ведь ее теперь не держал, просто гладил ее, лежащую перед ним навзничь с раскинутыми ногами. Можно было откатиться назад к стене, можно было сесть, можно выскользнуть в изножье кровати, но ничего этого она не сделала и не хотела делать. Его член только два раза ткнулся ей в щеку, и на третий она уже повернула голову и раскрыла губы, принимая его в себя теперь и так. Что-то Алиса о такой ласке слышала, только представляла ее не совсем так, и в такой необычной позе не могла сообразить, что ей делать, так что Степан все решил сам и начал легко двигать бедрами — но долго ему это делать не пришлось, потому что на Алису так быстро накатила волна удовольствия, что она поверить этому не могла, молча себя ругала и стыдилась того, что чем похабнее ее положение, тем ей почему-то приятнее. А когда Степан вот так сидит с ней рядом после ее оргазма, гладит ее по волосам и по лицу, обнимает, словно на руки берет, — так тоже приятно, но уже по-другому. Пусть будет и так, и так — пусть и ему будет то, чего он так хочет.

— Ты садись, тебе удобнее будет, — предложил Степан, и ей действительно было удобнее, когда он стоял перед низенькой кроватью, а она сидела, так ей было понятнее, что с его членом делать, и ему, похоже, теперь больше нравилось, как она скользит губами вниз и снова вверх, как она поглаживает его язычком. Алиса немного осмелела и схватила Степана обеими руками за задницу, раз его совсем не смущает его нагота — и раз ей так нравится его задница. В чем-то Алиса Степана понимала, почему он ее вчера так на коленочки поставил — вероятно, к виду сзади у них влечение взаимное.

А потом Степан поднял ее руки, раз у нее хорошо получается справляться только ртом, обхватил ее запястья пальцами и положил ее ладони на свои соски — и опять у нее сладко замерло сердце, вот теперь она как его рабыня в кандалах, вероятно, он ее в плен захватил именно для таких утех, и оставил ей ровно столько свободы, сколько нужно для его удовольствия. Ну а что делать, готовить она не умеет, убираться тоже, о шитье и вышивке можно и не вспоминать, все трояки и двойки по труду у нее за дело — только одно использование для такой рабыни и остается, лучше ей теперь поусерднее сосать.

Вот финал Алису немного ошеломил: она чуть не подавилась, сперма потекла у нее по подбородку, закапала и грудь, и кровать, и у Степана впечатление от хорошего минета оказалось смазанным, хотя легкость и бодрость молодого тела от оргазма с утра всё покрыли с лихвой, давно уже Степан не ощущал такого. А Алиса под его взглядом опять покраснела, да еще и Степан усугубил ее смущение своей очередной шуточкой, на этот раз о том, что оральные ласки дают стопроцентную защиту от беременности — если, конечно, куда не надо сперму случайно не сплюнуть.

— Вот ты свинья, — обиженно сказала Алиса, до нее наконец дошло, что у вчерашних их забав могут быть и последствия, и это ее напугало. — Ты хоть немного подумал, что будешь делать, если я залечу?

— А, — махнул рукой Степан. — Пойдем сегодня медпункт грабить, тебе же не впервой. Стащим постинор, его даже завтра вечером можно принять, и обойдется.

И вот тогда Алиса вернулась в реальность, начала соображать, что происходит, и первым делом глянула на часы — дело уже было к полудню.

— Сегодня же последний день! — крикнула Алиса и вскочила. — Они же все без нас уедут!

— Кто уедет и куда? — спокойно спросил Степан.

— Последний день смены! Ты что, не помнишь даже, когда отсюда уезжаешь? Завтрак, потом последняя линейка на площади, потом автобус, чтобы все успели на свои поезда, кому ехать далеко.

— То-то вокруг так хорошо, так тихо, — с олимпийским спокойствием изрек Степан, у него появились идеи, кто их здесь запер и почему их могли бросить: если Ольге кто-то наябедничал, что он ночует здесь, или просто она увидела, как он с Алисой в обнимку уходит с ужина, не дождалась его вечером и пошла проверять — то все ясно, Ольга приревновала, заперла их снаружи, не пустила к ним Ульянку, сказав всем, что они вчера из лагеря сбежали, и теперь они одни в пустом лагере. И это даже хорошо.

— Если нам оставили в наследство целый пионерский лагерь, то нет смысла бежать за уехавшим автобусом, — пояснил свое спокойствие Степан. — Знать бы наверняка, что лагерь пуст — побежали бы купаться нагишом, как есть.

— Ты серьезно? — удивилась Алиса, она уже надела рубашку, завязав ее под грудью, как и обычно, и теперь искала свою юбку, а Степан тем временем спрятал ее трусики под свою подушку и сам облачился в шорты.

— Вполне, — подтвердил Степан. — Пойдем к столовой: если там повара еще есть, нас накормят. А если уехали все вообще, ну сами стащим что-нибудь.

Юбку Алиса уже нашла, но надевать ее не спешила, и Степан знал, чего ей не хватает — он вынул ее трусики из-под подушки и положил в карман.

— Не отдам, — пояснил Степан. — Должен же в нашей вылазке быть элемент риска.

— Отдай! — Алиса шагнула к нему, но Степан ее тут же поймал.

— Только представь себе полностью пустой лагерь, — прошептал Степан ей в ухо. — Мы одни, больше никого нет. Идем по площади, к столовой, к реке — и ты не знаешь, в какой момент я задеру твою юбку и начну тебя ласкать. Это может быть совершенно любой момент: у медпункта… на крыльце библиотеки… на тропинке к сцене… прямо на сцене, мы же одни.

— Извращенец… — чуть обреченно ответила Алиса, у нее от этих слов сбилось дыхание, и даже себе она уже не могла врать, что не хочет и что не согласится.

— И нашел себе такую же извращенку, — усмехнулся Степан. — Но пока игра не началась, пока ты даже юбку не надела.

Лагерь и действительно был совершенно пуст, даже двери некоторых домиков остались приоткрытыми. Степан и Алиса некоторое время стучались в дверь столовой, потом попробовали черный ход, а потом Степан увидел приоткрытое окно.

— Давай подсажу, — предложил Степан, и стоило Алисе забраться на подоконник и встать на колени, как Степан дал ей звонкого шлепка, напоминая ей о том, что трусиков на ней нет и что у него сейчас прекрасный вид.

Впрочем, на кухне Степан уже не безобразничал: прошелся везде, потом забрался в большой промышленный холодильник, принес ряженки и творожных сырков, которых пионеры так за все время в лагере и не увидели, и начал увлеченно есть. Алиса тоже почувствовала, какая она голодная, но переесть неторопливого и методичного Степана вряд ли мог хоть кто-то, так что большую часть времени она просто сидела рядом и на него смотрела — она и не думала, что будет когда-нибудь так сидеть, и ничего ей больше будет не нужно, ничего не будет ее беспокоить, даже то, что они отстали от автобуса и остались в пустом лагере. Так она скоро и готовить научится, раз ей уже начинает нравиться Степана кормить.

— Давай-ка ко мне зайдем, вещи мои заберем, — предложил Степан, и после столовой они пошли к его домику, уже совсем опустевшему.

— Немного же у тебя вещей, — заметила Алиса: ни на полках, ни под кроватью ничего не было.

— Немного, — согласился Степан, он достал из тумбочки свой бумажник, айфон, связку ключей с ключами от машин и сел на кровать, приглашая Алису садиться рядом.

— Раз уж мы спим вместе, думаю, секретов у нас быть не должно, — сказал господин Кротов, он сразу изменился, словно от прикосновения к вещам из своего времени стал совсем прежним, и айфон привычно и естественно лежал у него в руке. — Это ты уже видела — если говорить простым языком, то это мини-компьютер и одновременно телефон, фотокамера и много что еще. Это деньги — доллары, еще есть евро — такой валюты пока не существует — и купюры Банка России, а не РСФСР и не СССР. А вот документы, — и в руки Алисы попали водительские права, небольшая пластиковая карточка, на которой не узнать Степана было невозможно, хотя он на фотографии был намного старше и уже отпустил бороду. Кротов Степан Михайлович, 1979 года рождения, выданы в 2015 году, истекают в 2025.

— Еще неделю назад я в 2019 году спокойно зарабатывал свои миллионы: покупал по дешевке убыточные компании, вышвыривал на улицу лодырей и делал компании прибыльными, — рассказал господин Кротов. — Как я сюда попал, почему стал намного моложе физически, я понять не могу. Остается принять, что ничего изменить нельзя и что здесь я и останусь. Моя память и мои умения со мной, я многое знаю о будущем — и страны, и отдельных людей. Так что вечером мы выезжаем в Москву — я знаю, кого вот этот мой телефон очень заинтересует и кто способен на его основе создать огромную телефонную сеть — люди будут звонить друг другу откуда угодно, безо всяких проводов, просто поднеся вот такой телефон к уху. Потом станут пересылать друг другу документы и фотографии, словно у каждого в руках беспроводной телевизор, а после и видеосвязь появится. Теперь это произойдет намного раньше и с большой пользой для меня — без меня им с очень многим не справиться.

Господину Кротову было нельзя не поверить — Алиса уже несколько раз думала, что Степан ведет себя так, как будто он намного старше своих лет, и теперь все становилось на свои места. Его опыт, включая любовный, его всегдашнее спокойствие, его барственная надменность, его умение быть решительным и жестким — и почему она для него маленькая милая Алечка, она тоже поняла. А вот его краткий рассказ о том, как он, словно легендарный король в изгнании, вернет себе свое положение, Алиса почти полностью пропустила мимо ушей, вернее, поняла она его рассказ очень по-своему.

— Черт, я что, переспала с сорокалетним мужиком? — потрясенно сказала Алиса, все еще глядя на водительские права господина Кротова.

— Да какие твои проблемы, — усмехнулся господин Кротов в ответ. — Хорошо хоть возраст души и жизненный опыт к делу не пришьешь, а то я на ровном месте статью бы себе поднял — «совращение малолетних».

— Я уже паспорт в ноябре... в январе получила! — возмущенно воскликнула Алиса.

— Ну это офигеть как все меняет, — насмешливо ответил Степан. — Хотя информация интересная: ты по гороскопу, получается, скорпиошка — а на скорпиошек стоит даже у папы римского.

Алиса пихнула Степана в плечо — они сидели на его кровати рядом, только вещи, прибывшие со Степаном из будущего, их разделяли, а Алисе хотелось сесть совсем вплотную, боднуть его в плечо головой, а не рукой пихнуть, почувствовать, как он ее снова обнимает. Но разделявшая их другая жизнь Степана была, никуда от этого теперь было не деться.

— У тебя там семья была? — нерешительно спросила Алиса, ее по-женски интересовали не дела господина Кротова, а его сердце.

— Конечно. Родители, жена. Детей не было. С женой двадцать лет собирались отмечать, — господин Кротов рассказывал медленно, спокойно, и чувствовалось, что его мысли уже не здесь, как и его сердце тоже принадлежит той его жизни. И каждое слово было не таким, как всегда — за маской господина Кротова проявлялся поживший, всякое уже повидавший человек — от чего-то уставший, в чем-то разочаровавшийся, но зато понявший, где его корни и в чем его настоящая жизнь. Свяжи эти ниточки с молодыми поступками Степана в лагере, где было видно иногда, каким он был, пока жизнь не потрепала — и получится живой человек, могучий центурион Крысобой, которого еще никогда не пытались порвать на куски германцы.

— Впрочем, теперь я могу считать себя вдовцом, — круто оборвал господин Кротов, чтобы не бередить свежий рубец на своей душе.

— Ну ты не особо здесь в трауре был, — поддела его Алиса, то ли хотела подбодрить грубой шуткой, то ли просто не совсем понимала, о чем ей говорят: таких семей, как семья Кротовых, Алиса и не видела почти — как и в случае с деньгами, она не могла толком понять и представить себе, что именно Степан потерял.

— Помолчи! — резко и зло ответил господин Кротов, его практически в первый раз слова Алисы смогли по-настоящему задеть, и одним своим злым словом он сквитался — Алиса вспыхнула, вскочила на ноги и чуть не выбежала из комнаты.

— Вернись! — приказал господин Кротов. — Я бегать за тобой не буду. Просто уеду в Москву пораньше и один.

Кротов сидел на своей кровати совсем с краю, слева от него лежали его вещи из будущего, которые Алиса не решалась тронуть, так что она молча подошла, опустилась перед ним на колени, положила ему руки на плечи, заглянула в глаза.

— Стив, ты меня хоть немножечко любишь? — плачущим голосом спросила Алиса.

— Ты мне этот вопрос через несколько лет задашь, когда семьей мне станешь, — ответил господин Кротов, он был сердит, а потому говорил жестокую правду. — В наши чувства нам теперь вглядываться незачем, потому что ничего хорошего или возвышенного мы там пока не увидим. Влюбленность — это вожделение и самоупоение, а не любовь; любви нужно время, общая судьба, общие беды и радости. Если все это мы вместе переживем, тогда мы заслужим право о любви говорить.

Господин Кротов и сам не думал, что будет ему так тяжело: он по жизни шел без поражений, как его ни пытались сбить с ног, будто Хабиб в восьмиугольнике. Конечно, дедов и бабок он уже всех похоронил, и Стрельцовых, семью Кати, полюбил, их горести он тоже принимал как свои. Но вот так, чтобы одному остаться и всё дотла, и близко не было никогда. Адамантиевая основа души выдержала, душевные раны быстро закрылись, ни в депрессию господин Кротов не впал, ни тем более в истерику, даже отсчитывать нокдаун над ним не пришлось — несколько дней, и он уже снова готов брать свое место в жизни с боя. Но только теперь он понял, что болеть у него будет еще долго, что будет ему по ночам и Катя сниться, и мама, и его дом, куда уже не приедешь, как он приезжал в родительскую квартиру. Это была не слабость, просто свидетельство его человечности — ведь и у неубиваемого Росомахи девочка-попутчица спрашивала: «Когда из руки выдвигаются когти — это больно?» — «Каждый раз».

К счастью, у Степана и в этом мире нашлась синеглазая девочка, которая догадалась это спросить, и до ответа догадалась, пусть даже Степан его не произнес. Но не в Питере же ему из-за этого бросать якорь. Необязательно, конечно — как появятся первые деньги, так на «Красной Стреле» всего несколько часов, на самолете вообще час, хоть каждые выходные летай. Но он так делать все равно не будет: он и с Катей о своих рабочих проблемах никогда не говорил, сам все осиливал. Хотя простое человеческое горе и Кротовы, и Стрельцовы всегда переживали вместе…

Алиса все еще стояла перед ним, сидящим, на коленях, заглядывала в его каменные глаза античной статуи, потом положила голову ему на грудь, как кающийся сын у Рембрандта, и так же Степан возложил на нее руки, его же все-таки в родительской семье учили быть в этой притче не старшим сыном, а отцом, это уже потом жизнь его научила «вторых шансов» никому не давать.

— Стив, я не смогу с тобой поехать — по крайней мере, не сразу… — выговорила Алиса, не поднимая глаз. — Меня и так за этот лишний день родители убьют, а если я на неделю пропаду…

— Присаживайся, я тебе одну историю расскажу, — пригласил Степан, они с Алисой сидели теперь уголком, колени в колени, как вечером у сцены четыре дня назад, когда они друг другу пели и, считай, по-настоящему познакомились. — У тебя как раз Веселый Роджер в окне висит — так вот, у пиратов корабль был общий, они его в бою брали — либо в абордажном, либо когда бунт на корабле поднимали и уходили в пираты. Добычу они делили по-братски, каждому одинаковую долю, только капитану двойную, да еще некоторым людям полуторную: штурману, врачу, выборному квотермейстеру — и это несмотря на то, что без капитана и штурмана кораблю крышка сразу, там большинство неграмотные были, куда там карты читать. Но где капитану две сотни, там простому матросу сотню, а не двадцатку — все в свое время за корабль вместе дрались, каждый головой рисковал и до сих пор рискует. И их морские походы были их общим делом, поэтому никто не филонил, не спал на вахте, никто на борту не пил и не играл в карты — свои же отлупят. А в торговом флоте корабль принадлежал купцам, капитан в доле был, а матросы работали за зарплату — и там уж и филонили они, и капитан с офицерами имели власть их бить, в карцер сажать на хлеб и воду. А куда деваться: матросам в торговом флоте на корабль плевать, они его кровью своей не поливали, чтобы отбить — и работать их порой добром не заставишь, и долю в прибыли им не за что давать. Вот такой выбор, куда матросом идти: к пиратам или к купцам — ну ты-то уже Веселый Роджер вывесила, тебе одна дорога. Вероятно, в Москву со мной ехать придется.

— Это ты к тому, что, чтобы женой миллионера стать, надо сначала с ним, молодым и безденежным, по вокзалам да по съемным комнатам поночевать? — усмехнулась Алиса, ее жизнь уже не раз учила, что бесплатно ничего не бывает. Может, и хотелось ей поверить в сказку, что со Степаном будет все по-другому… Ну а на что она надеялась после конца смены — на любовь по переписке? Так она хоть рядом с ним сможет быть.

— Взгляд твой, Алечка, довольно варварский — но верный, — усмехнулся в ответ Степан. — Можно это было сказать и помягче, и повозвышеннее, но жизнь — она такая. Взрослеть тебе придется быстро. И если ты думаешь уже, что тебе не так уж и повезло, что ты со мной встретилась — то думаешь ты правильно. Может, с первого раза у меня и не выгорит ничего. Значит, тогда по-другому пытаться будем. Много что можно сделать, когда есть голова на плечах — можно даже университет закончить и за границу уехать за большими деньгами, знаю я несколько волшебных мест. Да и вообще скоро все в стране изменится, скоро придет мое время.

— А ты сам не жалеешь, что со мной встретился? — с вызовом спросила Алиса. — Может, тебе девушку нужно было похозяйственнее, попокладистее, чтобы за тобой всюду поехала?

— Такую бы я, Алечка, и не тронул, родителям бы вернул, — честно ответил Степан. — Ты отчаянная — а у нас с тобой будут и отчаянные дела. Пойдем вот сейчас административный корпус взламывать.