Происхождение | Genesis (джен)

Практика магии не стояла на месте. За те недели, что минули с моего рейда, я разучил еще несколько чар, и теперь мой арсенал заклинаний пополнился Невербальных, что важно. Весь базис типа Левиосы, Акцио, Люмоса, Протего, Ступефая и даже простейшие чары щекотки или отпирания замков теперь срывался с палочки без единого слова, повинуясь лишь четко сформулированной мысли и волевому импульсу. Хорошо поднаторел я и в изучении спеллометрии. Большинство известных мне чар я мог разобрать на модули, причем вызывать каждый модуль отдельно в процессе формирования. Это давало маневр для изменения заклинания в определенном пределе, помимо банального увеличения мощности. Каждый вечер, возвращаясь со склада, я не позволял себе расслабиться, пока не доводил очередное заклинание до автоматизма, пока палочка не переставала быть костылем, а становилась продолжением моей нервной системы. Я ловил себя на мысли, что начинаю воспринимать магию не как набор дискретных приемов, а как единый язык, диалекты которого отличаются лишь интонацией и акцентами. Общий магический уровень тоже улучшался: мое ядро, этот сгусток конденсированной маны в районе солнечного сплетения, теперь точно соответствовало уровню среднего мага, если проводить прямые параллели с теми волшебниками, которых я видел в Квартале Соек в дни своих посещений. Я помнил ощущение их аур. У кого-то они были похожи на ровно горящие свечи, у кого-то на костры, а у пары личностей — на прожекторы. И вот теперь, оглядываясь на собственное ядро энергозрением, я мог с уверенностью сказать, что моя «свеча» превратилась в уверенный, жаркий факел. Правда, я отчетливо чувствовал, что развитие с помощью прямой перекачки маны, которую я практиковал все это время, существенно замедлилось. Если раньше каждый цикл поглощения вызывал чувство роста, словно мышцы после интенсивной тренировки, то теперь эффект стал малозаметным, почти гомеопатическим. Организм, по-видимому, наконец компенсировал мой застойный, восемнадцатилетний период, пока я существовал как маггл, и вышел на естественное для моего возраста и потенциала плато. Дальше расти предстояло либо через сложные ритуалы, если таковые есть, либо через естественную, долгую эволюцию, сопряженную с постоянной практикой. Что еще было интересно, так это окончательное подтверждение теории о том, что постоянная циркуляция маны по телу действует как универсальный усилитель физической оболочки. Я и раньше не был слабаком, но теперь, спустя пять месяцев насыщенной магической практики, я чувствовал, что стал значительно сильнее и выносливее физически, чем другой человек моей комплекции. Приблизительно раза в два, если судить по тем весам, что я мог ворочать на складе без магии, и по тому, как легко я теперь пробегал вверх по лестнице общежития на четвертый этаж, даже не сбивая дыхания. Несколько фунтов я набрал, но мышцы не стали бугриться, словно у культуриста, скорее, уплотнились сухожилия и мышечная масса, кости приобрели прочность, а связки обрели большую эластичность. Для здорового духа — здоровое тело, сказал бы Ленин, будь он магом-теоретиком.

Два месяца со дня рейда я посвящал обучению, работе и просто жизни, разгуливая и посещая разные места, нередко возвращаясь домой поутру из другого конца города после удачного знакомства с продолжением в каком-нибудь пабе или клубе. Врастал в плоть этого мира, просто жил. Но пора двигаться дальше.

Я в последний раз переступил порог манчестерского склада CWS. Воздух внутри, пропитанный запахом старого картона, дизельного топлива от погрузчиков и вездесущей пыли, больше не казался мне родным. Когда-то он был для меня запахом убежища, запахом стабильности в чужом мире, но теперь я ощущал его лишь как спертую атмосферу пройденного этапа. Который был завершен. Работа на складе дала мне первые деньги, социальное прикрытие и возможность спокойно осмотреться, но теперь, когда я мог добывать средства более специфическим способом, когда в моем распоряжении была магия, открывающая двери в новый мир, тратить по девять часов в день на перетаскивание ящиков с консервированными бобами и стиральным порошком было бессмысленно.

Гриффитс, мой начальник, встретил меня в своем закутке — застекленной будке мастера, возвышающейся над складским лабиринтом. Когда я сообщил ему о своем уходе, он сначала не поверил. Его брови поползли вверх, и он отложил в сторону замусоленную накладную, по которой как раз водил огрызком карандаша.

— Смит, ты чего это удумал? — прогудел он, и его голос эхом отразился от гофрированных стен ангара. — Парень, времена сейчас сами знаешь какие. Фабрики встают, народ на улицу летит. А ты уходишь?

Я кивнул, сохраняя на лице вежливую, чуть сожалеющую улыбку. Он выглядел искренне расстроенным. Найти такого «ломового коня», как я, который не пьет, не опаздывает и стабильно выполняет полуторную дневную норму, было задачей почти невыполнимой. Я видел, как он пытался мысленно прикинуть, сколько новичков ему придется перебрать, прежде чем наткнуться на кого-то хотя бы отдаленно похожего на меня. Он даже предложил мне прибавку: сорок фунтов в неделю, что по нынешним временам было поистине неслыханной щедростью.

Я вежливо, но твердо отказался, сославшись на то, что планирую переезжать на юг для продолжения обучения. Гриффитс тяжело вздохнул, вытер усы тыльной стороной ладони и полез в ящик стола. Он достал початую бутылку дешевого виски и два замызганных стакана.

— Ну, за твое будущее, Томас. Не знаю, чему ты там собрался учиться, но с твоей башкой и твоим упорством ты везде пробьешься. Жаль терять такого работника. Искренне жаль.

Мы выпили. Виски обожгло горло, оставив после себя теплую волну. Джеймс и остальные парни из бригады тоже расстроились. Они как раз заканчивали крепить стропы на поддон с мешками сахара. Джеймс подошел, вытирая руки о промасленную ветошь, и хлопнул меня по плечу.

— Слышь, Томми, ты это… заглядывай, если что. Мы сегодня в «Синей бочке» собираемся, Стивену как раз сороковник стукнуло. Приходи, посидим, проводим тебя по-человечески. Без тебя, боюсь, Гриффитс нам всем плешь проест, мы ж теперь за твою норму отдуваться будем, ленивые задницы.

Остальные закивали, сдержанно улыбаясь. Они пообещали обязательно выпить за мое здоровье в «Синей бочке» и даже скинуться на прощальный презент, но я отшутился, сказав, что лучший подарок для меня — это чтобы они сами не уволились на следующей неделе, глядя на аврал. Я еще раз окинул взглядом серые стены склада, стеллажи, уходящие под самый потолок, ряды коробок с маркировкой CWS, которые стали моим первым убежищем в этом теле, развернулся и вышел на улицу. Утренний туман еще цеплялся за крыши домов, а воздух пах мокрым асфальтом и весной.

Вернувшись в общежитие, я принялся за зачистку. Моя квартирка, которую я занимал по договору найма, теперь выглядела как оперативный штаб, готовящийся к эвакуации. На стенах еще держались следы от приклеенных скотчем схем и диаграмм спеллометрии, на подоконнике сиротливо стояла пустая кружка с засохшим чайным налетом. Первым делом я пустил в ход Эванеско. Заклинание исчезновения, примененное невербально, сработало как идеально настроенный пылесос. Я наблюдал, как стопки старых газет, исписанные листы с черновиками расчетов, упаковки от еды и прочий ненужный хлам, накопленный за все время, сворачиваются в тугие воронки и исчезают с легким хлопком, растворяясь в небытии. Это завораживало. Я провел рукой над пустым столом, и оставшиеся пылинки закружились в миниатюрном вихре, прежде чем кануть в никуда. В голове же вертелась одна мысль, которую я долго игнорировал. Мысль о том, что мое пребывание здесь — это лишь эпизод, и главная сцена моей новой жизни находится совсем в другом месте.

Затем я пошел в муниципальный совет, писать заявление о том, что освобождаю жилье. Путь пролегал через шумные, пропахшие выхлопными газами улицы, мимо обшарпанных кирпичных домов, на многих из которых еще виднелись выцветшие граффити. Здание совета встретило ароматом хлорки. Все здесь было пропитано духом унылой бюрократии: длинные очереди у окошек, монотонный гул голосов, шарканье подошв по линолеуму. В одном из отделов, я сидел у стола служащего, лысеющего мужчины в потертом твидовом пиджаке и с бегающими глазками, и смотрел на заявление, подписанное мной. Строчка с именем притягивала взгляд, словно магнит. Томас Вольфганг Смит. Имя выведено аккуратным, почти каллиграфическим почерком, который я наработал за эти месяцы, специально тренируя письмо; не хотелось, чтобы мой почерк напоминал каракули. Имя мне было дано работниками приюта, как сотням других детей, подкинутых к порогу в картонных коробках или завернутых в дешевые одеяла. Я был подкидышем. Моя история в этом мире началась не с колыбельной матери, а с записки, приколотой к пеленке, в которой значилось лишь «Томас» и дата рождения. Освальд и Смит были придуманы кем-то из социальных работников для заполнения граф в метрике. И вот теперь, когда я получил доступ к магическому миру, когда в моих руках оказалась сила, способная на многое, захотел бы я найти своих родителей? Я не знал. Этот вопрос я задавал себе, глядя в мутное окно муниципального кабинета. Способы наверняка существовали. Магия крови, генеалогические артефакты какие-нибудь. Но хочу ли я ворошить прошлое, которое мне даже не принадлежит в полной мере? Я знал, что однажды мне придется дать ответ. Но не сегодня. Сегодня я подписывал отказ от этого убежища, и клерк, равнодушно шлепнув печатью по бумаге, буркнул: «Свободны. Ключи оставьте у коменданта общежития до пятницы». Я вышел на крыльцо и вдохнул сырой воздух полной грудью.

У моего завершения этого размеренного цикла жизни была причина, помимо того, что я теперь знал, как добывать средства и без маггловской кабалы.

Однажды я вдруг осознал всю глубину своего невежества, и это осознание обожгло меня чувством стыда. Еще в первый визит ко входу в Квартал Соек я слышал обрывки разговоров о неких «лакунах» и дороговизне ингредиентов. Тогда, ослепленный эйфорией от открытий, я не обратил на это большого внимания. Даже бывая там регулярно, иногда краем уха слыша разговоры о лакунах, рейдах и поставках, я не сильно придавал этому значения, потому что приходил решать конкретные задачи, совершать конкретные покупки. Зашоренный разум как у лошади, я видел только то, что находилось в узком фокусе моих целей. Но наконец, в одну из ночей, когда я лежал на кровати и смотрел в потолок, мысль, словно колокол, ударила меня по голове: я же совершенно ничего не знаю о том, что происходит в мире. Я пребываю в информационном вакууме, и, что самое пугающее, меня это вполне устраивало. Эта комфортная изоляция была подобна спячке. Странно было и то, что меня так долго устраивала эта жизнь: работа, практика и изучение магии. Словно само провидение или какая-то магия притупляли мою тревожность.

На следующий день я купил несколько последних изданий «Ежедневного Пророка» у распространителя в Квартале Соек и засел в тихом углу «Однорукого тролля». Газеты шуршали, пахли магией, некоторые колдографии на первой полосе двигались особенно нервно, словно подгоняемые тревожными новостями. Я вчитывался в заголовки, в заметки, в колонки редактора, и чем дальше я читал, тем сильнее во мне росло чувство, похожее на холодную, липкую волну. Я понял, какой я дебил, и что нужно было это сделать намного раньше. Передо мной разворачивалась картина мира, которой точно не было в каноне. Войны родов в Европе, трения между Министерством и какими-то орденами и гильдиями, разрушения магических поселений на Гебридских островах.

Этот мир не был тем уютным «каноном», который я помнил по фильмам. Здесь все было масштабнее и опаснее. Фильмы и книги давали лишь выхолощенную, адаптированную для детей версию реальности, а здесь передо мной была реальность во всей ее жестокой полноте. Судя по оценке того, какие события происходили в мире за последние годы, количество участвующих в них магического населения и количество разнообразных фантастических существ превышало мои ожидания раз этак в десять. Это не была горстка волшебников, прячущихся по углам. Это была громадная, распределенная по всему миру цивилизация со своей сложной политикой, экономикой и, как выяснилось, своими конфликтами, которые не прекращались ни на год. Масштаб всего этого поражал. Я ощутил себя муравьем, который вдруг поднял голову и увидел, что живет не просто в муравейнике, а посреди оживленной автострады. Но не это было главным. Главным было то, что в каждой второй статье, упоминались они. Лакуны.

Я вчитывался в определения, в отчеты, в новостные дайджесты, и постепенно в моей голове выстраивалась система. Лакуны. Места пространственных проколов, граничащие с Дикими мирами — сопредельными вселенными, космически опасными, с жуткой, искажающей саму ткань реальности магической атмосферой, с огромным эрозирующим магическим давлением. Сама терминология была чужда той версии магического мира, которую я помнил. Дикие миры. Это словосочетание звучало как название романа ужасов, но по сути обывательская реальность здесь. Лакуна представляла собой раздутую в месте прокола, относительно безопасную зону в Диком мире. Этакий магический пузырь, который удерживали немыслимо сложные, энергозатратные и дорогостоящие чары. Именно оттуда маги доставали самые ценные, экзотические ингредиенты, редчайшие ресурсы, не встречающуюся на Земле флору и фауну. Там проводились запрещенные в обычном мире эксперименты.

Я не мог больше сидеть на месте. Собрав газеты и книгу, я сходил к Хизерс. В лавке витал запах старой кожи переплетов и свечного воска. Хизерс, облаченная в очередную новую шаль, восседала за прилавком.

Ее монументальный нос воинственно дернулся, едва я закончил свой вопрос.

— У тебя на лбу написано, что ты задумал глупость, Томас. Не смей туда лезть, как те смертники, что читают дешевые романы о покорителях Лакун, а потом помирают. Ты бы лучше продолжал заниматься наукой, раз уж начал. У тебя к ней талант, не разбрасывайся им.

Я терпеливо выслушал ее нотацию, облокотившись на шаткий стеллаж, и, когда она выдохлась, спокойно попросил книгу про Лакуны. Что-нибудь фундаментальное, без романтического флера. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, вздохнула так, словно прощалась с любимым, но глупым внуком, и, шаркая, скрылась в недрах магазина. Вернулась она минут через пять, неся в руках тяжелый фолиант в потемневшем от времени кожаном переплете с бронзовыми уголками. «Аластор Грейвз, «Магодинамика Диких миров и природа Лакун».

— Держи. Только верни в целости, это прижизненное издание.

Я бережно принял книгу, ощутив ладонями тепло, исходящее от переплета, явный признак охранных чар.

Я поблагодарил Хизерс, оставил залог в пять галеонов и удалился, провожаемый ее бормотанием о «горячих головах».

Вернувшись в свою комнату, я заварил крепкий чай и погрузился в чтение, делая заметки в блокноте.

Книга была написана все тем же старым, тяжеловесным слогом, который я успел полюбить по другим работам профессора Грейвза. То, что я узнал, перевернуло мое понимание магической географии. Хогвартс, Стоунхендж, пирамиды Гизы — все это было не просто «исторические объекты» или «школы». Это были места, возведенные в непосредственной близости от колоссальных пространственных проколов в Дикие миры. Замок Хогвартс, согласно Грейвзу, был построен не просто на скале, а на узле пересечения магических линий, где еще в доисторические времена образовался разрыв в ткани реальности. Основатели не просто выбрали живописное место — они запечатали и стабилизировали этот разрыв, превратив его в источник энергии для школы. Стоунхендж же был описан как древнейшая, вышедшая из-под контроля Лакуна, законсервированная совместными усилиями магов и друидов. Эти измерения являются источником первозданной, неконтролируемой, дикой магии, той самой, что пронизывает всё сущее и дает нам способность колдовать. Многие теоретики магии, писал Грейвз, склонялись к тому, что Дикие миры и были истинными источниками маны, этакими бездонными колодцами, из которых наша реальность черпает магическую силу, подобно тому, как растения черпают влагу из почвы. При определенных, не до конца изученных условиях в любой точке реальности может возникнуть «прокол»: микроскопический разрыв, сквозь который в наш мир просачивается эманация Дикого мира. Большинство из них захлопываются сами собой в течение долей секунды, но маги в древности, научились «раздувать» стабильные Лакуны из таких проколов, проникая внутрь Дикого мира и создавая там магические плацдармы. Маги селились рядом с этими проколами, строили города, школы, лаборатории. Фундамент, на котором держалась вся магическая цивилизация. Я закрыл книгу и долго сидел в тишине, переваривая прочитанное. Мои планы на будущее начали стремительно корректироваться.

Прежде чем отправиться в Лондон, мне нужно было закрыть вопрос мобильности. Аппарация. Теоретически я изучил ее вдоль и поперек: я видел потоки маны при перемещении других магов, когда бывал в Квартале Соек, подмечал структуру заклинания, понимал модули этой магии через свое энергозрение. Аппарация была подобна складыванию пространства в гармошку, протыканию иглой ткани мира и выныриванию в заданной точке. Мое развитие в этом направлении пошло несколько неклассическим путем, потому что я, ради интереса и проверки теории, перенес всю ментальную конструкцию аппарации на кусок кирпича, что валялся в числе своих товарищей на полу моего полигона в текстильной фабрике, и заставил его перенестись на несколько метров вперед. Кирпич исчез с легким хлопком, разорвавшим утреннюю тишину, и возник точно в том месте, куда я его нацелил. Это открытие меня поразило, я могу аппарировать вещи, не касаясь их.

Но прыгать самому? Это было совсем другое дело. Риск расщепления, потери конечностей или кусков плоти, неправильного сращивания с реальностью был слишком велик. В книгах упоминались случаи, когда неумелые маги оставляли на месте аппарации половину ноги или, в худшем случае, пропадали навсегда. Рисковать своим единственным телом я не собирался.

Саймон, бармен из «Однорукого тролля», свёл меня с нужным человеком. Он поведал мне о существовании инструкторов, лицензированных специалистов Министерства, которые в свободное время подрабатывают обучением таких, как я, не желающих ждать официальных курсов. Эндрю Хаскилл работал в Министерстве, в отделе транспорта, и, по словам Саймона, был одним из лучших. «Он старый, ворчливый, но дело свое знает. С ним не пропадешь. И берет недорого».

За десять галеонов за занятие он согласился «подстраховать» меня. Мы встречались на пустыре за чертой города, где ветер гулял меж ржавых остовов каких-то заброшенных сельхозмашин, а горизонт был чист от любопытных глаз. Перед началом каждого занятия я накладывал мощные антимаггловские чары, создавая вокруг пустыря поле отвода глаз, и Хаскилл каждый раз одобрительно цокал языком, оценивая масштаб и плотность моего поля. Это был сухощавый, высокий мужчина с седыми висками и цепким взглядом из-под полей неизменного котелка. Его мантия всегда была чиста и отглажена, а движения были точны и выверены.

— У тебя чутье мастера, Смит, — ворчал он, поправляя котелок и проверяя мои защитные чары кончиком своей волшебной палочки из темного, почти черного дерева. — Обычно маг лепит их абы как, лишь бы отвод глаз был, а у тебя все по науке. И поле ровное, без прорех. Где учился?

— Сам, — коротко ответил я, не вдаваясь в подробности. — По книгам.

— По книгам… — он хмыкнул и покачал головой. — Ну-ну. Тогда приступим. Аппарация, парень, это не фокус. Это сделка с миром. Вот ты говоришь ему: «Меня здесь нет, я там», и если твоя воля достаточно тверда, мир тебе верит. Если не верит, то будет худо. Помни: Три «Н» — нацеленность, настойчивость и неспешность.

Процесс был мучительным. Аппарация ощущалась так, будто тебя проталкивают сквозь узкую резиновую трубку, предварительно вывернув наизнанку и сжав до размеров теннисного мяча. В первое занятие я едва не потерял сознание от нахлынувшей тошноты и дезориентации. Пространство вокруг сжималось, свет мерк, звуки превращались в невыносимый свист, а потом резкий рывок, и ты уже стоишь в другом месте, пошатываясь и хватая ртом воздух. В моменты, когда возникал резонанс и меня начинало «трясти» на границе перехода, Хаскилл жестко стабилизировал мой поток своей магией, действуя как якорь, не дающий мне рассыпаться на атомы.

Мне хватило всего трех занятий. Я зафиксировал модель переноса у себя в сознании, разложил ее на спектральные составляющие. Я увидел, где именно в заклинании кроется риск расщепления, в точке перехода, где сигнатура тела должна совпасть с сигнатурой пространства. Я внес в свое исполнение микроскопические корректировки, и теперь расщепление мне не грозило, если только я не решу прыгнуть куда-нибудь вглубь континента без подготовки. Третье занятие стало решающим.

— Ты готов, — констатировал Хаскилл, когда я приземлился точно в центр нарисованного мелом круга. — Редко вижу такую точность выхода. Обычно новички промахиваются на фут-два, а то и в стену врезаются. А ты за три занятия справился. Ладно, тогда финал. Пробуем аппарацию по следу. Это тебе пригодится, если когда-нибудь решишь идти за кем-то в группе или преследовать кого-то. Я оставлю за собой хвост, а ты иди по нему. Теорию ты знаешь.

Он аппарировал первым, но перед этим вытянул палочку и произнес какое-то заклинание, от которого его магический след засветился в моем энергозрении особенно ярко. В воздухе остался ставший немного заметным для обычного мага, но яркий для меня «хвост» — магический след, переливающийся оттенками его личной магической сигнатуры, теплого, янтарного цвета. Это была моя дорожка в Лондон. Я глубоко вдохнул, все вещи были у меня с собой. Сосредоточился на векторе направления, удерживая в голове образ этой мерцающей нити, и шагнул в пустоту.