Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Когда-то о зеркале Еиналеж знали гораздо больше, чем теперь. Когда-то давно волшебники ещё помнили, что оно способно не только показать самое сильное желание человека, но иногда и исполнить его. Для этого, однако, одного желания было недостаточно: солнечный луч должен был упасть на зеркало и отражённым солнечным зайчиком коснуться того, кто это желание загадал.

Но об этом свойстве забыли столетия назад, и теперь Еиналеж считали всего лишь зеркалом, которое показывает желаемое.

* * *

Как-то в ясный ноябрьский день Гарри и Гермиона решили после уроков пойти погулять к озеру.

На лугу неподалёку они увидели большую толпу: второкурсники Гриффиндора и пятикурсники Хаффлпаффа стояли, задрав головы.

Гарри тоже посмотрел вверх. Над лугом кружили две птицы — крупный селезень и серый гусь. Гарри и Гермиона сразу узнали Энтони Меткалфа с Хаффлпаффа и Рона Уизли с Гриффиндора в анимагическом облике.

Судя по всему, остальные собрались именно ради них. Меткалф и Уизли летали над лугом, то набирая высоту, то спускаясь ниже, а зрители следили за каждым их манёвром. Среди толпы Гарри заметил Джинни, Фреда и Джорджа.

Меткалф-селезень поднялся выше, сделал широкий круг над лугом, а потом вдруг сложил крылья и пошёл вниз. Он падал почти отвесно — все задержали дыхание, глядя на это — и лишь в нескольких ярдах от земли расправил крылья, резко выровнялся и снова взмыл вверх.

Гарри и Гермиона переглянулись. Манёвр был очень рискованный; сами они в птичьем облике ни за что не стали бы его повторять.

Гусь тем временем пытался повторить финт селезня. Он тоже сложил крылья и стал падать вниз, но у него это получалось совсем не так гладко, как у Меткалфа.

— Болван... — выдохнула Джинни и тут же повернулась к братьям. — Фред, Джордж! Он же так ещё не умеет. Он мне говорил.

Близнецы переглянулись и бросились вперёд.

Рон расправил крылья уже у самой земли, но слишком поздно. Гуся развернуло боком; он тяжело ударился о землю и превратился в человека.

Со всех сторон к месту падения бросились люди. Фред и Джордж подбежали первыми, за ними подоспели Джинни и остальные. Джордж взглянул на ногу Рона и помчался в замок за мадам Помфри. Через несколько минут та уже была на месте, быстро осмотрела Рона и сообщила:

— Перелом. Ничего страшного, к утру срастётся. А до утра вы полежите у меня.

Рядом появились носилки, и мадам Помфри уложила на них Рона специальным заклинанием. Джинни сердито сказала:

— Болван ты, Рон. Мама бы тебя прибила, если бы увидела. Ты же сам говорил, что ещё не умеешь так делать!

— Надо было просто чуть раньше расправить крылья, — ответил Рон.

Носилки поплыли к замку. Гарри проводил их взглядом.

— Это было ужасно глупо.

— Да ещё и при таком количестве зрителей, — сказала Гермиона.

— Да уже то, что вся школа прекрасно знает их анимагические формы, по-моему, глупость.

Гермиона покачала головой.

— Вот именно. А этот номер с падением — просто верх идиотизма. Представь, если бы я в облике Руфа решила повторить какой-нибудь манёвр, который Харальд делает без труда, а я никогда раньше не пробовала. А внизу на все это смотрела бы целая толпа.

Гарри представил и рассмеялся.

— Да. Совершенно нелепо. Логику некоторых людей я никогда не смогу понять.

— Да, именно, — сказала Гермиона. — Вчера, например, Лаванда Браун пятнадцать минут подбирала цвет помады.

— Пятнадцать минут! Как ты выдержала? Я бы со скуки с ума сошёл, если бы пришлось пятнадцать минут на это смотреть.

— Она пользовалась чарами, которых я раньше не знала. Я их записала. Вполне возможно, они мне пригодятся. Не дедушка же Гелиос научит меня таким чарам. И даже не бабушка Аргента. Она считает, что приличной волшебнице такие чары ни к чему.

Гарри кивнул. Это было вполне разумно. Мадам Армида Дагворт, супруга Гефеста Дагворта, тоже, кажется, не красится, значит, не сможет научить Гермиону нужным чарам. Между тем все старшеклассницы и вообще все молодые волшебницы красили губы и глаза.

Они пошли обратно к замку.

— Я всё-таки не понимаю, что она могла делать с этой помадой целых пятнадцать минут.

— Она всё время меняла оттенок, — объяснила Гермиона. — Добавила немного красного, потом решила, что получилось слишком ярко. Убрала красный, добавила вишневого, потом розового, потом какой-то перламутровый оттенок. И так далее.

— И так целых пятнадцать минут?

— Я засекла.

— И получилось?

— Да. В конце концов она добилась именно того цвета, который хотела. Но, Гарри, она ничего не записала — ни того, какими чарами пользовалась, ни того, в каком порядке. Я спросила, как же она потом снова получит точно такой же цвет.

— И что она сказала?

— Что об этом она не подумала. А потом добавила, что завтра, может быть, всё равно захочет другой.

Гарри помолчал.

— Странно.

— Вот именно.

Они вошли в замок. Гермиона продолжила:

— А потом она улыбнулась и сказала: «Гермиона, ну почему ты всегда такая серьёзная?» И пошла по коридору, во весь голос распевая какую-то песню про розовых бабочек: «Бабочки! Розовые бабочки! Пусть по всей земле летят розовые бабочки!»

Гарри усмехнулся.

— Бабочки. Розовые. О, Мерлин!

— Да. Потом, представь, я почувствовала что-то на плече. Смотрю — у меня на плече сидит и машет крыльями огромная бабочка. С блёстками. И ярко-розовая! Цвет к моей мантии совершенно не подходит.

Гарри рассмеялся.

— И что ты с ней сделала?

— Превратила в цветок. Получилась красивая брошь — сиреневая с белым. Но она тут же снова стала бабочкой, слетела с мантии, догнала Лаванду в конце коридора и уселась ей на причёску — как заколка.

Гарри рассмеялся ещё громче.

Они поднялись на второй этаж. В коридорах уже становилось тихо; солнечный свет падал через высокие окна и длинными полосами лежал на каменном полу.

— Вообще-то она довольно милая, — сказала Гермиона. — Просто я не понимаю, как у неё получается так жить: читать только Witch Weekly, четверть часа подбирать помаду, петь в коридоре, наколдовывать розовых бабочек...

— И ничего не записывать, — напомнил Гарри.

— Вот именно. — Гермиона улыбнулась. — У меня бы на всё это просто ни энергии, ни времени не хватило.

Они свернули в старый боковой коридор.

— Было бы интересно начать думать, как Лаванда, — сказала Гермиона. — Просто чтобы понять, как у неё работает логика.

— А ей тогда придётся думать, как ты? — засмеялся Гарри.

Гермиона тоже рассмеялась.

— Ну... на это тоже было бы интересно посмотреть.

— Да. Мне тоже было бы интересно хоть ненадолго думать, как Уизли.

— А Уизли — как ты?

Гарри усмехнулся.

— Представь себе. Уизли начнёт сначала думать, потом делать.

— Возможно, ему даже понравится.

— Ох, не думаю.

Они как раз проходили мимо старой двери с тяжёлым железным замком. За ней, в классе, запечатанном магией, стояло зеркало Еиналеж.

Замок был надёжный, печати — тоже. Но дверь неплотно прилегала к косяку, и солнечный луч, скользнув по коридору, проник в узкую щель и упал на стекло. На мгновение в тёмной комнате что-то ярко вспыхнуло, и обратно в коридор вырвался солнечный зайчик.

Он скользнул по полу, перебежал на стену и вдруг метнулся прямо в глаза Гермионе, а следом — Гарри.

Оба зажмурились. Гарри моргнул и оглянулся.

— Что это было?

Гермиона посмотрела на залитое солнцем окно в конце коридора.

— Наверное, просто отражение.

И они пошли дальше.