Пустота прекрасна (гет)

Примечание:

Изначально планировалось две концовки, но получилась одна вариативная.

Над головой — снова небо, оранжевое от городской засветки. Ровное, без облачных шероховатостей, посадочных огней и пролетающих птиц. Внизу — малолюдная ночью улица. Свет в квартире выключен, и можно представить, что, кроме неба, ничего не существует.

На подоконнике — на салфетке, но всё же — стоит остывший чай. Он остыл уже около часа назад, и, по-хорошему, надо греть чайник заново или звать арзака, чтобы он это сделал. Но Мон-Со всё ещё смотрит в окно, а арзаков у неё нет. Личный слуга положен ей по должности, но она не может никого видеть. Люди вокруг вызывают глухое раздражение. Особенно арзаки.

Прошёл уже месяц. Два, если считать карантин и обследования сразу по возвращении. Тишина в эфире. Никакой информации: ни в СМИ, ни на электронной почте, ни в физическом почтовом ящике. Вообще-то, последний — дань истории и система оповещения на случай конца света, но Мон-Со всё равно проверяет свой дважды в неделю. В три часа дня, когда минимален риск встретить в подъезде соседей.

Не то чтобы у Мон-Со есть причины надеяться на что-то, кроме официальной новости «Лидеры арзакских мятежников схвачены и преданы суду», но она всё равно… ждёт?

Ильсор не объявляется.

Он, в общем-то, и не обещал. В полном соответствии с уставом экспедиции поздравил экипаж с успешной посадкой и позвал Мон-Со поговорить.

Они никогда не обсуждали, что будет дальше, словно договорились обо всём ещё в пустующей каюте: быть вместе, пока это устраивает обоих, разойтись по возвращении на Рамерию. Ильсор обещал промолчать, если Мон-Со сдаст его Верховному правителю. Что ж, именно это он и делает. Иронично. Красиво даже — отточенно, как и любой другой его жест.

— И что меня ждёт, когда мы долетим?

— Могу вырубить тебя и уйти. Скажешь, что в заложниках держали.

— Это даже не совсем ложь.

— Не совсем? Мне это льстит.

Мон-Со помнит, как он улыбался — неявно, мягко. Стоял над креслом второго пилота и смотрел сверху вниз. Мон-Со опять — в который раз! — хотелось его ударить. Она всегда замечала расставленные ловушки, всегда слишком поздно.

Быть рядом, пока это устраивает обоих. Разойтись по возвращении.

Когда арзаки и придурок Кау-Рук покинули «Диавону», Мон-Со подала сигнал бедствия. Уже через пять часов до корабля добрались менвиты. Карантин, допросы, допросы, карантин — и вот она в своей старой квартире в Эн-Роу, пьёт остывший чай, стоя у подоконника. Убеждает себя, что у неё не было ровно никаких причин покрывать мятежников. Что в полёте она… просто пыталась скрасить скуку. Арзаки ведь в том числе для этого и существуют, верно?

И поцелуй, долгий, тёмный, не оставляющий после себя ничего, кроме пары сломанных ногтей, на которые потом будут долго смотреть врачи, исключительно дань возможности сделать всё, что захочется. Притягивать человека к себе за ворот комбинезона — попытка придушить, взять реванш, а не сказать «Останься!»

Кружка летит в стену. В ночи повисает холодный, безэмоциональный стук пластика по напольной плитке.

* * *

Мон-Со снится небо. Ночное, чернильное, с серебристыми космическими облаками где-то в глубине. Испытующий взгляд чёрной дыры из соседней вселенной. Звонкий стук по обшивке двери: тук-тук-тук, тук-тук, тук. 3, 2, 1. Легко, невесомо, костяшками пальцев.

На Рамерии Мон-Со замечает за собой привычку отстукивать этот же условный сигнал по подоконнику. Состав пластика у внутренней обшивки корабля и у подоконника разный, поэтому получается не так уж и похоже.

Ильсор заглядывал в каюту по вечерам, если ему казалось, что они слишком давно не виделись. Рассказывал о проектировании «Диавоны», под настроение читал менвитские классические стихи — как на подбор, о воительницах. Мон-Со радовалась, что Кау-Рук этого не слышит.

— Когда тебе наконец это надоест? — спрашивает Мон-Со.

Они сидят в разных концах кровати, Ильсор опять читает стихи в обнимку с подушкой.

— Тебе не нравится? Могу найти другие стихи — только тему назови. Или автора.

— Я хочу спать. А ты держишь мою подушку в заложниках.

— То есть проблема только в подушке? Забирай.

Просто так отдать подушку было бы слишком просто для Ильсора — он кладёт её себе на колени. Мон-Со не то чтобы хочет спать, но лечь и вытянуться — точно. Приходится считать, что подушек у неё теперь две.

— Доверяешь… — будто бы даже удивлённо констатирует Ильсор. — Отсюда удобно душить.

Словно в подтверждение он кладёт руку Мон-Со на горло, но почти сразу убирает. На плечо, на голову, проводит по волосам, снова на плечо, вниз по руке. Мон-Со не может определить, раздражает её это или успокаивает.

Новая привычка. Чужие колени под головой, чужие руки на теле. Ильсор исподволь, незаметно прокрадывается в каюту, забирается под кожу… Будто раньше его там не было! Впрочем…

Мон-Со просыпается и долго смотрит в потолок. На белом фоне виден контур лампы; скомканное одеяло рисует сбоку чужой силуэт. Разметавшиеся по подушке волосы щекочут щёку — напоминают, как новая привычка перетекла неуловимым ранвишем в шёпот над ухом: «Делай, что хочешь».

Свобода выбора сковывает. Вариантов становится слишком много, все равноудалённые.

Намерения тонут в касаниях то ли губ, то ли пальцев. Форменная рубашка кажется слишком жёсткой, мешает дышать — и закономерно исчезает за краем кровати.

— Ты прекрасна.

Воспоминания размыты, но слишком реальны.

На часах — ровно пять утра. С точки зрения личного распорядка ещё рано, но утреннюю пробежку можно и продлить. Через двадцать минут Мон-Со уже выходит на улицу. Над головой — блёклое предрассветное небо. Жёлтое с зелёными отсветами — небу это сочетание идёт не больше, чем Ильсору.

* * *

Пробежка плавно перетекает в прогулку. Бег сменяется мерным шагом. Улицы поворачивают, переходят друг в друга. Солнце сверкает в окнах, растекается радугой по свежепомытому асфальту, блестит на кончиках шнурков. Менвитов на улицах мало: день будний, но шесть часов — всё-таки рановато для выхода на работу.

Арзаков закономерно больше. Метут улицы, моют окна, приводят клумбы в приличный вид. Мон-Со ищет в строю немых кукол знакомые черты. Не находит.

В без трёх минут семь круг из ломаных линий смыкается, и Мон-Со выходит к своему дому. Ровно в семь в здании напротив открывается дверь пекарни. Странное городское развлечение — есть не дома и не в служебной столовой. Но после семнадцати лет полёта, где синтетическим не был только чай, и то не всегда, организм иногда требует еды, которая выглядит и пахнет как еда, а не как полезный и совершенно пустой пищевой концентрат.

В пекарне пахнет свежей выпечкой и шуршит утреннее радио. Транслирует новости. За прилавком — арзачка с острым лицом и двумя косичками по обе стороны головы. Если добавить фиолетовую повязку в цветочек вместо форменной косынки, получится Морни.

— Доброго утра. Чего желает госпожа?

Мон-Со на пару секунд закрывает глаза. Не Морни. Голос другой, и вовсе не из-за гипнозной монотонности.

— Лимонад… обычный. Со льдом, пожалуйста. И пару шоколадных эклеров.

Шоколад отвратительно сочетается с лимонадом, но арзакам не говорят «пожалуйста», а в пекарню уже набилась очередь, в которой мелькает пара соседей. Мон-Со не то чтобы узнаваема в спортивном костюме и с зализанным под капюшон пучком, тем более соседи редко её видят и вряд ли помнят…

Состояние иррационально. Вежливость в обращении с арзаками — странность, но не запрещена. Просто Мон-Со есть что скрывать.

Шоколадные эклеры первыми попадаются на глаза, и у них забавная окраска, чем-то напоминающая беллиорское небо. Кто вообще додумался покрыть шоколадные эклеры голубой глазурью?

Ошибка замаскирована, арзачка признана незнакомой, нездоровый завтрак получен. Мон-Со уже выходит на улицу, когда слышит знакомый пластиковый код: тук-тук-тук, тук-тук, тук.

Вокруг по-прежнему ни одного знакомого лица.

* * *

В квартире тоже шуршит радио. Фоном, еле слышно и безмерно раздражающе. Выключать нельзя. До конца положенного отпуска ещё двадцать семь дней. Лучше было бы совсем без него, сразу вернуться на службу. Семнадцатилетний полёт хуже любого отпуска.

«Как утверждается в сообщении Военного министерства, неизвестная зелёная вспышка, замеченная над Эн-Роу в пять часов утра, не является результатом испытания химического оружия».

Зелёная вспышка?.. Мон-Со запоздало думает, что такой цвет небу всё-таки несвойственен. А диктор продолжает говорить: вспышка уже рассеялась, в городе всё в порядке, пострадавших нет, полиция и спецслужбы расследуют происшествие.

Какова вероятность, что зелёная вспышка имеет какое-то отношение к Ильсору и его планам? Не то чтобы нулевая — мало ли что он нашёл на Беллиоре, помимо токсинов и грёбаных красных цветов. Или изобрёл.

Эн-Роу удобен для экспериментов. Большой город — не как Бассания, но здесь легко затеряться. Расположен он в стороне от крупных военных объектов — есть время свалить и замести следы. Из всех членов экипажа в Эн-Роу живёт только Мон-Со, то есть шансов быть узнанным… Вообще-то, довольно много, если это Ильсор. Его ближайших соучастников Мон-Со тоже без проблем опознает при встрече. Но Эн-Роу — довольно большой город.

День в очередной раз заканчивается кружкой чая на подоконнике. Радио не сообщает ничего нового. Сыплет фактами, которые могли быть собраны ещё утром, чтобы потом дозированно подаваться в эфир.

В квартире темно — так удобнее наблюдать за небом. Сегодня оно почти незасвеченное, чёрное с зеленью — цвета штормового моря. Мимо немного наискось проплывают длинные прямые облака, и мир кажется перевёрнутым. Вверху — угрожающие волны. Совершенно безмолвные волны, которые вот-вот бесшумно, но неумолимо опрокинутся на город.

Тишину разрывает стук: тук-тук-тук, тук-тук, тук. 3, 2, 1…

Мон-Со открывает дверь, даже не взглянув на экран звонка. В подъезде стоит Ильсор. Стандартная серая форма, жёлтая кепка, которая искажает цвет кожи. Но взгляд — возмутительно живой, непроницаемый, будто из другой вселенной. Это именно Ильсор.

В подъезде нет камеры видеонаблюдения, а ту, что на входе, можно обойти через парковку. Рабочий день давно закончен — все соседи уже прошли через подъезд и засели дома. Никто не увидит.

Мон-Со втягивает Ильсора в квартиру и захлопывает дверь. Замок угрожающе щёлкает.

— Ты спятил? Тебя ищут по всей Рамерии!

Ильсор едва заметно улыбается. Мон-Со всё ещё сжимает в руках воротник его куртки, а он стоит и смотрит ей в лицо. Непринуждённо. Как будто ничего не происходит.

— Я посчитал необходимым тебя проведать. Вижу, что ты в порядке, а значит, могу уйти. По одному твоему слову.

Только «госпожа полковник» в конце не хватает. Мон-Со морщится. Она зачем-то месяц ждала этого нахала — затем, чтобы он тут же исчез?

— В городе сейчас полно полиции.

— Я знаю. Пытаются разгадать природу зелёной вспышки. От них не так трудно улизнуть, как тебе кажется.

— Ты останешься здесь, — чеканит Мон-Со. — Раз уж ты вообще ко мне явился, в твоём плане наверняка и это просчитано.

На секунду на лице Ильсора мелькает замешательство, но он тут же расплывается в коварной улыбке.

— Пожалуй, степень вариативности моего нынешнего плана действительно позволяет мне остаться. Ты, кажется, всё-таки рада меня видеть?

Ильсор смотрит Мон-Со в глаза, и ей мерещатся вместо серых стен квартиры синеватые корабельные. Отпечатавшийся на сетчатке номер анабиозной ячейки, лекция про зрачки в серебристом сумраке…

— Разумеется. И сними уже эту уродскую кепку.

Не дожидаясь реакции, Мон-Со сама стаскивает с него кепку и отбрасывает её на полку под зеркалом. Замирает на пару секунд, рассматривает белое лицо, которое больше не желтится дурацкими бликами. Пропускает сквозь пальцы мягкие чёрные волосы — слишком короткие, едва схватишь; ловит ладонью чужое дыхание.

Серая форма Ильсору, если подумать, тоже не идёт… А у куртки ещё и раздражающе заедает молния. Мон-Со быстрее вырвет её с мясом, и Ильсор, судя по крайне скептическому выражению лица, тоже так считает. Он мягко отстраняет её руки и расстёгивает молнию сам. Мон-Со следит за ползущим вдоль зубцов замком, как за ходом сложно сконструированного механизма. Зубцы выходят из-под замка, разрывают сцепление, расходятся в стороны. Дальше и дальше друг от друга, аккуратно и медленно.

Терпения хватает ровно до последнего зубца. Когда куртка наконец побеждена, Мон-Со дёргает дверь, чтобы убедиться, что та действительно закрыта, и подаётся вперёд. Сбоку скребёт по полу задетая табуретка.

Потолочная лампа светит в лицо. До выключателя дотянуться не получается. До чужих плеч — легко. Притянуть к себе — скорее ощутить присутствие, чем придушить. Вцепиться пальцами в спину — судорожно, до хрипа над ухом. Почувствовать чужие руки на своей талии, чужое дыхание на шее.

— Поцелуй меня. — Почти приказ, почти шёпот.

В ответ — отпечаток усмешки на коже. Рядом сонная артерия — чувство опасности воет, но Мон-Со только прикусывает губу. Реши Ильсор её убить, придумал бы что-нибудь поизящней. Цветы бы подарил.

Море — небо — всё-таки опрокидывается на Мон-Со. Под водой нечем дышать. Она не под водой, но от этого не легче. В собственных ощущениях тоже можно — и хочется — захлебнуться.

— Отсюда ведут четыре двери, — отмечает Ильсор через какое-то время. — То есть в твоей квартире точно есть две комнаты, кухня и ванная… Из всех доступных вариантов ты выбрала пол в прихожей.

— Он чистый — час назад уборку закончила.

Лежать на полу, чувствуя щекой стыки плитки, — странно. Лежать на полу со встрёпанными волосами и в расстёгнутой рубашке — почти маргинально. Впрочем, последние минут… сколько-то полностью противоречат любым привычным правилам. На «Диавоне» они обычно закрывались в каюте и противоречили исключительно идеологическим нормам.

— Госпожа полковник больше не пользуется услугами рабов? — Ильсор выглядит удивлённым.

— Не люблю лишних людей на своей территории.

— Я уже говорил, что ты прекрасна?

— Да, но можешь сказать ещё раз. Мне нравится.

Ильсор в ответ только смеётся.

Они перебираются на кухню, где Мон-Со заново ставит чайник, и долго молчат. Голубоватая кухонная подсветка и синяя лампочка на чайнике создают иллюзию сумеречной кают-компании. Вместо эргономичных кресел тут стандартные пластиковые стулья белого цвета. На тёмном фоне стулья почти светятся. Мон-Со не нравится этот призрачный белый. Серебристо-белый определённо во много раз лучше.

На зеленовато-чёрное небо выползает огромная жёлтая луна. Мон-Со и Ильсор смотрят на неё в окно. Ей странно стоять вот так, плечом к плечу, соприкасаясь кистями, и просто наблюдать за луной, которую с интервалом в несколько секунд разрезают и сшивают обратно проходящие мимо облака.

— Где ты был всё это время?

— В основном прятался, работал.

Это не ответ. Мон-Со не требует подробностей — они написаны на теле. В коротко обрезанных волосах. В царапинах на плече, будто сквозь кусты лез. В мелких рабочих ожогах на пальцах — инженеру его квалификации такие не идут. В рассечённой брови наконец…

Возвращается старое, забытое за два месяца желание кого-нибудь ударить. Не Ильсора — его Мон-Со притягивает к себе и целует. Его не было слишком долго, чтобы отпустить, не урвав себе лишних прикосновений. С таким обоснованием эти прикосновения выходят соответствующие: каждый поцелуй больше напоминает попытку напиться воды из пустого стакана.

— Почему ты мне всё ещё нужен?

— Не знаю. — Ильсор смотрит в ответ совершенно серьёзно и неожиданно… грустно? — Возможно, я бы предпочёл, чтобы час назад ты прокляла меня и спустила с лестницы.

— Никогда…

Ильсор касается рукой её щеки — легко, но Мон-Со всё равно кожей чувствует шероховатости-ожоги.

— Прекраснейшая ошибка в расчётах. Если нам повезёт, я буду рад, что ошибся.

К чему он сейчас вспоминает тот разговор? И «нам» — это они вдвоём или его арзаки?

* * *

Утро начинается с тишины. Звонкой, заполненной воздухом. Той, в которой стараешься не дышать, чтобы услышать, есть ли кто-нибудь рядом.

В квартире пусто. Совершенно тихо — человек, чем бы ни был занят, всё равно издаёт какие-то звуки.

Впору подозревать у себя вечерние галлюцинации, но Мон-Со спит слишком определённо на одной половине кровати. Чтобы уместиться здесь вдвоём, им пришлось лечь вплотную друг к другу — идеально для ситуации, когда не хочешь отпускать кого-то от себя.

На часах — почти восемь. Режим сбит, но после вчерашнего простительно.

Небо больше не зелёное. Серое. Идёт дождь, видимость нулевая. Окно покрывают дорожки капель, сильно косящие вправо. Ветер. В доме хорошая шумоизоляция — так тихо, будто за окном ясно и штиль.

Звуконепроницаемая стена из дорожек от дождевых капель отделяет Мон-Со от мира снаружи. От Эн-Роу, от Рамерии, от хоть какой-то определённости.

Ильсор ничего не говорил о своих планах, они вообще почти не говорили. Было правильнее смотреть на зелёное — изумрудное, как он сказал — небо в полной тишине. Не смотреть — тоже.

Серое небо похоже на старую ободранную стену. Обычно Мон-Со нравится небо в дождь — в нём есть та грозно-серебристая красота, которую обычно видишь в лезвиях наградных кинжалов. Сегодня с небом снова что-то не так. В нём отражаются шероховатости-ожоги, длинные красные царапины на плече, тени под глазами.

— Ты же придёшь ещё раз когда-нибудь? Ты мне всё ещё нужен.

Слова Мон-Со слышит только окно, даже от дождя её отгораживает шумоизоляция. И, разумеется, никто ей не отвечает.

* * *

Тишина невыносима. Дождь заканчивается около девяти, в десять тринадцать на небе не остаётся ни облака. Проступает синева — почти по-беллиорски истерическая, может, на полтона бледнее.

Радио, несъеденный вчера эклер в цвет неба, горький до отвращения кофе.

«По сообщениям Центральной больницы Эн-Роу, количество жалоб на исчезновение способности к гипнозу близко к критическому».

Мон-Со ухмыляется. Прекрасный гений из соседней вселенной всё-таки раздобыл на чужой планете ещё один токсин.

Злость была бы более логична — он снова действует против менвитов. Но Ильсор предельно рационален в своих действиях: для спасения арзаков лишить менвитов их основного оружия и… Что — и?

В случае Мон-Со это гарантированное досрочное окончание отпуска. Не то чтобы она против, но… Насколько скользким будет положение, в котором она окажется?

Мон-Со всё ещё состоит в должности командира эскадрильи, звание полковника при ней, а значит, и обязанности перед Рамерией и Верховным правителем. Но при ней и небо — истерически-голубое, чёрно-звёздное, изумрудно-зелёное наконец. Оброненный пистолет, невзорванная «Диавона» и лидер мятежников, который вчера был здесь, а утром спокойно скрылся.

Небо требуется забыть, остальное — объявить проигранными сражениями. А потом раз за разом взлетать и видеть перед собой напоминание о каждом из них.

— Ильсор, я тебя ненавижу!

Ногти скрипят по столешнице — противный, искусственный звук, не отражающий эмоций.

* * *

Отпуск действительно заканчивается раньше, чем планировалось: уже через три дня. Аэродром находится в другом регионе — приходится уехать дальше, чем хотелось бы. Раньше Мон-Со было бы совершенно наплевать, но сейчас она — зачем? ну вот зачем? — снова чего-то ждёт.

В ответ на ожидания идут дожди, а вертолёты периодически выходят из строя. Диверсии? Посторонние на территории не замечены, а техники не сознаются даже под гипнозом. Под работающим гипнозом — от тех, кого не было в Эн-Роу в день вспышки.

Месяц проходит в нервной готовности. Все чего-то ждут: военный министр — атаки, лётчики — приказа, Мон-Со — определённости. Хоть в чём-то.

Мятежники прячутся. Не атакуют, не выдвигают требований. То ли не знают, что делать, то ли ждут… например, к чему приведёт их опыт.

В середине месяца звонит Лон-Гор. Его привлекли к исследованиям в Эн-Роу, и он, видимо, по привычке интересуется, всё ли с Мон-Со в порядке. Сухому «да» он по неизвестной причине не верит, но врачебный допрос не получает развития — его прерывают со стороны дознавателя.

Мон-Со не знает почему, но ей это вскоре разъясняет Военное министерство. Оттуда приходит извещение, ничуть не более информативное, чем новостные сводки:

«Вспышки, аналогичные замеченной над Эн-Роу, сегодня видели над другими крупными городами».

Погода стоит солнечная, ветреная. Облака несутся мимо почти со скоростью реактивного истребителя. Зелёных отсветов с аэродрома не видно, но Мон-Со предполагает, что токсин при достаточной концентрации легко покроет всю Рамерию. Меньший масштаб выглядел бы глупо.

Через трое суток на связь наконец выходят арзаки. Радио транслирует обращение их лидера: гипноза больше нет, есть предложение решить гипотетический конфликт мирно.

Лётчикам смешно. Мон-Со слишком хорошо знает этот вкрадчивый спокойный голос.

Небо над головой ясное, но в нём, несомненно, сгущаются тучи.

Сомнений в собственных действиях у Мон-Со больше нет — возвращение на службу дисциплинирует. Но небо… небо для Рамерии слишком яркое.

* * *

Проблема колебаний решается элементарно — вызовом в особый отдел полиции.

Поднимаясь по чёрным мраморным ступеням (узор на них похож на галактики), Мон-Со думает, как ей следует отвечать на возможные вопросы. Её особо ни о чём не спрашивают. Её уведомляют:

— Ввиду поднятого арзаками мятежа, особым распоряжением Верховного правителя все, кто может быть заподозрен в содействии им, подлежат задержанию. Вы провели семнадцать лет в обществе одного из их главарей, значит, удовлетворяете этому условию.

Глаз полицейского не видно под козырьком фуражки. Мон-Со считает, что они белые. Бесцветные — для контраста с другими глазами.

— Наблюдаю незапланированную амнезию.

У Мон-Со нет причин молчать. Говорить — тоже. Молчать удобнее. Она всё равно не скажет ничего полезного, несмотря на то, что знает об Ильсоре довольно много.

Всё — пустота. Красивый гениальный инженер, который по памяти декламирует классические стихи и отрицает существование правил спасения мира. Возможно, особый отдел выявит в этой характеристике нечто полезное, но Мон-Со сомневается.

А стоит ли… сомневаться?

В здании особого отдела нет окон, есть окнообразные квадраты, нарисованные поблёскивающей краской. Мон-Со достаётся чёрный. Едва различимые точки на нём похожи на звёзды.

Видимо, поэтому ей снится «Диавона». Вернее, лишь одна каюта, но «Диавона» безмолвно стоит за ней, как призрак прошедшего времени.

— Я не люблю тебя, — произносит Мон-Со, отрешённо глядя в потолок. Голос звучит ровно так, как должен: совершенно равнодушно. Словно они находятся в рубке или в коридоре.

— Я знаю. — Ильсор почти смеётся, хотя в его положении уместнее было бы обидеться. — Менвиты не умеют любить.

— Умеют.

Слово срывается прежде, чем Мон-Со успевает его поймать. «Менвиты не умеют» — это оскорбление. «Менвиты способны на всё» — вот что вбивалось им в головы с самого детства.

— Если бы действительно не умели, такого слова бы не существовало в языке. — Мон-Со удаётся удержаться на краю равнодушия и исправить эмоциональную ошибку логикой. — Оно есть, значит, логично предположить, что умеют.

— Докажи.

Мон-Со почти физически чувствует, как захлопывается очередная ловушка.

Если Мон-Со когда-либо что-то любила, то именно «Диавону» — корабль, где всё было не по правилам, но совершенно нормально. Комфортно. Удобно.

Следующим особым распоряжением особо подозрительные элементы из числа задержанных ранее подлежат ликвидации.

Видимо, у арзаков всё идёт прекрасно. А вот Мон-Со — это должно было быть очевидно — оказывается в списке особо подозрительных.

* * *

Песок серебрится в свете восходящего солнца, небо сияет холодным изумрудом. Мир кажется ненастоящим. Или настоящим, но искажённым, как будто смотришь на него сквозь цветной стеклопакет. И этот кусок пластмассы — даже не стекла — тебе нагло лжёт.

Песок похож на волны — ветер скатал его в такие же плавные линии. Застывшее море, безжизненное. Безветрие, воздух, ещё не раскалённый, стоит на месте. Из звуков — только скрежет трёх пар ботинок и слюнявый свист курильщика по правую руку.

Дышать и слышать неприятно, избежать нельзя.

Подъём, спуск, ещё подъём. Наконец в низине возникает камень. Чёрный, как на Беллиоре. Мон-Со ухмыляется: почти знакомо.

На камне — цепи. Достаточно длинные, чтобы не требовалось всё время стоять, подняв руки над головой, но слишком короткие, чтобы обойти камень в погоне за тенью.

— Именем Верховного правителя, Достойнейшего из Достойных…

Мон-Со не слушает. Она помнит эту речь и в общем виде, и в том, что адресован лично ей. Предполагаемый сговор с арзаками… ввиду чрезвычайного положения… Мон-Со интересно, где сейчас Кау-Рук и является ли сон в анабиозе основанием для алиби.

— …в соответствии с пунктом 5 статьи 63 Уголовного кодекса Рамерии, в случае, если лицо, приговорённое к смертной казни у камня, выживет и вернётся в цивилизацию своими силами, ему гарантирована амнистия.

Официальный текст длиннее и записан иными формулировками. Конвою лень проговаривать должным образом.

— Есть ли смысл возвращаться? — спрашивает Мон-Со.

Что там от неё осталось, от этой цивилизации? Будь арзаки менвитами, уничтожили бы врага без колебаний. Но с момента ареста Мон-Со не слышала ни единого подозрительного звука, который можно было бы списать на далёкий бой. Да и полёт в пустыню прошёл тихо и штатно — доступные ей, как почётному слушателю, переговоры в эфире звучали спокойно.

— А Хоо его знает, — неожиданно отвечает курильщик, гремя цепями и выдыхая дым ей в лицо. Мон-Со кривится. — Гипноза нет, непонятно, чего ожидать. Арзаки себе весь восток отжали — вроде как свои исконные территории. — Он вдруг клокочуще хихикает и роняет сигарету в песок. — Может, как выберешься, и менвитов в мире не останется. Будешь почётным трофеем их вождя.

— Идиот.

Он как будто даже не допускает мысли, что Мон-Со не выберется из пустыни.

— Да ладно! — Он усмехается и бьёт её по плечу. — Сигарету оставить?

— Ты б ещё выпить предложил! — шипит второй конвоир. — Точно идиот.

— Пить им не положено, а сигареты не запрещены.

— Не курю.

— Зря.

Они уходят, не прощаясь. Мон-Со провожает взглядом вертолёт без опознавательных знаков и почти машинально зарывает окурок мыском ботинка поглубже в песок.

Солнце встаёт ровно слева. Ползёт по зеленоватому небу неуклюжим белым шаром. Значит, днём будет пекло без единого намёка на тень. А цивилизация, очевидно, где-то сзади.

* * *

Солнце приходит медленно, неумолимо. Белый шар выползает на середину неба, изгоняя с него изумрудные отблески. Теперь оно белое. И песок вокруг тоже белый. Почти лазарет на «Диавоне», но стерильностью и не пахнет. Закопанный рядом окурок всё ещё жжёт мысли.

Окурок, окурок… От рассвета и до полудня мысли лихорадочно бродят вокруг этого куска синтетической дряни с удушающим запахом. Лишь бы не думать. Лишь бы не возвращаться.

В белой, белой, белой пустыне нет места тьме. Нет места сумраку и чёрным дырам из чужих вселенных.

Кожа горит. Запястья охватывает раскалённый металл. Плотно — не вывернуться, не освободиться. Даже если спрятать руки за спину, это не делает легче. Горит всё тело, но сильнее всего — глаза.

Красный, белый, красный, белый. Закрыть, открыть, закрыть, открыть. По кругу. Цветы, лазарет, цветы, лазарет.

Хочется пить. Глоток воды — один, другой — пить жадно, захлёбываясь. На языке нет даже слюны.

— Как ты там сказал?.. — спрашивает Мон-Со, не открывая глаз. Горло сипит, голос неузнаваем. — Отжали весь восток?

Там леса, реки — тень и вода. Южнее — степь, в которой расположен космодром. «Диавона»…

Хочется пить, но больше — чувствовать на своём теле чужие холодные руки.

— Весь восток…

Значит, у них всё прекрасно. Просчитанный план не даёт осечек. Никаких ошибок. Как он там сказал? Прекраснейшая…

— Я твоя единственная ошибка, верно?

Солнце ползёт вниз, пустыня окрашивается кровью. На востоке темнеет прозелень — небесная плесень. Кожа горит, глаза слезятся от света. Соль разъедает свежие ожоги на щеках. Мон-Со ловит языком потёки солёной воды, совершенно не заботясь о том, как в этот момент выглядит её лицо. Та ещё, должно быть, гримаса…

— Разумеется, ошибка уже исправлена.

Темнеет. Высыпают звёзды. Они смотрят своими холодными белыми глазами. Мон-Со вспоминает другие — чёрные. Изучающие, грустные, испытующие — возмутительно живые.

Становится холодно. Песок очень быстро остывает, прикосновения к нему похожи на бег чужих — знакомых — пальцев по коже. Мон-Со почему-то снова вспоминает про окурок. Ему свойственно гореть, но недостаточно долго.

— Знаешь, я даже могу тебя понять. Неприятно лежать в песке после того, как тебя использовали и выбросили.

В пустыне тихо, к ночи даже ветер перестаёт шуршать серебристым песком. В полной тишине слова, даже если они всего лишь хрип где-то в горле, а не внятная речь, повисают несуществующим эхом.

Мон-Со говорит с окурком. Выражает ему понимание.

Глаза всё ещё болят и слезятся от света. Слёзы жажду не утоляют.

Так проходит второй день, третий… Руки стираются в кровь от попыток вырвать их из металлических браслетов.

Четвёртый, пятый… Кровь ещё солонее слёз, но хоть бы и так… Вот только кровь тоже высыхает, заканчивается. Остаётся только высушенный скелет.

Человек может прожить без воды не больше семи дней.

* * *

Мимо проносятся красные пятна, иссиня-серые стены; шуршат раздвижные двери. Стерильный белый, снова иссиня-серый. В голове ни одной мысли. Пусто.

Вокруг — знакомая, выученная за тридцать четыре года обстановка: офицерская каюта, её собственная. Освещение приглушено до синего полумрака, края пространства расплываются, словно в тумане. Но рядом всё-таки кто-то есть.

— Мне удалось без потерь интегрировать совершённую ошибку в рабочий план.

Ильсор возникает неожиданно, садится рядом. Мон-Со рассматривает его снизу вверх. Тёмно-синий комбинезон, непрактично длинные чёрные волосы, спокойное белое лицо. Привычный — почти до боли.

— Даже времени хватило, хоть и впритык.

Он морщится, будто это «впритык» ощущается на физическом уровне — например, скрежетом неверно спроектированного рычага.

— Как ты?

Мон-Со прислушивается. Тело кажется чужим, искусственным. На руках — плотные бинты, пропитанные чем-то влажным: то ли антисептиком, то ли заживляющей мазью. В шею упираются кончики волос, но от них можно избавиться, просто — с трудом — пошевелив головой. Кожу на лице неприятно стягивает. Что это? Ожоги?

— Почему «Диавона»? — спрашивает Мон-Со. Она не хочет говорить об ожогах.

Ильсор улыбается уголками губ.

— Здесь теперь штаб. Менвиты поначалу решили, что её особо не от кого охранять, так что забрать её себе оказалось проще всего. Но я первый спросил.

Ну да, менвиты победили всех своих врагов во славу Верховного — можно и расслабиться… И вот весь восток страны принадлежит арзакам.

— Что у меня с лицом?

— Гелли говорит, ничего серьёзного. — Ильсор уходит от ответа, но тут же отмечает: — Даже если ошибается, ты всё ещё прекрасна.

— Потому что я хочу это услышать?

— Потому что я хочу это сказать.

Мон-Со смотрит в давно изученные до последнего блика чёрные глаза и видит в отражении диодов незнакомые галактики. Каюта расплывается на краю поля зрения, и Ильсор остаётся единственным стабильным элементом.

Собственная рука кажется отделённой от тела, как у куклы на ниточках, но ею получается зацепить чужую — хотя бы коснуться… Холодные пальцы бережно обхватывают запястье поверх бинтов.

— Прости. В конечном итоге именно мои действия привели тебя в пустыню.

— Лидер мятежников извиняется за мятеж?

Ильсор качает головой и пару раз проводит большим пальцем по ладони Мон-Со.

— Не за мятеж. Только за пустыню.

Спокойно. Не то чтобы равнодушно, но почти без эмоций. Больно.

— Может, действительно стоило спустить тебя с лестницы.

— Нам обоим было бы проще, — соглашается Ильсор. — Но мы здесь.

— И ты, сволочь, мне всё ещё нужен.

— Как и ты мне, прекраснейшая ошибка.

Они друг друга стоят… Мон-Со ухмыляется, отчего снова стягивает кожу. Ильсор смотрит на неё будто бы из другой галактики и держит её за руки. Каюта расплывается в отдельные тёмные пятна, в космическую тьму, в которой остаётся только белое лицо. Наконец исчезает и оно, и вокруг не остаётся ничего. Пустота.