Навья косточка (джен)

Катится, катится клубочек. Ведёт Ивана-Царевича к концу Кощееву. Наблюдают за этим действием глаза делано равнодушные: нет, не всё равно Вию, как бы ни старался обратное показать. Их соперничество с Кощеем, взращиваемое с младых годов, наконец, подходит к концу. Ликуй же, царь мёртвых! Твоя победа! Во всём первым стал — в любви отцовой, значимости и награде.

Однако внутри пусто. Глухо и немо, как в тридевятом царстве у Кощея. А ведь казалось, что наказание для брата греть будет душу на веки вечные. Они же с Кощеем всегда... соперничали. Или только он?

Вий не любил смотреть в прошлое — зачем, когда всё там поросло травой. Сгинули все причастные, или же разошлись их пути-дорожки. Нечего и поминать зря. Однако сейчас оглянулся мысленно, вспомнил, как играли с братцем — тогда ещё Горын не народился, всегда вместе, всегда рядом — старший Вий и младший Кощей. Казалось, нет ближе существа. И тогда... Да, любил. Даже мать Морену не так любил, хоть и почёт, несомненно, оказывал. Об отце и говорить нечего — суровый и яростный характер заставлял держаться подальше. Но брат... Доверчивый смешной малыш — разница у них была небольшая, однако чуял Вий ответственность и гордость за Кощея. Не всегда ненависть полыхала к нему.

Когда эта гордость, любовь эта стала перерождаться? Во что-то иное совершенно, тёмное, злое? Может, когда отец стал явно Кощея выделять? Твердить о его исключительности: всем хорош да пригож средний сынок — и умом вышел недюжинным, и удалью молодецкой, и красотою поражал. Вот он, будущий царь над всею нечистью. Не могло не задеть это Вия — отцово внимание, крохами достававшееся, почти полностью иссякло. Никакое послушание, никакое прилежание, заслуги разные не могли впечатлить и вернуть взор Чернобога к Вию. Только Кощей и светил, словно тёмная звезда, для отца с матерью. А они с Горыном так, неудачные веточки рода. И если Горын смирился, а может, вообще не питал тех чувств, продолжал искренне любить братьев и родителей, то не мог так же Вий. Первые ростки ненависти, возможно, именно тогда и проросли. Но не позволял себе Вий ни жалобы, ни попрёка в адрес брата. Сохранялась ещё их связь.

А уж когда заприметил Вий, какими глазами поглядывает на Кощея сестрица приёмная — Ягиня из рода духов лесных — так и вовсе внутри огонь разжёгся: снова он. Даже её очаровал своими глазами колдовскими, притянул. И не посмотрел на брата родного, с чувствами не посчитался. А ведь Вию давно уже Ягиня приглянулась: стройная, как берёзка, с глазами ореховыми да волосами иссиня-чёрными. И смеялась так звонко-заливисто, что на душе становилось легко-легко.

Не стерпел Вий в этот раз, на разговор брата вызвал.

— Отступись, — просил. — Не будет тебе с нею счастья. Разве допустит отец, чтобы ты с ней союз заключил? Что с того, что в семью приняли? Как была чуждая, так и осталась. Тебе уж отец невесту выберет по своему разумению.

— Не твоё это дело, милый брат, — сверкнул очами Кощей. Видно, очень ему пришлись не ко двору слова те. — Сам разберусь. А Ягиню я люблю. Жить без неё не могу! Не нужны мне отцовы невесты.

Смолчал тогда Вий, не пошёл в открытую против брата. Отступился сам от Ягини. Ни словом, ни делом не показывал, как внутри всё плавится, когда тайком ускользали Кощей с «сестрицей» из Дома. Но и погасить злобу лютую, что росла и множилась, не мог. Как и выбросить из головы Ягиню. Продолжала разум туманить окаянная девка!

Признать надо: пугало его это чувство, сильно пугало. В отчаянии даже к девам-птицам вещим обратился Вий. А то непросто было — поди сперва у отца позволения на путешествие спроси, а потом и к самим Вещим доберись — даже для сына бога то непросто. Однако выполнил намеченное, и позволенья испросил, и до птиц дошёл. К Сирин сперва отправился на поклон. Просил успокоение дать, очистить помыслы. Лишь взглянула на него Сирин, да и отвернулась в тот же час, проговорив глухо:

— Даже моя песнь не потушит такой огонь. Не пойти тебе супротив судьбы, сын Чернобога!

К Алконост добрался Вий — повторилась история. Дева-птица, чей голос заставлял всё забыть, даже до объяснений не снизошла — улетела прочь.

К Гамаюн долго не решался пойти. Даже сыну бога грядущее знать не хотелось. Однако выхода другого не видел. Гамаюн печально на него взглянула — в тот же миг из глаз её слёзы чистым ручейком потекли.

— Корона твоя тяжела, Старший сын. Не устоять под гнётом её даже дереву могучему, — прошептала. А затем, глазами блеснув, закончила совсем уж странно, — И вина твоя велика. Нет иного исхода, кроме возвеличенного падения.

Так и не смог добиться от неё Вий, что же сие означает. Не захотела птица говорить — молчала, в руки-крылья завернувшись. А уж коли замолчит вещунья, никакими силами не добиться от неё ответа. Даже отец с матерью не справились бы. Так и пришлось ему возвращаться домой несолоно хлебавши. А дома и вести нежданные ждали: решил Чернобог за время отсутствия старшего сына среднего объявить наследником, будущим повелителем нечистой силы от мала до велика. Вспыхнул Вий: как же так? Это же его место, по праву первородства принадлежащее!

А ведь не поспорить с отцом: единственный истинный властелин здесь — Чернобог. Проглотил обиду свою Вий. Снова промолчал. Но всё чаще теперь ненавистью глаза наполнялись, как посмотрит в сторону Кощея. А тот и не замечал будто. Будущая корона, видимо, совсем голову сдавила: даже не попытался от наследия такого отказаться. Не вышло бы, конечно. Но ведь и не пытался справедливость восстановить идеальный во всём Кощей?

Впрочем, в идеальности этой червоточина была: чувство его к Ягине. Вий понимал, что правду тогда сказал брату: не допустит Чернобог союза наследника своего с девкой из рода незначительного. Да и... Уж больно внимательно смотрел на Ягиню Чернобог, видимо, сам на неё виды имел. От мысли этой противно делалось Вию — кто девчонка эта (пусть и красавица), а кто Морена, величавая и прекрасная? Как можно смотреть даже в сторону Ягини, когда рядом с тобой вечно прекрасная? У духов же лесных, как и у детей богов, век хоть и длиннее обычных смертных, да не бесконечен. Волею своею может Чернобог или иная сила наградить бессмертием, однако сомнительно, что окажет такую милость для Ягини. Отец, скорее всего, не сделает это и для них с Горыном, родных-то детей. Кощей — да, тот получит своё бессмертие, принимая власть над нечистью. А все остальные рано или поздно уйдут за грань Нави.

Всё сплелось у Вия в единый клубок: ненависть, боль, обида. Порождением этого и стала мысль, постепенно растущая: донести на Кощея и Ягиню, поведать о чувстве их запретном отцу. Это могло приоткрыть Чернобогу глаза на любимого сына, сдвинуть чуть внимание.

Однако быть гонцом, принёсшим плохую весть, совершенно не хотелось: ярость отца могла погубить доносителя. Не сдерживался Чернобог в гневе. Вот потому-то и подговорил младшего, Горына — тот в их роду самым невинным уродился. Всех любил, никаких обид не держал. И думал, что все такие же. Вий удивлялся на это, отец же, кажется, махнул рукой на младшенького: не будет толку. Вот и мог его пощадить: какой с дурака спрос?

Провернуть всё это было легко — убедил Горына, что отец сперва разозлится, а потом с распростёртыми объятиями примет и Кощея, и Ягиню. Обрадовался, дурачок, что приятное может сделать и брату любимому, и отцу с матерью. Рассказал Горын всё отцу.

Не такого ждал Вий. Не хотел, как бы ни была сильна ненависть к Кощею. Чернобог был готов жизни лишить и его, и Ягиню, застав вместе. Кощей, растерявшись, успел только проход открыть, да Ягиню перебросить куда-то в Навь, подальше от гнева отца. А сам готов был принять смерть. Тогда уж даже Горыну правда открылась. Вцепился младший в отца, умоляя пощадить. Вий, как отмер, припал к коленям отца — билось в душе, что не смерти желал, вовсе нет!

Улыбнулся страшно Чернобог:

— Радует ваша любовь друг к другу, дети мои, — с издёвкой сказал. — но вина Кощея велика, за милость мою и цена высока. Готовы ли?

Вий даже осмыслить не успел, а Горын уже закивал мелко-мелко. Дурак, как есть дурак. Ничего не оставалось, как тоже кивнуть, хотя всё нутро твердило: беги.

Блеснули глаза у Чернобога, объявил он Кощею милость свою: жизнь вечную в царстве мёртвых. В одиночестве и теле немощном. Вий успел подумать, что смерть в этом случае выглядит лучшим решением. В тот миг даже порадоваться не сумел, что отец вот так распорядился судьбой своего любимца. А после и не до того было — плата за «милость» пришла к нему и Горыну. Скрутило болью жгучей. Вий ощущал, как пылают лицо и глаза. Рядом бился Горын.

Действительно, страшная цена оказалась за вечные мучения брата: Вий почти лишился света белого. Почти слепым стал в тот день. Тени смутные видел, размытые картинки. Не более... А Горын и того более пострадал — за заступничество своё лишил его Чернобог человеческого начала. Стал младший брат обращаться в зверя дикого, змея громадного. Постепенно лишаясь разума и понимания.

Страшной оказалась победа. Передал Вию власть над нечистью Чернобог, наследством одарил. Исчезли из Дома их смех и веселье вместе с Ягиней и Кощеем. Замкнулась, заледенела мать Морена. Исчез в далёких горах Горын. Сам Вий вскоре тоже в свою новую вотчину отселился. Где и пребывал по сей день, наслаждаясь незримой короной и сгибаясь под её тяжестью.

— Повелитель, — прервал его размышления дрожащий мелкий дух. — Что нам делать с чужаком в землях заповедных? Что за клубочком заговорённым идёт.

Ах да. Вий усмехнулся — Иван-Царевич послушно следует за клубком Ягини, силясь смерть Кощееву отыскать, косточку навью (не только у Ягини дар предвидеть был — с тех пор, как свет почти погас в очах, научился видеть Вий много больше. Зримое и незримое, былое и грядущее...).

— Пропусти, — велел не поворачиваясь. — И своим всем передай: не трогать Царевича ни духам лесным, ни зверям диким.

Ускользнул тихо лесовичок, а Вию на мгновение показалось, что стала тяжесть давящая в душе несколько легче.

Катится, катится клубочек, к истинной победе ведёт душу исстрадавшуюся...