ЗАПЕРТАЯ ПОЛКА № 3 (в шкафу рядом с омутом памяти) (джен)

* * *

Она сидит в углу комнаты, прямо на полу, поджав ноги. Наблюдает, как я работаю. Как медленно и осторожно возвращаю к жизни ее кошмарное сокровище. Мантия у нее порвана, щека чем-то испачкана, руки все в царапинах. Глаза огромные, как у лемура. Моя маленькая девочка, прошедшая через ад. Мне сейчас не до того. Но — можно подумать, я смог бы не заметить, как ты на него смотришь! Я целитель, Луна. Я вижу не только мышцы и сосуды. Я вижу нити.

И я, конечно, виноват в том, что произошло. Только я и виноват. Надо было учить тебя… Учить правильно обращаться со своим даром, дозировать его, учитывать последствия… Я не учил. Пытался уберечь тебя от тебя же, боялся… Вот и добоялся. Вот и не уберег.

Ты ведь не просто поделилась с ним жизненными силами, как сделал бы любой грамотный мастер старой школы, как делал и продолжаю делать прямо сейчас я сам. Ты уловила, как из него сквозит невыносимым для тебя небытием, — и залатала пролом. На ходу. Схватив то, что подвернулось, что выглядело для тебя достаточно прочным. Я штопаю шею, а ты попыталась заштопать суть… Это опасно, дочка. Неотменимо. Это навсегда. Если он умрет, кусок твоей души — светящийся, живой лоскутик — уйдет вместе с ним. И ты — неявно, едва заметно — но перестанешь быть той, кто ты есть сейчас. В тебе появится трещина… А если он выживет… то до последнего вдоха будет носить внутри частицу тебя. И это изменит его. Постепенно, трудно, через сопротивление и отторжение чуждого, через перерождение и утрату многих определяющих для него вещей. Возможно, больных и искаженных, но — тех, за которые он привык держаться. Так это работает, если перейти грань и вложить больше, чем допустимо. Знает ли он? Чувствует ли? А ты?

Накладываю повязку, на сегодня все. Завтра продолжим. В глазах у Луны немой вопрос: «Можно?» Ей необходимо с ним поговорить. Сказать что-то важное, что нельзя откладывать даже на несколько часов. Поздняя ночь, а он еще очень слаб… В любой больнице это было бы немыслимо. Но — к черту протоколы. Пусть она скажет то, что должна. Я киваю: «Пять минут, не больше! Свет потом погаси!»

Нет. Не гаси свет, моя девочка. Только не гаси свет.

Мне не слышно, о чем они говорят. Я просто сижу и смотрю на дверь. Жду. Луна выходит ровно через пять минут. И я понимаю: она больше не может быть сильной. Больше пока что не нужно быть сильной. Она сказала.

И от того, что и как она сказала, что-то пришло в движение.

Сейчас она будет долго плакать и захлебываться словами. Объяснять мне, что происходит. Что, как она думает, происходит. Потом она уснет — и до утра пролежит в одной позе, не шевелясь, дыша почти неслышно. Посреди тихого, молчащего дома. И все это время громадные, изъеденные коррозией шестеренки некоего незримого механизма будут греметь, скрежетать, щелкать, заедать, но упорно набирать ход.

* * *

Я стал привыкать к этому… Руки Ксенофилиуса над моей шеей, шепот, забытые почти всем магическим миром слова — текучие, ни на что не похожие, — запах жженых трав, приглушенный свет. Каждый раз после этих сеансов в горле становится чуть меньше битого стекла. Я чувствую это даже сквозь зелья, сквозь туман в голове, который, впрочем, тоже понемногу расступается.

Мазь сначала холодит, потом греет. Я, кажется, даже стал ждать этого ощущения. Так и не понял, что там в составе. Наверное, если спросить, Лавгуд расскажет, но я не спрашиваю. Пока что.

Она тоже тут. Как мне ее называть? Луна? Мисс Лавгуд? Просто Лавгуд? Лавгудов здесь двое, будет путаница. Видимо, все-таки мисс… Кто вообще придумал давать людям одинаковые фамилии?! И как мне с ней разговаривать? Ведь придется же разговаривать. Она сидит на полу поодаль, я вижу только силуэт. Разглядывает меня. Вот там и сиди, спасительница. Тут тебе не театр и не цирк. Хотя… Инкарцерус, надо же было додуматься! Вообще ни в какие ворота! В такой ситуации я бы использовал… А что бы я использовал в такой ситуации? В голову ничего не приходит. Да плевать, я бы в такой ситуации не оказался! Ну то есть — с ее стороны не оказался бы… Но надо будет все же спросить, где она добыла безоар. Интересно. Я не помню. Вряд ли она просто так с ним разгуливала на всякий случай, да и вообще штука редкая, на дороге не валяется. Я спрошу… потом. Когда пойму, как с ней разговаривать.

Ксенофилиус выходит, а она остается. Я закрываю глаза, можно притвориться спящим, не будет же она…

— Сэр!

О черт. Будет.

Она зовет тихо, но настойчиво. Сразу понятно — не отстанет. Отложить разговор на потом не получится. Упрямая девчонка. А с виду такая всегда была… отсутствующая. Не от мира сего. Все Лавгуды — не то, чем кажутся?

— Представление… окончено… Уходите… — выдавливаю я. Мда. Я надеялся, что голос будет повнушительнее… ну хотя бы послышнее… не это невразумительное шипение. Жалкая попытка отгородиться от решимости в ее взгляде. Конечно, она не купится и в покое меня не оставит. Но хоть как-то… Ладно, спрашивай… или я спрошу…

— Хорошо, — говорит она, — ухожу.

В смысле — «ухожу»?! Ты же хотела говорить! Ты собиралась говорить! А теперь — «ухожу»? Что ты собиралась сказать?

И вдруг она улыбается. Смотрит мне в глаза и улыбается.

Внутри меня что-то дергается. Потому что… Потому что…

Как я мог это забыть? Почему я это забыл? Потому что приказал себе.

Большой Зал, мое — директорское — место за преподавательским столом. Каждый завтрак, каждый ужин, каждое собрание — сотни глаз, и во всех — ненависть. Отвращение Гриффиндора, страх Пуффендуя, презрение Когтеврана, замешательство Слизерина. Я перестал смотреть в ответ. Зачем? Я знал, что там увижу. Всегда одно и то же. Коллеги, с которыми я работал годами, — скользят взглядом мимо, как по пустому месту. Я больше не человек. Предатель. Кукла Темного Лорда. Все правильно. Значит, я справляюсь. Значит, все идет как задумано.

И среди всего этого — девчонка Лавгуд. Она смотрела прямо, не моргая. И улыбалась. Городская сумасшедшая, блаженная. Она, разумеется, просто бредила о чем-то своем, придуманном — посреди этого адского дурдома. Но почему, входя в Большой Зал, я первым делом сканировал стол Когтеврана? Почему с такой жадностью, в которой толком сам себе не признавался, ловил этот глоток воздуха в вакууме? Единственная точка в пространстве, где я видел что-то другое. Где я что-то видел. Я хватался за этот взгляд, пока Кэрроу чавкали рядом, а МакГонагалл поджимала губы. Я был жив те полсекунды улыбки, которые тайком воровал у безумного ребенка.

А потом, после Рождества, она исчезла. По школе поползли слухи, что Пожиратели перехватили ее в Хогвартс-экспрессе после каникул и отвезли в Малфой-мэнор. Говорили, что это она вместе с другими болванами вроде Лонгботтома каждое утро расклеивала в Большом Зале и на лестницах листовки про сопротивление режиму Кэрроу. Кого-то из этого дебильного клуба по интересам даже как-то поймали, прятался с утра пораньше с пачкой полиграфической ерунды под пуффендуйским столом. Детский сад, конечно. Но Малфой-мэнор… Я знал, что там происходит. Я знал, кто там гостит. Я был уверен, что она погибла. Наводить справки означало бы вызвать подозрения.

Тогда я убрал воспоминание о ней. Вычеркнул. Заблокировал. Оно мешало. Требовало внимания.

А теперь она улыбнулась — специальным образом. Подчеркнуто. Очень доходчиво. Так, что все блоки разлетелись. И собирается уходить. Вон уже отцовскую палочку взяла, сейчас свет потушит и уйдет. Ну нет.

— Мисс Лавгуд… вы ведь… хотели что-то… сказать…

— Я сказала все, что хотела, сэр. Вам нужно спать. Вы же разрешите прийти утром?

Можно подумать, тебе в твоем собственном доме требуются какие-то разрешения! Нет, не разрешу прийти утром! Говори сейчас! Я сам разберусь, когда мне нужно спать, а когда не нужно! Почему ты тогда смотрела и улыбалась? Сейчас это совершенно точно было мне, ты не оставила шанса думать иначе. А тогда? Тогда тоже? ТОЖЕ?! Мерлин, эти Лавгуды сведут меня с ума! Получается, я годами ни хрена не видел и не понимал ни про одного из них.

— Нокс! — Темнота затапливает комнату.

— Черт с вами… приходите утром…

Мне нужно понять, что происходит. Разобраться, что она такое. Что у нее в голове.

За дверью какие-то звуки… Она говорит с отцом… Она… плачет? Ну точно. Тролль знает что. То улыбается, то рыдает. И что такого случилось? Пока она тут сидела, пирог сгорел? Маятник. Качели. Как она вообще выжила с такой психикой? Или это тоже игра и не то, чем выглядит? Я уже ничего не понимаю. Пусть приходит утром, да. Теперь уж точно пусть приходит поговорить. Вопросов у меня к ней все больше.

Пусть улыбнется снова. Прежде чем уйдет совсем.