Комориута (гет)

Зов бездны слышен.

На глади — только блики.

Смех среди зевак.

* * *

Утро в усадьбе начиналось с холода. В ноябре он не приходил постепенно — он уже ждал, когда откроешь глаза: в досках пола, в складках одежды, в воздухе, от которого першило в горле. Дыхание белело на мгновение и пропадало.

Во дворе шла утренняя тренировка. Новобранцы сходились парами, рубили воздух боккэнами — резко, часто, вкладывая в каждый удар больше злости, чем умения. У кого-то стойка разъезжалась после третьего замаха, у кого-то плечи задирались к ушам. Инструктор ходил вдоль строя и правил, где окриком, где молчанием. Гравий хрустел под ногами, от жаровни в углу двора тянуло дымком и щепой.

У энгавы стояли двое.

Хиджиката держал руки в рукавах хаори и смотрел на двор тем взглядом, которым проверяют механизм: работает или вот-вот заклинит. Окита стоял рядом, привалившись плечом к столбу. Травинка во рту покачивалась в такт чужим ударам.

— Крайний справа, — сказал Хиджиката. — На прошлой неделе меч из рук выскальзывал. Сегодня держит.

Окита прищурился.

— Держит. Зато соседу едва голову не снёс.

— Научится.

— Или сосед научится пригибаться. Тоже полезный навык.

Хиджиката промолчал — но уголок рта дрогнул. Для него это было много.

Во дворе боккэны стучали размеренно, густо, и этот стук заполнял утро, как заполняет тиканье больших часов пустую комнату. Окита слушал его, смотрел на пар из чужих ртов, на серое небо над крышами — и в какой-то момент взгляд ушёл. Соскользнул с двора, переместился к воротам, задержался на тени от навеса. Пальцы сжались — коротко, мелко — и тут же разжались.

Хиджиката повернул голову. Посмотрел на него. Посмотрел туда, куда Окита смотрел. Ничего. Тень, гравий, дерево ворот.

Он не спросил. Отвернулся и снова стал наблюдать за двором.

За спиной скрипнули доски, и на энгаву поднялся Хейсуке. Щёки красные от холода, хаори накинуто наспех, рукав топорщился, не заправленный до конца. Он встал рядом, посмотрел на двор и сразу ткнул пальцем:

— О, Мурата ещё здесь? Я думал, он после вчерашнего уйдёт. Ему же по пальцам попали так, что он котелок удержать не мог.

— Вернулся, — сказал Хиджиката.

— Упрямый, — Хейсуке качнул головой, и в голосе мелькнуло что-то тёплое. — Это хорошо. Руки заживут. Если характер есть — остальное приложится.

Хиджиката покосился на него.

— Ты это ему скажи. Только после тренировки, не раньше. Во время — пусть злится.

— Злость — тоже топливо, — пожал плечами Хейсуке. — Мне в своё время помогало.

Окита повернул голову и посмотрел на него с ленивым интересом.

— Тебе помогало то, что Кондо-сан не давал тебе бросить. Злость тут ни при чём.

Хейсуке открыл рот, закрыл, потом усмехнулся.

— Ладно. Может, и так.

Они помолчали. Боккэны во дворе продолжали стучать — упрямый, деревянный ритм, на котором держалось всё остальное.

Свист резанул воздух. Двор замер разом: боккэны застыли, дыхание оборвалось на полувздохе, строй подтянулся. Инструкторы прошли вдоль линии — быстро, молча, — и новобранцы выпрямились, ещё тяжело дыша.

У ворот застучали копыта.

Сырая улица впустила во двор троих всадников. Впереди ехал Кондо Исами — широкоплечий, прямой в седле, в дорожном хаори, на котором лежала пыль. Конь под ним был невысокий, крепкий, с мохнатой гривой. Кондо натянул поводья, оглядел двор и улыбнулся — сразу, лицом человека, вернувшегося домой.

— Доброе утро, — сказал он, спешиваясь. — Смотрю, без меня не развалились.

Кто-то из новобранцев дёрнул губами, но тут же выправился. Кондо передал поводья подбежавшему конюху и зашагал через двор. Движения у него были неторопливые, тяжеловатые — долгая дорога сидела в ногах.

Хиджиката шагнул вперёд и коротко склонил голову.

— Кондо-сан. С возвращением.

Кондо хлопнул его по плечу — крепко, по-свойски. Пальцы у него были холодные.

— Замёрзли, — сказал он, глянув на собственную руку, и усмехнулся. — Последний перегон ехали против ветра. Думал, нос отвалится.

Хейсуке улыбнулся первым.

— Как съездили, Кондо-сан?

— Хорошо. — Кондо потёр ладони друг о друга, разгоняя тепло. — Нас выслушали, нам не отказали, и нас накормили. По нынешним временам это уже победа.

Окита, не отлепляясь от столба, усмехнулся:

— До первых беспорядков.

Хиджиката бросил на него короткий взгляд. Окита ответил выражением полной невинности.

— Может, и так, — Кондо кивнул спокойно. — Но пока беспорядков нет, у нас есть средства и есть поддержка. Дальше — посмотрим.

Он снова обвёл взглядом двор — строй, инструкторов, гравий с тёмными листьями — и задержался на Хиджикате. Улыбка осталась, но глаза изменились. Кондо умел считывать людей быстрее, чем те успевали закрыться, и Хиджиката это знал. Они оба это знали.

— Что-то случилось, — сказал Кондо.

Хиджиката кивнул.

— Нужно поговорить. Внутри.

Кондо не стал уточнять. Махнул инструкторам — продолжайте — и пошёл к зданию штаба. Хиджиката шагнул рядом. Окита двинулся следом, отстав на полшага.

У входа Хиджиката обернулся.

— Хейсуке. Ты тоже.

Хейсуке моргнул.

— Я?

— Всё равно капитанам придётся рассказать. Начнём с тебя.

Хейсуке кивнул и пошёл за ними. Вопросов он не задавал, но по тому, как ускорился его шаг, было видно, что вопросов у него хватает.

* * *

В кабинете Кондо пахло тушью и холодной бумагой. На низком столе лежали свитки, раскрытая тетрадь, кисть. Сёдзи у окна были сдвинуты на ладонь, и в щель тянуло сырым воздухом.

Кондо сел первым, подогнув под себя ноги. Жестом указал остальным — садитесь. Дождался, пока все устроятся, и посмотрел на Хиджикату.

— Ну?

Хиджиката ответил коротко:

— Содзи.

Окита сидел расслабленно, откинувшись чуть назад, с тем выражением, которое обычно означало: я здесь случайно и мне всё это не очень интересно. Но когда заговорил, голос был сухой, рабочий.

— Ночной патруль. Трое ронинов зажали женщину в переулке. Пьяные, вооружены, настроены скверно. Мы вмешались. Ронинов скрутили, передали городскому караулу.

— Потери? — спросил Кондо.

— У нас — ни царапины.

Кондо кивнул. Пока всё было привычным, и его лицо это говорило.

— Дальше.

Окита помолчал — на секунду, собирая слова.

— Женщина была в дорогом кимоно. Тёмно-бордовое. Высокая причёска, тяжёлые окобо. По виду — из весёлого квартала.

— По виду, — повторил Кондо. Он это умел: выбрать из чужой фразы одно слово и вернуть его обратно с другим весом.

— По виду, — подтвердил Окита. — Потому что дальше начинается странное.

Хейсуке подался вперёд, но промолчал.

— Когда ронин дёрнул её за ворот, у неё на коже были видны бумажные офуда. Приклеены прямо к телу.

Хейсуке повернулся к нему всем корпусом.

— Офуда? На коже?

— На коже, — отрезал Окита. — Дай договорить.

Кондо чуть поднял ладонь, и этого хватило, чтобы Хейсуке осел обратно.

— Ты уверен?

— Я видел мельком. Один из патрульных — подробнее. Парнишка толковый, описывал уверенно. Если нужно, его можно расспросить отдельно.

— Расспросим, — сказал Хиджиката.

Кондо не торопил. Ждал.

— Дальше она сорвалась, — сказал Окита. Голос стал суше. — Мы только закончили с ронинами. Я обернулся — а она уже уходит. Вдоль стены, тихо, без оглядки. Окликнул — она побежала.

Хейсуке нахмурился.

— Побежала? От вас?

— От меня, — поправил Окита. — Я пошёл следом. Думал, два переулка — и всё.

— И? — Хейсуке смотрел на него во все глаза.

Окита достал травинку изо рта, повертел в пальцах, сунул обратно. Движение было ленивое, привычное, но тот, кто его знал, понял бы: он тянет время.

— На окобо так не бегают, — сказал он. — На окобо ходят мелкими шагами, держась за чужие руки. Эта неслась по камням, ночью, через переулки, и я её не догнал.

Он произнёс это спокойно, но в комнате стало тише.

— Вывела меня к мосту, — продолжил Окита. — Добежала до середины. Залезла на перила. И прыгнула.

Хейсуке шумно втянул воздух сквозь зубы. Кондо не шевельнулся — только пальцы левой руки легли на костяшки правой.

— Прыгнула, — повторил он.

— Прыгнула, — сказал Окита. — Вниз, в реку.

Хиджиката смотрел на Окиту. Он знал эту историю — слышал её ночью, в коридоре, в другом пересказе. Там было слово «исчезла». Здесь Окита выбрал другое. Хиджиката отметил это и промолчал.

— Я подбежал к перилам, — продолжил Окита. Травинка во рту замерла. — Посмотрел вниз. Ни всплеска. Ни кругов.

Кондо медленно переплёл пальцы.

— Совсем ничего?

— Совсем.

В комнате повисло молчание. Со двора долетал приглушённый стук боккэнов — ровный, тупой, неуместно будничный.

Хейсуке сидел неподвижно, сцепив руки на коленях. Потом тихо спросил:

— Она могла выжить?

Вопрос был задан другим тоном. Не испуг, не азарт — Хейсуке думал. Медленнее, чем обычно, но думал.

Окита посмотрел на него и ответил серьёзно — без иголки, без усмешки.

— Если бы она упала в воду, я бы услышал. Река обычно не молчит, когда в неё падают с моста.

Кондо тяжело выдохнул через нос.

— Значит, тела нет. Следов нет. И объяснения нет.

— У нас уже хватает задач, — заговорил Хиджиката, и голос у него был жёсткий, рабочий, без тени мистики. — Серидзава мёртв. Кодо-сан пропал. На этом фоне мы не можем позволить себе необъяснимые истории, которые расползутся по казармам раньше, чем мы поймём, с чем имеем дело.

Окита молчал. Сидел расслабленно, но по лицу было видно: его собственные слова превращаются в чужой приказ, и ему это не нравится.

Кондо постучал пальцем по краю стола — негромко, один раз.

— Хорошо. Что делаем?

Хиджиката заговорил, и было видно, что он думал об этом с ночи.

— Солдатам — описание. Кимоно, причёска, окобо, приметы. Про офуда — ни слова. У нас и так люди нервные, не хватало ещё разговоров на кухне про ведьм.

Хейсуке встрепенулся:

— А если кто-то из патрульных заметит офуда? Что тогда?

— Тогда доложит, — отрезал Хиджиката. — Мне лично.

Кондо кивнул.

— Берег, — продолжил Хиджиката. — Нужно пройти вниз и вверх по течению. Если есть тело — мы его найдём раньше, чем кто-то из городских. Если тела нет, значит, она жива. И тогда нам тем более нужно понять, кто она.

Кондо перевёл взгляд на Окиту.

— Содзи. Возьми двоих, пройдись по берегу.

— Сделаю.

— Я поговорю с Саннаном, — сказал Кондо. — У него взгляд другой. Может заметить то, что мы упускаем.

Окита негромко хмыкнул.

— Харада с Нагакурой будут смеяться до вечера.

— Переживут, — сказал Хиджиката.

Кондо поднялся. Расправил плечи, посмотрел на каждого из них — спокойно, внимательно, задержавшись на Оките чуть дольше.

— Одно. Никаких историй. Пока мы не знаем, что это — мы не обсуждаем, что это. Всё ясно?

Хейсуке кивнул. Хиджиката уже стоял.

Окита поднялся последним, вынул травинку изо рта и повертел её в пальцах.

— Ясно, Кондо-сан.

Они вышли один за другим. В кабинете остались свитки, раскрытая тетрадь и тишина, в которой ещё стоял негромкий стук пальца по столу.

* * *

Она проснулась от холода.

Так бывало каждое утро в ноябре: сон отступал, а на его место заходил воздух — сырой, неподвижный, настоявшийся за ночь. Холод лежал на лице, забирался под покрывало, тянул от досок пола. Она полежала с закрытыми глазами, прислушиваясь. Лес за стенами дышал: ветер прошёл по верхушкам сосен, где-то капала вода, и далеко, на краю слуха, каркнул ворон — один раз, лениво, для порядка.

Девушка откинула покрывало, села и поморщилась. Ноябрьское утро в храме без отопления — удовольствие на любителя. Ступни коснулись досок и тут же захотели вернуться обратно. Она заставила себя встать, подобрала дзюбан у горла и прошлёпала босиком к двери.

Комната за ночь выстыла. Пучки полыни и лаванды под потолком покачивались от сквозняка, пуская по комнате слабый горьковатый дух. Лампа догорела давно — от фитиля остался чёрный огарок в лужице застывшего масла. Она подошла к столику у окна, сдвинула ставню. Свет вошёл узкой полосой, упал на пол и медленно расползся.

На блюдце лежало печенье, которое она не доела вчера. Она подобрала кусочек, сунула в рот. Прожевала задумчиво, глядя во двор. Чёрная вода пруда стояла неподвижно, кувшинки уже побурели по краям, и на одном листе сидела лягушка — маленькая, тёмная, неподвижная от холода. К полудню спрячется.

Девушка отошла от окна и села перед зеркалом.

Бронзовая поверхность потускнела от времени. Отражение плыло, мутнело, и приходилось ловить нужный угол, чтобы черты собрались. Она посмотрела на себя спокойно, привычно. Провела пальцами по щеке, по виску, задержалась на пряди, которая опять выбилась, и цокнула языком. Каждое утро одно и то же.

Гребень лежал рядом, на тансу. Она взяла его и начала расчёсывать — от корней, медленно, давая волосам лечь. Движения были машинальные, заученные за годы, которые она давно перестала считать. Пальцы знали порядок: распутать, разгладить, собрать. Когда пряди легли послушно, она подняла их, закрутила, закрепила шпильками.

Потом посмотрела на левое предплечье. Повернула руку к свету.

Синяк поблёк за ночь. Вчера он был тёмным, глубоким, с жёлтыми краями — след чужих пальцев. Сегодня от него осталось мутное пятно, зеленоватое, уже уходящее. К вечеру не будет ничего.

Она размотала повязку, осмотрела кожу и убрала ткань в тансу. Мазь не понадобится.

Кимоно лежало у футона — аккуратно, ровными складками. Она подняла его, накинула на плечи, поправила ворот, одёрнула рукава. Пальцы привычно разгладили ткань у шеи, выправили подол.

Оби ждал на коленях.

Девушка провела по нему ладонями, расправила, обозначила положение. Потом убрала руки и занялась воротником — подтянула, проверила. А пояс тем временем поднялся сам. Тёмная ткань скользнула по талии — неспешно, мягко, — обернулась, подтянулась и легла в узел. Ни рывка, ни усилия. Движение привычное, сонное, из тех, что тело совершает само, пока голова занята другим.

Она глянула вниз, проверила узел кончиками пальцев и осталась довольна.

У стены стояли окобо. Она обулась, чувствуя, как вес перераспределяется под ступнями — знакомое ощущение, к которому другие привыкают месяцами, но она перестала замечать давно. Выпрямилась. В зеркале стояла собранная фигура в тёмном кимоно, с высокой причёской и чуть приподнятым подбородком.

Из хозяйственной пристройки за стеной донёсся тонкий свист — канарейки проснулись. Она прислушалась и чуть качнула головой: потом. Сначала — город.

Она вышла на ступени. Воздух обдал лицо — плотный, сырой, пахнущий хвоей и мокрой землёй. Лес стоял тихий, серый, ещё не прогретый солнцем. На каменном фонаре у тропы скопилась дождевая вода.

Она вдохнула глубже, впуская холод в грудь, задержала и отпустила. И пошла вниз по тропе — мимо вросших в землю камней, мимо тории с глубокими трещинами, мимо корней старых сосен. Окобо стучали по ступеням — глухо, мерно, уверенно.

За спиной храм затих и снова стал тем, чем казался случайному путнику: заброшенным местом на холме.

* * *

Тропа вывела её из леса на дорогу, и мир переключился.

Внизу, у подножия холма, Киото уже бодрствовал. Телега проскрипела по мостовой, гружённая мешками, возчик прикрикнул на лошадь. Две женщины шли навстречу с корзинами, переговариваясь так громко, что было слышно издалека. Мальчишка тащил вязанку хвороста, перевесившую его набок, и упрямо не сдавался. Собака вывернулась из-за угла, метнулась к обронённой корке и тут же исчезла.

Она вошла в поток и стала его частью.

Торговые ряды приняли её шумом, запахом и теснотой. Навесы над головами закрывали небо. Под ними лежала рыба на мокрых досках, связки зелени, корзины с сушёным перцем. Нож ударил по доске, монеты звякнули в чужой ладони. Кто-то торговался так, что было ясно: это удовольствие, а не экономия. В воздухе мешались соевый соус, жареный тофу и угольный дым, от которого щекотало в горле.

Она двигалась через эту тесноту спокойно. Плечо скользнуло мимо чужого плеча, рукав задел рукав — и всё, никто не обернулся. Шаг звучал глухо, уверенно, и лицо не выражало ничего, кроме того, что должно было выражать: женщина идёт по делам, ей не нужна помощь, ей не нужно внимание. Этот навык она отрабатывала дольше, чем любой другой.

Торговые ряды поредели. Крики зазывал остались за спиной, стали обрывками. Впереди открылась широкая дорога к реке, и воздух сменился — вместо дыма и соуса потянуло сыростью, речным холодом, мокрым деревом. Ветер шёл от воды и трогал рукава, воротник, выбившуюся прядь у виска. Она не поправляла.

На мосту было людно.

Люди сгрудились у перил, перегибались через край, вытягивали шеи. Говорили вполголоса — так, как говорят возле чужой беды: с жадностью, прикрытой сочувствием.

— Девица упала ночью, — донёсся обрывок. — С этого самого моста.

— Тело-то нашли?

— Не нашли. Течение, видать. Если ночью, да в одежде — далеко унести может.

— Может, за сваи зацепилась, — предположил кто-то деловито. — Там, внизу, камни, брёвна.

— Странно другое, — перебил голос сзади, погуще и поувереннее. — Синсэнгуми сами вышли. С чего бы волкам Мибу искать утопленницу? Это ж дело городской стражи.

Толпа загудела, перекатывая фразу из уст в уста. Кто-то передал дальше, кто-то добавил от себя, и через десять шагов история уже обросла подробностями, которых минуту назад не существовало.

Она стояла среди них.

Стояла у перил, в той же тесноте, плечом к чужому плечу, и смотрела туда, куда смотрели все. У воды, между серых камышей, отчётливо выделялись голубые хаори. Воины шли вдоль берега, заглядывали под сваи, погружали в реку длинные шесты, ощупывая дно. Работали упрямо, методично, с тем видом, который бывает у людей, выполняющих приказ, в смысле которого они не уверены.

Искали тело.

Её тело.

Губы дрогнули. Она стояла у них над головами — живая, тёплая, в том самом кимоно, которое им описали, — и смотрела, как они ворошат шестами дно в поисках её трупа. Мысль была из тех, которые лучше не трогать руками, чтобы не рассмеяться вслух.

Давным-давно она поняла одну вещь, которую понимает каждый, кто живёт достаточно долго среди людей: опасна не сила, не клыки, не огонь. Опасно внимание. Смерть приходит и уходит, города горят и отстраиваются, имена забываются за два поколения. А вот чужой взгляд, зацепившийся за неправильную деталь, — от него не убежишь и не спрячешься. Он тянет за собой вопросы, вопросы тянут людей, а люди тянут за собой всё остальное.

Так было не первый раз. Менялись улицы, менялись лица, менялись вывески над лавками — а любопытство оставалось прежним. И попасть в поле зрения людей с мечами и приказами было хуже, чем попасть в ноябрьскую реку.

Рядом протиснулся мальчишка, налёг на перила животом и свесился вниз, пытаясь разглядеть поближе. Она сдвинулась, уступая ему место, и машинально поправила рукав.

Задерживаться дольше не стоило.

Она отошла от перил без спешки, обогнула плотный узел зевак и вернулась в людской поток. Шаг за шагом, ровно, спокойно — так уходят от места, к которому не имеют отношения. Мост отпустил её легко. Мост и не знал, что держал.

Когда она сошла на берег с одной стороны, на мост с другой стороны вступил человек в голубом хаори.

Она уже не видела его. Он ещё не успел поднять глаза.

Собравшиеся заметили его сразу. Голоса смолкли, кто-то отступил, кто-то втянул голову в плечи. Голубое хаори с белым узором расчищало дорогу без единого слова.

Окита шёл по мосту не торопясь, скользя взглядом по лицам. Зеваки, торговки, мальчишки, старик с палкой. Лица были обычные, любопытные, чуть испуганные — такие бывают у людей, которых застали за подглядыванием. Ничего. Никого.

Он остановился на середине и облокотился на перила.

Внизу его люди работали. Шесты уходили в воду и возвращались пустыми. Один из патрульных забрёл по колено, ощупывая дно ногами, и по его лицу было видно, что вода ледяная и что он предпочёл бы сейчас быть где угодно, кроме этой реки. Ритм был упрямый, однообразный — и от него становилось только хуже.

Окита смотрел на воду. Течение тянуло тёмную массу под мостом. Ни тела. Ни ткани. Ничего, что позволило бы сказать: вот, это было, это случилось, это можно закрыть.

Вокруг зашептались. Он поднял глаза — шёпот оборвался.

— Разойдитесь, — сказал он негромко. — Смотреть не на что.

Этого хватило. Толпа начала редеть — неловко, стыдливо, как расходятся от чужого окна, когда за ним зажигают свет. Воздух на мосту стал свободнее.

Окита снова посмотрел вниз. Потом — вдоль моста, по привычке, без особой надежды.

И зацепился взглядом.

Далеко, у самого схода, в редеющем потоке мелькнуло что-то знакомое: тёмный ворот, прямая спина, высокая причёска. Силуэт двигался ровно, спокойно, уходя в толпу. Окита шагнул вперёд, прищурился — и силуэт обернулся женщиной средних лет с корзиной на сгибе локтя. Другое кимоно, другая осанка, другое лицо.

Ошибся.

Пальцы на перилах сжались. Он разозлился. На себя. На то, что ищет её в каждом тёмном вороте. На то, что вчерашняя ночь засела в голове и перекрашивает обычных женщин в знакомый силуэт.

Он перевёл взгляд обратно на воду.

Если бы там было тело, река давно сказала бы своё слово. Она умеет: выносит к отмелям, цепляет за сваи, прибивает к камням. Молчание означало одно — нечего выносить. И это молчание было хуже любого ответа, потому что заставляло думать о том, о чём думать не хотелось.

Прыжок без звука. Пустая вода. И кошка на каменном фонаре — чёрная, с поднятыми лапами и взглядом, в котором не было ничего звериного. Об этом он не рассказал ни Хиджикате, ни Кондо. Всё остальное ещё можно было объяснить: темнота, ветер, ночные нервы. Кошку объяснить было нечем. И именно она не давала ему втиснуть эту ночь в привычную рамку и забыть.

Окита выпрямился, поправил рукав. Лицо стало прежним — спокойным, чуть скучающим. Он посмотрел вниз ещё раз — коротко, по-рабочему, — и отошёл от перил.

Внизу патрульные продолжали ворошить дно. Шесты входили в воду и выходили пустыми, и Окита знал, что так будет до тех пор, пока кто-нибудь не решится сказать вслух то, что все уже поняли.

Он развернулся и пошёл обратно. Шаг лёгкий. Лицо спокойное. Маска на месте.

Мост за его спиной опустел.