Добро пожаловать в страну кошмаров (джен)

Я очнулся, покачиваясь на верблюжьем горбу. Солнце лупило так, словно пыталось выдавить мне глаза прямо сквозь веки. Песок хрустел на зубах, хотя я не помнил, чтобы открывал рот. Интересно, если закопать человека в песок по шею и оставить на солнцепёке, он умрёт от жажды или от того, что раскалённый песок начнёт поджаривать его мозг прямо в черепной коробке? Наверное, мозг закипит раньше, чем язык распухнет настолько, чтобы перекрыть дыхание.

— О, спящее дитя порока пробудилось! — раздался голос с соседнего верблюда, наполненный таким самодовольством, что мне сразу захотелось проверить, насколько глубоко в глотку можно засунуть песчаную розу, прежде чем человек начнёт задыхаться.

Я повернул голову. Рядом на белоснежном верблюде восседал юноша в расшитом золотом халате, с тюрбаном, увенчанным каким-то дурацким павлиньим пером. Персидский принц, не иначе. Его смуглое лицо лоснилось от благовоний, а глаза блестели, как у человека, который никогда не слышал слова «нет». Позади плёлся третий верблюд, на котором горбился молчаливый слуга с лицом, напоминающим старую кожаную подушку, — весь в морщинах и смиренном безразличии.

— Наконец-то ты почтил нас своим сознанием, о угрюмый странник, — продолжал вещать принц, картинно поведя рукой в сторону бескрайних барханов. — Мы направляемся к величайшей тайне Египта, к тому, что ни один смертный не лицезрел без последующей потери рассудка. Мистическая Пыточная, скрытая в сердце пирамиды, той самой, что не обозначена ни на одной карте. Говорят, там души очищаются через боль совершенной красоты, а страдания превращаются в высокое искусство. И я, Камаль-ад-Дин ибн Фарид, сын шаха, намерен испытать это первым!

Он замолчал, явно ожидая аплодисментов. Вместо этого я разглядывал мозоли на поводьях верблюда и думал о том, сколько нервных окончаний в мочках ушей. Интересно, если отрезать мочку медленно, тупым ножом, боль будет пульсирующей или постоянной?

— Тебя, мрачный спутник, я беру с собой как свидетеля моего величия, — добавил принц, надуваясь от важности. — А также затем, чтобы было кому засвидетельствовать, что я не дрогнул.

— А если ты обоссышься от страха, мне тоже нужно будет это засвидетельствовать? — спросил я, не глядя на него.

Слуга за моей спиной издал звук, похожий на кашель, но я готов поклясться, что это был смешок. Принц побагровел.

— Твоё невежество столь же безгранично, сколь пустыня вокруг! — прошипел он. — Но я прощаю тебя, ибо ты — лишь инструмент в руках судьбы. Следуй за мной и помалкивай.

Мы ехали ещё около часа. Пирамида выросла из песка внезапно, словно кто-то просто поставил её там, пока я моргал. Она была абсолютно чёрной, не отражала солнца и казалась дырой в реальности, присыпанной песком. У основания зиял треугольный вход, из которого тянуло прохладой и чем-то металлическим — как запах крови, если бы кровь пахла озоном.

Принц спешился первым, красиво взмахнул полами халата и направился внутрь, даже не проверив, идём ли мы следом. Слуга остался с верблюдами, бросив на меня взгляд, в котором читалось «сочувствую», и я шагнул в темноту вслед за этим напыщенным павлином.

Внутри пирамида была вовсе не каменной. Как только мы миновали первый коридор, стены начали меняться. Серый гранит истончился, пошёл трещинами, а из-под него проступило красное дерево — угловатое, неестественно гладкое, с острыми гранями, которые складывались в коридоры без единого закругления. Ламп не было, но от стен исходило тусклое алое свечение, как от нагретых углей. Запахло лаком и чем-то сладковато-гнилостным, напомнившим мне сироп от кашля из предыдущего сна.

— Это преддверие! — воскликнул принц, но его голос прозвучал глухо, без эха, словно дерево пожирало звуки. — Сейчас мы узрим врата, за которыми скрывается сама Пыточная! Я чувствую, как моя душа трепещет в предвкушении очищения!

— А моя душа трепещет от желания засунуть тебе в рот твой тюрбан и посмотреть, сколько ты продержишься, прежде чем начнёшь жевать собственные зубы, — пробормотал я.

Принц сделал вид, что не услышал. Мы шли по извилистым деревянным проходам, которые то сужались так, что приходилось протискиваться боком, то расходились в огромные залы с потолками, теряющимися в красноватом мареве. Изредка попадались двери, но все они были заперты. Где-то вдали слышался ритмичный стук — будто кто-то размеренно бил молотком по мокрому мясу. Принц всё ускорял шаг, и его павлинье перо тряслось, как последний символ достоинства.

Коридор вывел нас к арочному проёму, за которым открывалось огромное помещение. Это был ресторан.

Настоящий ресторан с рядами столиков, покрытых белыми скатертями, с приборами и пустыми тарелками. Стены здесь тоже были красного дерева, а потолок терялся во мраке. Но главное — посреди зала возвышалась огромная круглая клетка из чёрного металла, прутья которой были толщиной с мою руку. Внутри клетки стоял стол, заставленный кухонной утварью, и огромная плита, которая сейчас не горела.

Принц замер, открыв рот. Я же, напротив, похолодел. Потому что у дальней стены ресторана, у самого входа в кухню, стоял он. Высокий, абсолютно чёрный силуэт, не отбрасывающий тени, с головой, увенчанной белой маской — гладкой, без единой черты, лишь две узкие прорези для глаз, в которых мерцал слабый, какой-то болезненный свет. Он не двигался, но я знал, что он смотрит прямо на меня.

Принц обернулся ко мне с выражением щенячьего восторга.

— Это страж! — прошептал он. — Я пойду навстречу своему очищению!

И он сделал шаг к силуэту, широко раскинув руки.

Силуэт дёрнулся. Не пошёл, перетёк из одной точки в другую, мгновенно оказавшись прямо перед принцем. Раздался влажный, отвратительный хруст, как будто кто-то раздавил арбуз ногой, и принц просто исчез. Только павлинье перо, кружась, опустилось на белую скатерть ближайшего столика. Отлично, проблема выпендрёжного принца решилась сама собой. Жаль, я не успел поставить на нём эксперимент с мочками ушей.

Но силуэт уже повернул голову ко мне. Белая маска была совершенно пустой, и от этого хотелось кричать. Я не стал дожидаться, пока он перетечёт и ко мне. Я рванул вперёд, сам не знаю зачем, влетел в распахнутую дверь клетки и захлопнул её за собой, задвинув тяжёлый засов. Металлические прутья холодили спину. Сердце колотилось где-то в горле.

Силуэт медленно, очень медленно приблизился к клетке. Его маска оказалась вровень с моим лицом, лишь прутья разделяли нас. Вблизи я заметил, что чёрная плоть под маской не была тканью, она шевелилась, как рой муравьёв, удерживающих форму. Мне вдруг стало дико интересно, если засунуть руку в эту черноту, почувствую ли я миллионы крошечных укусов или просто пустоту?

— Помоги мне, — произнёс силуэт.

Голос был тихим, как шелест сухих листьев, и звучал прямо в моей голове, минуя уши. От неожиданности я икнул.

— Что?

— Помоги мне приготовить еду. Много еды. Очень много.

Я оглянулся. Плита внутри клетки зажглась сама собой, вспыхнули конфорки. На столе возникли горы продуктов: мясо, овощи, какие-то экзотические фрукты, мешки с мукой. Инструменты заблестели в алом свете.

— Если я помогу, ты меня отпустишь? — спросил я, хотя прекрасно знал, что во снах никто никого не отпускает. Но мне стало любопытно. Интересно, если готовить еду, зная, что она пойдёт на корм какому-то чудовищу, будет ли она отдавать привкусом страха?

— Да, — прошелестел силуэт, и засов на клетке с лязгом отодвинулся сам собой.

Я вышел. Мы работали вместе. Вернее, я работал, а силуэт стоял рядом и смотрел. Я резал, месил, жарил, варил, запекал. Продукты не кончались, но и я не уставал. Во сне мышцы не чувствуют утомления, только странную ватность, как тогда на лестнице. Вскоре весь ресторан был заставлен блюдами. Горшочки с дымящимся рагу, огромные пироги, запечённые целиком туши неведомых животных, горы сладостей, башни из фруктов. Запахи смешались в тошнотворный коктейль.

Я стоял посреди этого гастрономического безумия, вытирая руки о пижамные штаны, и ждал. Силуэт наклонил голову набок.

— Теперь съешь всё, как свинья.

Я уставился на бесконечные ряды еды, уходящие в темноту зала. Мысль, которая пришла мне в голову, была очень чёткой и спокойной: если заставить человека съесть самого себя, начиная с пальцев ног, он умрёт от отвращения или от потери крови? Пожалуй, отвращение убьёт его раньше.

— Нет, — сказал я.

Тишина. Белая маска медленно поползла вниз, открывая то, что было под ней: не лицо, а зияющую влажную дыру, в которой клубилась та же чёрная шевелящаяся масса. Силуэт задрожал, а потом издал звук, похожий на скрежет ножа по тарелке и влажный кашель одновременно, тот самый, что я слышал на крыше горящего дома.

И он побежал. Я побежал тоже. Мы кружили по ресторану, петляя между столиками, опрокидывая блюда с едой. Рагу шлёпалось на пол, фрукты хрустели под ногами, пироги разлетались крошками. Я не чувствовал страха, только какое-то раздражение и любопытство: может ли монстр поскользнуться на жирной подливе? Оказывается, может. Один раз он поскользнулся, и я выиграл пару секунд.

Но этого было недостаточно. В конце концов я оказался загнан в угол между стеной и перевёрнутым столом. Силуэт надвигался, его маска снова была на месте, но теперь по ней шли трещины, и сквозь них сочился тот же больной свет, что и из глазниц. Он протянул ко мне конечность — не руку, а что-то вроде щупальца из переплетённых нитей тьмы.

И тут раздался звук. Громкий, рвущий перепонки треск, словно кто-то разорвал пополам толстенную телефонную книгу. Силуэт замер, его маска треснула окончательно, и из прорех брызнуло чёрное, маслянистое нечто. Позади него высился другой.

Этот был выше и тоньше, но пушистый, с головой ворона. Клюв был широко раскрыт в вечном беззвучном крике, и внутри него что-то влажно блестело. Монстр с птичьей головой взлетел, схватил чёрный силуэт за плечи своими ногами и разорвал его надвое одним движением. Чёрная плоть разлетелась клочьями, которые растаяли в воздухе, оставив лишь запах озона и металла. Белая маска упала на пол и раскололась на тысячу осколков.

Птицеголовый стоял надо мной. Его глаза, маленькие, круглые, янтарные, смотрели сквозь меня. Клюв не закрывался, и я понял, почему: внутри, глубоко в глотке, виднелось что-то вроде второго внутреннего клюва, который постоянно медленно открывался и закрывался, как челюсть змеи.

— Подойди ко мне, — сказал он. Голос был глубоким, гортанным, с присвистом из-за вечно распахнутого клюва.

Я помотал головой, прижимаясь спиной к стене. После всего, что случилось с принцем, подходить к таким созданиям у меня не было никакого желания. Интересно, если этот монстр разорвёт меня, как того чёрного, почувствую ли я, как мой позвоночник отделяется от рёбер? Или я умру от шока ещё до того, как осознаю, что меня разрывают?

— Подойди, — повторил он и сделал шаг.

Я попятился вдоль стены, не сводя с него глаз. Он двигался медленно, плавно, как цапля, выслеживающая рыбу. Расстояние между нами сокращалось.

Я обернулся, чтобы оценить пути отступления, и обмер. Прямо в полу ресторана, в метре от меня, зияла чёрная дыра бездна. Та самая или её близкая родственница. Она пульсировала, манила холодом и покоем. В прошлый раз она перенесла меня сюда, в этот нелепый кошмар с принцем и едой. Может, перенесёт и дальше.

Птицеголовый замер, проследив мой взгляд. Его янтарные глаза, казалось, расширились.

— Стой! — прошелестел он с присвистом.

Я улыбнулся. Ну уж нет. Стоять и ждать, пока меня разорвут или заставят есть, как свинью? Я лучше доверюсь пустоте. Интересно, если падать в бездну из сна, который сам по себе уже бездна, то куда приземлишься? В чей-то чужой кошмар? Или в свой собственный, самый глубокий, который я ещё не видел?

Я оттолкнулся от края и рухнул вниз. Последнее, что я услышал, отчаянный свист и хлопанье крыльев, которые, впрочем, быстро растворились в тишине.

Темнота сомкнулась надо мной, как старая знакомая.