Добро пожаловать в страну кошмаров (джен)

Я не помню, как это произошло. Почему это произошло?

Всё, что произошло, если уж и помню, то очень размыто. Попробую рассказать, как это случилось, ведь если перепрожить воспоминания о негативном опыте, то можно будет исцелиться, вроде что-то подобное рассказала мне девчонка из параллели.

Проснулся я посреди ночи и по привычке потянулся к телефону, лежащему на прикроватной тумбочке. 10:98 показали они. Я во сне.

Я и раньше попадал в осознанные сны, обычно в них я летал над городом в тёплом свете солнца, но иногда я мог попадать в кошмары, в которых в основном присутствовали иллюминальные пространства, куча трупов либо меня ловили монстры и оперировали на хирургическом столе, после таких кошмаров я после пробуждения не верил, что я не сплю.

Я встал с кровати и решил заглянуть в родительскую спальню, их там не было, очевидно. Постель была застелена, а шторы дёрнуты, а на кровати лежала записка. «Вынеси мусор», написано было на ней. Я понял, к чему всё это летит, поэтому я вышел на лестничную клетку. Я уже приготовился, что на меня сейчас набросится какая-то ебака, но там ничего не было, это странно, ведь во всех моих кошмарах монстр поджидал меня в замкнутых пространствах, из которых некуда бежать.

Вдруг я услышал быстрые шаги того, что собирается сюда вверх по лестнице. Я тут же подорвался с места и побежал наверх, ноги как будто были ватные, я убегал с трудом, когда я уже достиг двенадцатого этажа и бежать, казалось, было некуда, я забрался на чердак и забаррикадировал вход старым комодом.

Я вылез из окна на крышу и ужаснулся, весь город был в огне.

Каждый дом, каждое дерево было окутано пламенем, а в небо устремлялись огромные потоки дыма, накрывая город вечной тьмой.

Мне снилось всякое, но такое я вижу впервые. В основном мне снились иллюминальные пространства, рыбы, которые пытались меня затащить в узкую трубу, чтобы сожрать, кровь с кишками вместо воды и много чего по мелочи. Интересно, а если человеку вырывать по зубу без обезбола, с какой скоростью он умрёт от боли?

Я услышал, как что-то начало пытаться открыть вход на чердак, с каждым разом оно пыталось выбить люк всё сильнее и сильнее, и в конце концов что-то пробирается на чердак. Я отступил назад, забыв, что стою на краю крыши, и начал падать вниз, из-за чего я монстра толком не успел разглядеть. Думаю: «Всё! Сейчас я проснусь!» Но когда моё тело долетело до земли, я не проснулся, но боли я, очевидно, от падения не почувствовал.

Я поднялся с асфальта, отряхнул пижамные штаны, почему-то совершенно не покрытые сажей, хотя вокруг полыхало так, что плавились дорожные знаки. Воздух пах не гарью, а чем-то сладковатым, как сироп от кашля, который мне в детстве давала мама, пока не перестала верить, что я болею по-настоящему. Интересно, если сделать надрез вдоль позвоночника и аккуратно раздвинуть мышцы, будет ли человек чувствовать, как остывает его спинной мозг?

Сверху, с крыши, донёсся звук — не рычание, не визг, а что-то среднее между скрежетом ножа по тарелке и влажным кашлем. Оно смотрело на меня. Я не стал поднимать голову, зачем мне это? В прошлых кошмарах я всегда пытался увидеть монстра в лицо, и каждый раз это заканчивалось хирургическим столом. Нет уж, хватит с меня. Я просто побежал.

Улица пылала, но пламя расступалось передо мной, словно нехотя признавая моё право идти дальше. Я бежал и думал о том, что в горящем городе должен быть центр, а в центре — что-то важное. Так всегда бывает в снах. В центре моего сна должна быть бездна. Откуда я знаю? Просто знаю, и всё. Как знаю, что если срезать кожу с пяток тонкими полосками, человек сможет пройти ещё примерно двенадцать шагов, прежде чем кости начнут крошиться об асфальт.

Шаги за спиной не отставали. Они были ритмичными, через раз — как будто у твари больше двух ног, или ног нет вовсе, а есть что-то другое, что издаёт такие звуки: хлюп-шарк, хлюп-шарк. Интересно, если у существа позади меня нет ног, то как быстро оно догонит меня, если я споткнусь? Наверное, быстрее, чем человек успеет сказать «пожалуйста, не надо», если ему отрезают язык поэтапно, начиная с кончика.

Я не оборачивался. В висках стучало: «Не смотри. Не смотри. Не смотри». Периферийное зрение всё равно пыталось что-то уловить: тень, которая была слишком длинной для горящего дома, движение, которое не вписывалось в танец огня. Город начал сужаться, улицы искривлялись, как расплавленный пластик, и выводили меня в одну точку — на огромную площадь, которой не могло быть в моём спальном районе.

В центре площади земля просто заканчивалась. Огромный провал, уходящий вниз в абсолютную черноту, из которой не поднимался дым, не летел пепел, не доносилось ни звука. Бездна. Я её сразу узнал, хотя никогда раньше не видел. Иногда мне кажется, что люди, страдающие бессонницей, просто боятся увидеть во сне такую же бездну. Или боятся не увидеть. Если вырезать человеку веки и заставить смотреть в такую пустоту, он, скорее всего, заплачет кровью ещё до того, как ослепнет.

Хлюп-шарк уже ближе. Монстр ускорился, почуяв, что я у цели. Я не знал, что будет, если он меня догонит. В этом сне меня ещё не ловили, а значит, сценарий мог быть любым. Может быть, он просто защекочет меня до смерти? Вряд ли. Скорее, начнёт с ногтей, аккуратно один за другим, чтобы я всё чувствовал. А может, у него вообще нет рук, и тогда это будет ещё интереснее. Как можно причинить максимальную боль без конечностей? Пастью? Жалом? Мыслью? Я бы хотел поставить эксперимент.

Я сделал последний шаг на твёрдую землю и замер перед провалом. Жар от пожаров здесь почему-то исчез, сменившись ледяным сквозняком, который шёл из бездны, как дыхание какого-то огромного существа. Сзади раздалось мокрое довольное урчание. Оно приблизилось настолько, что я почувствовал чужое присутствие буквально в нескольких сантиметрах от спины. Мне показалось, что даже волосы на затылке зашевелились то ли от страха, то ли от его дыхания.

И я прыгнул. Просто вытянул руки вдоль тела и полетел вниз в черноту. Где-то на грани слуха мне почудилось разочарованное шипение. Не достало.

Я очнулся, покачиваясь на верблюжьем горбу. Солнце лупило так, словно пыталось выдавить мне глаза прямо сквозь веки. Песок хрустел на зубах, хотя я не помнил, чтобы открывал рот. Интересно, если закопать человека в песок по шею и оставить на солнцепёке, он умрёт от жажды или от того, что раскалённый песок начнёт поджаривать его мозг прямо в черепной коробке? Наверное, мозг закипит раньше, чем язык распухнет настолько, чтобы перекрыть дыхание.

— О, спящее дитя порока пробудилось! — раздался голос с соседнего верблюда, наполненный таким самодовольством, что мне сразу захотелось проверить, насколько глубоко в глотку можно засунуть песчаную розу, прежде чем человек начнёт задыхаться.

Я повернул голову. Рядом на белоснежном верблюде восседал юноша в расшитом золотом халате, с тюрбаном, увенчанным каким-то дурацким павлиньим пером. Персидский принц, не иначе. Его смуглое лицо лоснилось от благовоний, а глаза блестели, как у человека, который никогда не слышал слова «нет». Позади плёлся третий верблюд, на котором горбился молчаливый слуга с лицом, напоминающим старую кожаную подушку, — весь в морщинах и смиренном безразличии.

— Наконец-то ты почтил нас своим сознанием, о угрюмый странник, — продолжал вещать принц, картинно поведя рукой в сторону бескрайних барханов. — Мы направляемся к величайшей тайне Египта, к тому, что ни один смертный не лицезрел без последующей потери рассудка. Мистическая Пыточная, скрытая в сердце пирамиды, той самой, что не обозначена ни на одной карте. Говорят, там души очищаются через боль совершенной красоты, а страдания превращаются в высокое искусство. И я, Камаль-ад-Дин ибн Фарид, сын шаха, намерен испытать это первым!

Он замолчал, явно ожидая аплодисментов. Вместо этого я разглядывал мозоли на поводьях верблюда и думал о том, сколько нервных окончаний в мочках ушей. Интересно, если отрезать мочку медленно, тупым ножом, боль будет пульсирующей или постоянной?

— Тебя, мрачный спутник, я беру с собой как свидетеля моего величия, — добавил принц, надуваясь от важности. — А также затем, чтобы было кому засвидетельствовать, что я не дрогнул.

— А если ты обоссышься от страха, мне тоже нужно будет это засвидетельствовать? — спросил я, не глядя на него.

Слуга за моей спиной издал звук, похожий на кашель, но я готов поклясться, что это был смешок. Принц побагровел.

— Твоё невежество столь же безгранично, сколь пустыня вокруг! — прошипел он. — Но я прощаю тебя, ибо ты — лишь инструмент в руках судьбы. Следуй за мной и помалкивай.

Мы ехали ещё около часа. Пирамида выросла из песка внезапно, словно кто-то просто поставил её там, пока я моргал. Она была абсолютно чёрной, не отражала солнца и казалась дырой в реальности, присыпанной песком. У основания зиял треугольный вход, из которого тянуло прохладой и чем-то металлическим — как запах крови, если бы кровь пахла озоном.

Принц спешился первым, красиво взмахнул полами халата и направился внутрь, даже не проверив, идём ли мы следом. Слуга остался с верблюдами, бросив на меня взгляд, в котором читалось «сочувствую», и я шагнул в темноту вслед за этим напыщенным павлином.

Внутри пирамида была вовсе не каменной. Как только мы миновали первый коридор, стены начали меняться. Серый гранит истончился, пошёл трещинами, а из-под него проступило красное дерево — угловатое, неестественно гладкое, с острыми гранями, которые складывались в коридоры без единого закругления. Ламп не было, но от стен исходило тусклое алое свечение, как от нагретых углей. Запахло лаком и чем-то сладковато-гнилостным, напомнившим мне сироп от кашля из предыдущего сна.

— Это преддверие! — воскликнул принц, но его голос прозвучал глухо, без эха, словно дерево пожирало звуки. — Сейчас мы узрим врата, за которыми скрывается сама Пыточная! Я чувствую, как моя душа трепещет в предвкушении очищения!

— А моя душа трепещет от желания засунуть тебе в рот твой тюрбан и посмотреть, сколько ты продержишься, прежде чем начнёшь жевать собственные зубы, — пробормотал я.

Принц сделал вид, что не услышал. Мы шли по извилистым деревянным проходам, которые то сужались так, что приходилось протискиваться боком, то расходились в огромные залы с потолками, теряющимися в красноватом мареве. Изредка попадались двери, но все они были заперты. Где-то вдали слышался ритмичный стук — будто кто-то размеренно бил молотком по мокрому мясу. Принц всё ускорял шаг, и его павлинье перо тряслось, как последний символ достоинства.

Коридор вывел нас к арочному проёму, за которым открывалось огромное помещение. Это был ресторан.

Настоящий ресторан с рядами столиков, покрытых белыми скатертями, с приборами и пустыми тарелками. Стены здесь тоже были красного дерева, а потолок терялся во мраке. Но главное — посреди зала возвышалась огромная круглая клетка из чёрного металла, прутья которой были толщиной с мою руку. Внутри клетки стоял стол, заставленный кухонной утварью, и огромная плита, которая сейчас не горела.

Принц замер, открыв рот. Я же, напротив, похолодел. Потому что у дальней стены ресторана, у самого входа в кухню, стоял он. Высокий, абсолютно чёрный силуэт, не отбрасывающий тени, с головой, увенчанной белой маской — гладкой, без единой черты, лишь две узкие прорези для глаз, в которых мерцал слабый, какой-то болезненный свет. Он не двигался, но я знал, что он смотрит прямо на меня.

Принц обернулся ко мне с выражением щенячьего восторга.

— Это страж! — прошептал он. — Я пойду навстречу своему очищению!

И он сделал шаг к силуэту, широко раскинув руки.

Силуэт дёрнулся. Не пошёл, перетёк из одной точки в другую, мгновенно оказавшись прямо перед принцем. Раздался влажный, отвратительный хруст, как будто кто-то раздавил арбуз ногой, и принц просто исчез. Только павлинье перо, кружась, опустилось на белую скатерть ближайшего столика. Отлично, проблема выпендрёжного принца решилась сама собой. Жаль, я не успел поставить на нём эксперимент с мочками ушей.

Но силуэт уже повернул голову ко мне. Белая маска была совершенно пустой, и от этого хотелось кричать. Я не стал дожидаться, пока он перетечёт и ко мне. Я рванул вперёд, сам не знаю зачем, влетел в распахнутую дверь клетки и захлопнул её за собой, задвинув тяжёлый засов. Металлические прутья холодили спину. Сердце колотилось где-то в горле.

Силуэт медленно, очень медленно приблизился к клетке. Его маска оказалась вровень с моим лицом, лишь прутья разделяли нас. Вблизи я заметил, что чёрная плоть под маской не была тканью, она шевелилась, как рой муравьёв, удерживающих форму. Мне вдруг стало дико интересно, если засунуть руку в эту черноту, почувствую ли я миллионы крошечных укусов или просто пустоту?

— Помоги мне, — произнёс силуэт.

Голос был тихим, как шелест сухих листьев, и звучал прямо в моей голове, минуя уши. От неожиданности я икнул.

— Что?

— Помоги мне приготовить еду. Много еды. Очень много.

Я оглянулся. Плита внутри клетки зажглась сама собой, вспыхнули конфорки. На столе возникли горы продуктов: мясо, овощи, какие-то экзотические фрукты, мешки с мукой. Инструменты заблестели в алом свете.

— Если я помогу, ты меня отпустишь? — спросил я, хотя прекрасно знал, что во снах никто никого не отпускает. Но мне стало любопытно. Интересно, если готовить еду, зная, что она пойдёт на корм какому-то чудовищу, будет ли она отдавать привкусом страха?

— Да, — прошелестел силуэт, и засов на клетке с лязгом отодвинулся сам собой.

Я вышел. Мы работали вместе. Вернее, я работал, а силуэт стоял рядом и смотрел. Я резал, месил, жарил, варил, запекал. Продукты не кончались, но и я не уставал. Во сне мышцы не чувствуют утомления, только странную ватность, как тогда на лестнице. Вскоре весь ресторан был заставлен блюдами. Горшочки с дымящимся рагу, огромные пироги, запечённые целиком туши неведомых животных, горы сладостей, башни из фруктов. Запахи смешались в тошнотворный коктейль.

Я стоял посреди этого гастрономического безумия, вытирая руки о пижамные штаны, и ждал. Силуэт наклонил голову набок.

— Теперь съешь всё, как свинья.

Я уставился на бесконечные ряды еды, уходящие в темноту зала. Мысль, которая пришла мне в голову, была очень чёткой и спокойной: если заставить человека съесть самого себя, начиная с пальцев ног, он умрёт от отвращения или от потери крови? Пожалуй, отвращение убьёт его раньше.

— Нет, — сказал я.

Тишина. Белая маска медленно поползла вниз, открывая то, что было под ней: не лицо, а зияющую влажную дыру, в которой клубилась та же чёрная шевелящаяся масса. Силуэт задрожал, а потом издал звук, похожий на скрежет ножа по тарелке и влажный кашель одновременно, тот самый, что я слышал на крыше горящего дома.

И он побежал. Я побежал тоже. Мы кружили по ресторану, петляя между столиками, опрокидывая блюда с едой. Рагу шлёпалось на пол, фрукты хрустели под ногами, пироги разлетались крошками. Я не чувствовал страха, только какое-то раздражение и любопытство: может ли монстр поскользнуться на жирной подливе? Оказывается, может. Один раз он поскользнулся, и я выиграл пару секунд.

Но этого было недостаточно. В конце концов я оказался загнан в угол между стеной и перевёрнутым столом. Силуэт надвигался, его маска снова была на месте, но теперь по ней шли трещины, и сквозь них сочился тот же больной свет, что и из глазниц. Он протянул ко мне конечность — не руку, а что-то вроде щупальца из переплетённых нитей тьмы.

И тут раздался звук. Громкий, рвущий перепонки треск, словно кто-то разорвал пополам толстенную телефонную книгу. Силуэт замер, его маска треснула окончательно, и из прорех брызнуло чёрное, маслянистое нечто. Позади него высился другой.

Этот был выше и тоньше, но пушистый, с головой ворона. Клюв был широко раскрыт в вечном беззвучном крике, и внутри него что-то влажно блестело. Монстр с птичьей головой взлетел, схватил чёрный силуэт за плечи своими ногами и разорвал его надвое одним движением. Чёрная плоть разлетелась клочьями, которые растаяли в воздухе, оставив лишь запах озона и металла. Белая маска упала на пол и раскололась на тысячу осколков.

Птицеголовый стоял надо мной. Его глаза, маленькие, круглые, янтарные, смотрели сквозь меня. Клюв не закрывался, и я понял, почему: внутри, глубоко в глотке, виднелось что-то вроде второго внутреннего клюва, который постоянно медленно открывался и закрывался, как челюсть змеи.

— Подойди ко мне, — сказал он. Голос был глубоким, гортанным, с присвистом из-за вечно распахнутого клюва.

Я помотал головой, прижимаясь спиной к стене. После всего, что случилось с принцем, подходить к таким созданиям у меня не было никакого желания. Интересно, если этот монстр разорвёт меня, как того чёрного, почувствую ли я, как мой позвоночник отделяется от рёбер? Или я умру от шока ещё до того, как осознаю, что меня разрывают?

— Подойди, — повторил он и сделал шаг.

Я попятился вдоль стены, не сводя с него глаз. Он двигался медленно, плавно, как цапля, выслеживающая рыбу. Расстояние между нами сокращалось.

Я обернулся, чтобы оценить пути отступления, и обмер. Прямо в полу ресторана, в метре от меня, зияла чёрная дыра бездна. Та самая или её близкая родственница. Она пульсировала, манила холодом и покоем. В прошлый раз она перенесла меня сюда, в этот нелепый кошмар с принцем и едой. Может, перенесёт и дальше.

Птицеголовый замер, проследив мой взгляд. Его янтарные глаза, казалось, расширились.

— Стой! — прошелестел он с присвистом.

Я улыбнулся. Ну уж нет. Стоять и ждать, пока меня разорвут или заставят есть, как свинью? Я лучше доверюсь пустоте. Интересно, если падать в бездну из сна, который сам по себе уже бездна, то куда приземлишься? В чей-то чужой кошмар? Или в свой собственный, самый глубокий, который я ещё не видел?

Я оттолкнулся от края и рухнул вниз. Последнее, что я услышал, отчаянный свист и хлопанье крыльев, которые, впрочем, быстро растворились в тишине.

Темнота сомкнулась надо мной, как старая знакомая.

Падение закончилось мягким толчком в спину, словно я приземлился на груду поролоновых кубиков. В нос ударил запах резины, детской присыпки и чего-то кислого, то ли старой мочи, то ли прокисшего сока. Я открыл глаза.

Надо мной нависали переплетения ярких пластиковых труб: синих, красных, жёлтых, но все цвета были разбавлены тусклым болезненно-жёлтым светом, сочащимся откуда-то сверху. Я лежал в шариковом бассейне, только шарики были не цветными, а мутно-белыми, похожими на глазные яблоки без зрачков. Детская лазилка. Огромный лабиринт из труб, сеток, горок и переходов, которые обычно ставят в торговых центрах, чтобы родители могли на час забыть о существовании своих отпрысков. Только эта была бесконечной, трубы уходили во все стороны, вверх и вниз, петляли и исчезали в темноте. И было очень тихо, лишь где-то далеко капала вода.

Я выкарабкался из бассейна, шарики под ногами противно скрипели. Интересно, если ребенка засунуть в такую трубу головой вперёд и заблокировать выход с обеих сторон, сколько он продержится, прежде чем начнёт грызть пластик? Пластик, наверное, крошится, забивает горло, и смерть наступает от удушья, а не от голода. Хотя, если он сумеет прокусить вену на запястье, всё может пойти быстрее.

Я двинулся по лазилке. Пол был устлан мягким покрытием, которое пружинило под босыми ногами. Пижамные штаны цеплялись за какие-то выступы. Стены вокруг меня были прозрачными лишь местами, и в этих окошках мелькало не отражение торгового центра, а серый школьный коридор. Сначала я просто проходил мимо, но потом прозрачная вставка оказалась прямо передо мной, и я замер, потому что в ней, как в телевизоре, показывали меня самого.

Я увидел свой класс, парты, доску, исписанную формулами. За учительским столом сидела наша классная руководительница с родинкой на подбородке, похожей на дохлую муху. А у доски стоял я, худой, с вечно взлохмаченными волосами, в мятой рубашке, которую мать заставляла заправлять. Класс смеялся. Я тогда неправильно решил пример или что-то в этом роде, но главное было не в примере. Главное было в том, что потом на перемене меня заперли в туалете и выключили свет. И я сидел там в темноте, прижимаясь щекой к холодному кафелю, и думал о том, как бы я хотел, чтобы все они подавились своими же языками. Чтобы языки распухли, перекрыли дыхание, и они бы хватали воздух, как рыбы, выброшенные на берег.

Видение сменилось другим. Тот же туалет, но теперь я стоял над мальчиком, который меня запер. Он лежал на полу, схватившись за живот, а из-под него растекалась лужа крови, не красной, а почему-то чернильно-синей, как паста из ручки. Он что-то шептал, но слов было не разобрать. Я помню, что тогда ничего ему не сделал, только посмотрел и вышел. Но сейчас, в этом воспоминании, я наклонялся и засовывал ему в рот разорванный тетрадный лист, медленно, сантиметр за сантиметром, а он давился и не мог кричать.

— Это неправда, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, ватно, как сквозь подушку. — Этого не было. Я только подумал об этом.

Но лазилка не слушала. Прозрачные панели множились, и в каждой показывали новую сцену. Вот я стою на школьном дворе, и она здесь, та девчонка из параллели, что однажды рассказала мне про исцеление через перепроживание боли. Она не смеётся. Она просто смотрит на меня, и в её взгляде не жалость, а что-то более страшное — понимание. Она знает, что я не послушал, не перепрожил, не исцелился. Она всё ещё ждёт, что я попробую. Её губы шевелятся, но вместо слов я слышу только эхо: «…если перепрожить… можно…». И тут же она распадается на части, из глаз потекла кровь, а из живота вывалились кишки, и девчонка упала замертво. Вот я иду по коридору, а мне в спину летят скомканные бумажки с гадкими словами. Вот я сижу на подоконнике и смотрю, как учитель физкультуры унижает толстого мальчика, и во рту у меня появляется сладковатый привкус — не сочувствие, а что-то другое, что-то близкое к удовольствию. Интересно, если вырезать человеку язык и заменить его на кусок сырой печени, почувствует ли он вкус собственной гнили, когда печень начнёт разлагаться прямо во рту?

Меня затошнило. Лазалка давила. Я полз через узкий туннель из сетки, а с обеих сторон мелькали лица: одноклассники, учителя, родители, тот мальчик из туалета, девочка-психолог, принц, даже верблюд. Все они что-то говорили, но я слышал только шёпот, складывающийся в слова: «Ты болен. Ты всегда был болен. Ты мусор, ты должен умереть! Умереть! Умереть!! Умереть!!! УМЕРЕТЬ!!!».

Я зажал уши руками и пополз дальше Голова гудела Мысли путались Я уже не понимал где реальные воспоминания а где те которые я придумал себе чтобы пережить школьные годы Может я действительно сделал то о чём думал? Может тот мальчик действительно лежал на полу, захлебываясь бумагой? Может, я просто забыл? Или мне приснилось? Или я до сих пор сплю и этот кошмар просто защита мозга который пытается скрыть то что я сделал наяву?

Паника накрыла меня, как волна. Я забрался в какой-то пластиковый куб, забился в угол, обхватил колени руками. Перед глазами всё ещё плясали обрывки школьных сцен. «Сойти с ума во сне — значит проснуться или умереть?» — билось в голове. Я почувствовал, как моё сознание трещит по швам, расползается, как гнилая ткань.

И тогда в дальнем конце лазилки раздался знакомый звук. Мягкие шаркающие шаги, сопровождаемые присвистом из-за вечно распахнутого клюва. Он снова пришёл, Птицеголовый.

Я поднял голову. В круглом проёме туннеля показалась его голова. Огромный, не закрывающийся клюв, внутри которого медленно открывался и закрывался второй, внутренний клюв, похожий на змеиную челюсть. Янтарные глаза смотрели на меня без гнева, почти с интересом, как смотрит учёный на лабораторную мышь, за которой наблюдает через стекло.

— Подойди ко мне, — произнёс он с тем же гортанным присвистом. Его длинная шея изогнулась под неестественным углом, чтобы голова могла протиснуться в куб.

— Нет, — прошептал я, вжимаясь в пластиковую стену. — Нет, я не пойду.

— Ты видел наши воспоминания, — прошелестел он. — Ты знаешь, кто ты. Подойди. Я покажу тебе больше.

— Мне не нужно больше! — закричал я. — Убирайся!

Монстр не двинулся. Он просто стоял и смотрел. А потом медленно, очень медленно начал протискиваться в куб всем телом. Его худые, похожие на палки конечности сгибались под невозможными углами, перья шуршали о пластик. Клюв приближался, и я видел в его глубине что-то, похожее на крошечные звёзды, или, может, на осколки костей.

Я рванулся в сторону, нырнул в другой туннель — вертикальный, ведущий вниз. В лазилке всё устроено так, что в конце концов любой маршрут приводит к горке. И я её нашёл. Широкая жёлтая горка, уходящая круто вниз, в темноту, из которой не доносилось ни звука. Я оглянулся. Птицеголовый уже выбрался из куба и стоял на мягком покрытии, выпрямившись во весь свой немыслимый рост. Его клюв был всё так же распахнут, и я вдруг понял, что он улыбается.

— Стой! — произнёс он, шагнув ко мне.

Я не стал слушать. Я бросился в горку головой вперёд, и пластиковый жёлоб тут же превратился в ледяную, абсолютно чёрную трубу. Бездна. Она ждала меня и здесь, как преданный пёс. Я полетел вниз, а сверху донёсся то ли вздох, то ли свист крыльев.

Тишина.

На этот раз я не падал вечность. Меня мягко вытолкнуло на холодный пол, выложенный квадратной кафельной плиткой. Я поднялся, потирая ушибленное плечо. Вокруг был коридор. Длинный, прямой, с серыми бетонными стенами и тусклыми лампами под потолком, которые гудели так противно, что сводило зубы. Коридор уходил в обе стороны насколько хватало глаз, и везде были двери. Одинаковые металлические двери без ручек, только с узкими смотровыми окошками, как в психиатрических лечебницах.

Я пошёл. Шаги отдавались гулким эхом. Интересно, если идти по такому коридору достаточно долго, можно ли забыть, что у тебя вообще есть ноги? Или сначала сотрутся ступни до костей, а ты и не заметишь, потому что боль здесь — всего лишь декорация?

Коридор ветвился, пересекался с другими, и вскоре я понял, что нахожусь внутри гигантского лабиринта. Я шёл, поворачивал, снова шёл. Двери были заперты, но окошки светились слабым светом, приглашая заглянуть. Я не решался. После того, что показала мне лазилка, я боялся увидеть что-то ещё более мерзкое про себя. Но любопытство — или что-то другое, более тёмное, живущее во мне, — в конце концов заставило меня остановиться у первой из трёх одинаковых дверей, отмеченных едва заметными царапинами в виде римской цифры «1».

Я заглянул в окошко.

Комната была маленькой, пустой, только бетонный пол и стены. Но в ней стояла детская кроватка, а в кроватке лежал я, совсем маленький, лет трёх. Я спал. А надо мной склонилась мать. Она держала в руке подушку и медленно опускала её мне на лицо. Я смотрел и не мог дышать. Мать улыбалась, но в её глазах стояли слёзы. Воспоминание, которого у меня никогда не было, или, может, было, но я его вытеснил. Подушка закрыла лицо спящего меня, и я услышал, как маленький я начал задыхаться. Потом мать вдруг убрала подушку, повернулась к двери, к тому месту, где стоял я сейчас, и посмотрела прямо на меня. Губы её зашевелились, и я прочитал: «Вынеси наконец-то этот ёбаный мусор!».

Я отшатнулся Сердце колотилось где-то в горле Я заставил себя идти дальше.

Вторая дверь с цифрой «2» привела меня в комнату, где стоял школьный стол. За ним сидел я, уже подросток, и что-то рисовал в тетради: не формулы, не записи, рисунки. Я присмотрелся: человеческие фигуры расчленённые, с подписанными частями тела, схемами разрезов. Я-подросток увлечённо раскрашивал красным фломастером то, что должно было быть кровью. Вдруг он поднял голову и посмотрел в окошко. Его глаза были пустыми, абсолютно спокойными, и я понял: в этот момент он был счастлив. По-настоящему счастлив впервые за долгое время. Это воспоминание было настоящим.

Я отошёл. Меня трясло. Я хотел проснуться, но понимал, что лабиринт ещё не закончился. Оставалась третья дверь. Я шёл к ней медленно, как на эшафот.

Цифра «3». Я заглянул в окошко и увидел... ничего. Комната была абсолютно пуста, только в дальнем углу, на бетонном полу, лежал клочок бумаги. Я прищурился и разобрал на нём единственное слово, написанное моим собственным почерком: «Почему?»

И тут я услышал за спиной знакомый присвист. Птицеголовый снова нашёл меня. Но теперь он не просил подойти. Он просто стоял в конце коридора, перекрывая путь, и смотрел. А рядом с ним, в стене, начала медленно раскрываться знакомая чёрная трещина, из которой потянуло холодом и покоем. Бездна не бросала меня, она терпеливо ждала, когда я снова сделаю шаг.

Я посмотрел на птицеголового. Он не двигался.

— Ты не можешь убегать вечно, — прошелестел он. — Однажды тебе придётся посмотреть.

— Возможно, — сказал я, пятясь к трещине. — Но не сегодня.

И я шагнул в пустоту, оставляя лабиринт, школьные воспоминания, рисунки и мать с подушкой за спиной. Тишина поглотила меня.

— Ты можешь убегать от меня сколько угодно, но ты не сможешь убежать от самого себя...

Бездна выплюнула меня в липкую вибрирующую темноту. Я приземлился на что-то мягкое, податливое, напоминающее влажный картон, и тут же провалился по колено. Вокруг стоял гул, низкий, пульсирующий, проникающий прямо в грудную клетку и заставляющий сердце биться в чужом, навязанном ритме.

Пахло здесь воском, густым, приторным, почти тошнотворным. К этому примешивался ещё какой-то запах, кисловатый, как забродивший мёд, и что-то животное, мускусное. Я выдернул ногу из липкой массы и огляделся.

Это был улей. Но не пчелиный домик из детских книжек, а настоящий, инопланетный, кошмарный улей. Стены вокруг вздымались на десятки метров вверх, сложенные из шестигранных сот размером с человеческий рост. Одни ячейки были запечатаны тонкой, полупрозрачной плёнкой, за которой угадывалось какое-то движение. Другие зияли пустотой, и из них тянуло сквозняком, как из пещер. Пол под ногами тоже был сотовым, пружинящим, и каждый шаг отдавался дрожью по всей конструкции.

Где-то далеко, в глубине улья, раздался высокий, вибрирующий визг, не то скрежет металла, не то крик насекомого. Я замер. Визг повторился. Ближе.

Интересно, если оса размером с собаку ужалит человека в глаз, яд вытечет через нос или через ухо? Или глаз просто лопнет, как перезрелая виноградина, и яд смешается со стекловидным телом, образуя мутный, ядовитый коктейль, который будет жечь изнутри, пока не доберётся до мозга?

Я двинулся вперёд. Пижамные штаны промокли от восковой жижи и прилипали к ногам. Босые ступни скользили по полу, но я упрямо шёл, потому что стоять на месте было ещё страшнее. Соты слева задрожали, и из одной ячейки вырвалась ко мне оса. Огромная, длиной с полтора метра от головы до кончика брюшка. Её тело было неестественно ярким, жёлто-чёрные полосы пульсировали, как неоновая реклама, а крылья вибрировали так быстро, что казались просто размытым облачком вокруг спины. Но хуже всего были глаза. Два огромных фасеточных шара, каждый из которых состоял из тысяч крошечных линз, и в каждой линзе отражалось моё перекошенное лицо.

Оса зависла в воздухе передо мной, и я почувствовал запах, резкий, ядовитый, как ацетон с примесью гнилых яблок. Её жвалы раскрылись, и оттуда вытянулся длинный, членистый хоботок, с которого капала мутная жидкость. Мне потребовалась секунда, чтобы понять: это не оса-опылитель. Это хищник, падальщик. Или, возможно, оса-паразит, которая откладывает яйца в живую плоть. Интересно, если она отложит яйца мне в живот, я успею почувствовать, как личинки выедают меня изнутри, или боль будет настолько сильной, что я просто отключусь?

Оса ринулась вперёд. Я нырнул в ближайшую пустую соту и покатился по восковому полу. Жало пронзило воздух там, где только что была моя голова. Я слышал, как оно вошло в стену, влажное, отвратительное хлюпанье, и стена задрожала. Я не стал ждать, пока оса вытащит жало. Я вскочил и побежал.

Улей был лабиринтом. Нет, даже не лабиринтом, это был живой организм, который менял свою архитектуру прямо у меня на глазах. Соты сдвигались и перестраивались. Пол поднимался буграми и проваливался ямами. Из стен вытекал горячий воск, который мгновенно застывал, преграждая путь. А ос было всё больше. Они выползали из сот, как тараканы из щелей, десятки, может, сотни. Маленькие, размером с кулак, и огромные, с человеческий торс. Их гул нарастал, наслаивался, превращался в инфразвук, от которого у меня начали вибрировать зубы и слезиться глаза.

Я свернул в очередной коридор и оказался в круглой камере с высоким сводчатым потолком. Здесь соты были ещё больше, размером с двери, и все запечатаны. За плёнкой в каждой ячейке угадывалось что-то тёмное, неподвижное. Трупы? Коконы? Или предыдущие жертвы, которых осы запечатали, чтобы съесть позже?

Посреди камеры возвышалось нечто. Сначала я принял это за скульптуру из воска, огромную, причудливую фигуру, напоминающую королеву улья, но деформированную, как если бы природа сошла с ума. У неё было тело осы, но с человеческими пропорциями, длинные, тонкие конечности, которые складывались под неестественными углами, грудь, покрытая хитиновыми пластинами, и голова. Голова была самой ужасной частью. Представьте лицо, сложенное из кусков разных насекомых: фасеточные глаза, жвалы, усики, но всё это собрано в подобие человеческого лица, которое смотрело на меня с выражением абсолютной, первобытной злобы.

Королева зашевелилась. Её жвалы раздвинулись, и оттуда вырвался звук, похожий на крик младенца, прокрученный задом наперёд. Я зажал уши руками, но это не помогало, звук проникал сквозь ладони, сквозь кости черепа прямо в мозг.

И тут осы напали.

Они ринулись на меня со всех сторон, с потолка, из сот, из темноты. Первая вцепилась в плечо, и я закричал. Боль была реальной, впервые за все мои кошмары боль была реальной. Жвалы прорвали кожу и вгрызались в мышцы, пока вторая оса вонзила жало мне в бедро. Я почувствовал, как яд растекается по вене, горячая, пульсирующая волна, от которой нога онемела и подкосилась.

— Нет. Не в этот раз, — подумал я.

Я рванулся в сторону, стряхнув осу с плеча, и побежал. Бежал, хромая на онемевшую ногу, бежал, размазывая кровь и воск, бежал, пока осы вились вокруг, кусали, жалили, рвали мою плоть. Одна ужалила в шею, и голова запрокинулась. Другая вцепилась в спину, и я почувствовал, как хрустят мои позвонки под её жвалами.

Интересно, сколько укусов нужно, чтобы человек перестал чувствовать боль? Десять? Двадцать? Или после определённого количества тело просто отключается, и ты наблюдаешь за тем, как тебя едят, со стороны, как сторонний зритель в кинотеатре?

Я упал. Руки подкосились, и я рухнул лицом в воск. Осы накрыли меня живым гудящим ковром. Я чувствовал, как они отрывают куски мяса от моих рёбер, как копошатся во внутренностях, как одна из них пытается протиснуться мне в рот. Я закрыл глаза.

И открыл их снова. Я всё ещё был в улье. Меня всё ещё ели. Но теперь я видел бездну. Она была прямо подо мной, круглая дыра в полу, которую я не заметил, когда падал. Сочащаяся тьмой, холодная, манящая. Она ждала меня.

Я засмеялся. Это был булькающий смех. Из горла, забитого кровью и воском, вырывались только хрипы и кашель.

— Идите нахуй, — прохрипел я.

Я перевернулся на живот и пополз. Каждое движение отдавалось агонией. Осы не отставали, они висели на мне гроздьями, как пиявки, и продолжали жрать. Но я полз. Сантиметр за сантиметром. Дюйм за дюймом. Пока не увидел край.

И тогда я прыгнул. Вернее, просто перевалился через край, уже не контролируя тело. Бездна приняла меня с тихим довольным вздохом. Осы, вцепившиеся в мою плоть, растворились в темноте или, может быть, отпустили, не в силах последовать за мной.

Я падал. Тело восстанавливалось, я чувствовал, как затягиваются раны, как встают на место позвонки, как отрастают оторванные куски плоти. Кошмар исцелял меня, чтобы я мог страдать дальше. Это было почти милосердно. Почти.

И пока я падал, я думал только об одном. Если улей был настолько плох, то что же ждёт меня дальше? Что птицеголовый имел в виду, когда говорил, что следующий кошмар хуже? И почему, почему, чёрт возьми, я до сих пор не проснулся?

Темнота сгустилась вокруг меня, и я приготовился к новому аду.

Падение закончилось в пыли. Я вдохнул и закашлялся, воздух был спёртый, сухой, пропитанный запахом старой бумаги, нафталина и чего-то кисловатого, как прокисшее молоко. Я лежал на деревянном полу, половицы подо мной скрипели при каждом движении, а сверху свисала облезлая люстра без лампочек. Вокруг было тихо, так тихо, что звон в ушах казался чужим голосом.

Я сел, озираясь. Это был дом. Обычный дом, какие строили в девяностых: обои в цветочек, выцветшие до желтизны, трещины на потолке, старые выключатели с налипшей краской. Прихожая, из которой я мог видеть коридор, уходящий в темноту, и лестницу на второй этаж с шатающимися перилами. Всё было затянуто паутиной, не обычной тонкой, а толстой, похожей на грязные кружева, свисающей со стен, как клочья кожи.

Я встал, и пол предательски скрипнул. Тишина вздрогнула и снова сомкнулась. Ни шагов, ни голосов, ни монстров. Только пустота. Но пустота в этом доме была какая-то неправильная, наблюдающая, словно стены затаили дыхание и следили за каждым моим движением.

Интересно, если в абсолютно пустом доме запереть человека и оставить его на месяц без еды, он умрёт от голода или раньше сойдёт с ума и начнёт есть собственные пальцы, убеждая себя, что это сосиски? И сколько пальцев он съест, прежде чем поймёт, что сосиски почему-то кровоточат?

Я пошёл по коридору. Обои шелушились под пальцами, обнажая коричневую штукатурку. Двери в комнаты были приоткрыты, и оттуда тянуло холодом. Я заглянул в первую: гостиная с перевёрнутой мебелью, пустой книжный шкаф, чёрно-белый телевизор с разбитым экраном. Во вторую: спальня с застланной кроватью, как в родительской комнате из самого первого сна, только подушка была придавлена, будто кто-то лежал здесь совсем недавно. На тумбочке очки с толстыми линзами и старая фотография в рамке. Я взял её, стирая пыль. Снимок был мутным, но я разглядел женщину с седыми волосами, убранными в пучок, и мужчину в старомодном пиджаке. Лица были размыты, кроме одного: старухи на заднем плане. Она стояла в дверях и улыбалась, но улыбка была шире, чем положено человеку, и зубов было слишком много.

Я отбросил фотографию. Спальня позади меня скрипнула, но я не обернулся. Вместо этого я пошёл дальше по коридору, который, казалось, становился длиннее с каждым шагом. Лампочки под потолком отсутствовали, но откуда-то лился тусклый серый свет, словно солнце снаружи было затянуто грязной простынёй.

Коридор вывел меня в большую комнату, которая когда-то, наверное, была столовой. Здесь стоял массивный дубовый стол, покрытый слоем пыли, и стулья с высокими спинками, расставленные ровно, как на званом ужине для гостей, которые никогда не придут. На столе фарфоровый сервиз, чашки с отбитыми ручками, засохшие цветы в вазе. И посреди этого всего на дальней стене возвышалась дверь.

Она была огромной. Не просто высокая, она уходила под самый потолок, теряясь в тени. Сделана из тёмного, почти чёрного дерева с металлическими окантовками, покрытыми ржавчиной. Ни ручки, ни замочной скважины, только гладкая поверхность, на которой кто-то вырезал кривые, несимметричные символы, напоминающие паутину. От двери тянуло холодом и чем-то сладковато-гнилостным, как от разлагающегося трупа, который пролежал в подполе несколько недель.

Я подошёл ближе. Пол под ногами прогнулся, и я заметил, что из-под двери сочится что-то тёмное, густое, как сироп. Оно растекалось по полу тонкими струйками и застывало, образуя узоры, слишком хаотичные для случайности. Мне вдруг стало интересно, если сунуть палец в эту жидкость, она обожжёт, как кислота, или, наоборот, будет холодной, как лёд, и выпьет из пальца всё тепло, оставив только сухую сморщенную оболочку?

Я коснулся двери ладонью. Дерево было тёплым. Нет, горячим, как кожа больного в лихорадке. И в тот момент, когда мои пальцы прижались к поверхности, из-за двери раздался звук. Сперва тихий, цок-цок-цок, как будто кто-то перебирал спицами. Потом громче, вжик-вжик-вжик. И наконец голос. Мягкий, вкрадчивый, старческий голос, который просачивался в голову, как сироп сквозь щель.

— Внучок, заходи, внучок. Бабушка тебя ждёт.

Моё сердце пропустило удар. Я отшатнулся, но дверь уже начала открываться. Без скрипа, без звука, просто поползла в сторону, утопая в стене, будто её и не было. За ней открылась комната, затянутая паутиной так густо, что стен не было видно вовсе. Белые, серые, грязно-жёлтые слои паутины свисали как занавеси, и в центре этого кокона на груде подушек и тряпья покоилась бабка.

Она была огромной. Нет, не так. Она была пауком. Огромным раздутым пауком с телом, покрытым седыми волосами и тёмными, почти чёрными хитиновыми пластинами. Восемь лап, согнутых в коленях, заканчивались когтистыми пальцами, как у старухи, но слишком длинными и суставчатыми. На брюхе, вздутом и пульсирующем, виднелись тёмные пятна, не то родимые пятна, не то паучьи железы. А вместо головы, вместо головы у неё было лицо. Человеческое лицо старухи, морщинистое, с дряблыми щеками, с крючковатым носом и беззубым ртом, который растягивался в улыбке, обнажая дёсны. Её глаза были белыми, как варёные яйца, но когда она обратила их на меня, в глубине зрачков зажглись искры, восемь крошечных глазок, рассыпанных по радужке, как у паука.

— Долго же ты шёл, кровинушка, — проворковала она, и её паучьи лапы зашевелились, перебирая воздух, словно она пряла невидимую пряжу. — Бабушка уже и не чаяла дождаться.

Я стоял на пороге не в силах пошевелиться. Интересно, если паук размером с бабушку начинает заворачивать человека в кокон, он сначала впрыскивает пищеварительный сок, чтобы размягчить внутренности, или просто ждёт, пока жертва задохнётся в паутине, и пьёт её потом, как суп из трубочки? И что происходит с глазами: они лопаются под давлением или просто вытекают через нос?

— Не стой столбом, внучок, — прошамкала она, и её лапа, покрытая жёсткими волосками, потянулась ко мне. — Иди приласкай бабушку. Бабушка тебя согреет. Бабушка тебя укутает.

Я отступил на шаг. Липкие нити паутины уже тянулись из дверного проёма, обвивая мои щиколотки, как ласковые змеи. Пол в столовой затрещал, и из щелей начали выползать маленькие паучки, сотни, тысячи крошечных чёрных точек, которые текли ручейками к моим ногам.

— Не упрямься, — её голос стал строже, лицо сморщилось в гневную гримасу. — Ты же сам сюда пришёл. Ты же сам меня искал. Помнишь, как в детстве мечтал, чтобы бабушка тебя обняла и больше не отпускала? Так вот она я. Навеки.

У меня, конечно, была бабушка, но я сильно урезал с ней общение, когда понял, что она меня, как паук в кокон, закатывает, чтобы потом съесть. Правда, урезав общение, мне легче жить не стало.

А ведь когда-то, когда я ещё в детский сад ходил, мне приходилось неделями у неё жить, когда мама присматривала за новорождённым младшим братом...

Я рванулся. Нитки паутины натянулись, но я разорвал их, оставив на полу клочья. Паучиха взвизгнула тонко, как раздавленная мышь, и подалась вперёд, но её раздутое брюхо намертво застряло в дверном проёме. Она скребла лапами по косяку, ломая дерево, и её лицо исказилось от ярости, а потом от удивления, потому что я не побежал.

Я остановился. Развернулся. И посмотрел на неё.

— Не уйдёшь! — визжала она, вытягивая лапы до хруста в суставах, пытаясь дотянуться до меня.

Кончики её когтей царапали воздух в каких-то сантиметрах от моей груди, но я стоял ровно. Интересно, а какая кожа на ощупь у паука, который притворяется старухой? Она дряблая, как у человека, или жёсткая, как хитин, только сверху присыпана пудрой? И если её сильно потянуть, она отойдёт от черепа с влажным чавканьем или просто порвётся, как мокрая бумага?

— Ты мой, — надрывалась она, брызгая слюной из беззубого рта. — Ты всегда был моим.

Я шагнул вперёд. Всего один шаг. Лапы паучихи тут же обвились вокруг моих плеч, но я не сопротивлялся. Её лицо оказалось прямо передо мной: дряблые щёки, нос в старческих бородавках, белые глаза с восемью паучьими зрачками, которые сейчас расширились от торжествующего голода.

— Вот так, внучок, — зашептала она, и её дыхание пахнуло гнилью. — Вот умничка. Сейчас бабушка тебя...

Я вцепился ей в лицо обеими руками.

Пальцы погрузились в дряблую плоть, как в перезревший персик. Она взвизгнула, но я уже тянул изо всех сил с тем холодным, бесстрастным любопытством, которое всегда жило внутри меня и которое я так долго пытался не замечать. Кожа пошла складками, затрещала, и паучиха заверещала так, что у меня заложило уши. Её лапы молотили по моей спине, раздирая рубашку в клочья, но я держал крепко.

Интересно, если сдирать лицо с паука-старухи, оно отходит целиком, как маска, или слезает кусками, оставляя на черепе лохмотья? И какого цвета у неё мышцы под кожей: красные, как у человека, или серые, как у насекомого?

Я рванул сильнее. Раздался влажный, отвратительный треск, такой, какой бывает, когда отрываешь куриное крыло от тушки, только громче и мокрее. Лицо паучихи поддалось. Оно отходило от черепа пластами: сначала кожа на лбу, потом щека, потом нос, который хрустнул, как дешёвая пластмасса. Её визг перешёл в ультразвук, который я уже не слышал, а чувствовал, как горячую иглу, пронзающую мозг. Из-под оторванной кожи брызнула жидкость, не кровь, что-то прозрачное, липкое, с запахом муравьиной кислоты. Восемь паучьих глаз на месте человеческих лопнули один за другим, как крошечные лампочки, и я наконец отпустил.

В моих руках осталось лицо. Дряблая, сморщенная маска старухи с беззубым ртом, который всё ещё беззвучно открывался и закрывался. Под ней, на голове паучихи, не было ничего, только гладкий, блестящий хитин с влажными разводами и две огромные фасеточные полусферы, которые вращались в глазницах, как чужие планеты.

Паучиха отпрянула. Её лапы, только что терзавшие мою спину, втянулись обратно в дверной проём, и вся она сжалась, задрожала, издавая булькающие звуки из оголённой хитиновой морды. Она пыталась спрятаться в своей паутине, но брюхо по-прежнему застревало в дверях.

Я отбросил лицо в сторону. Оно шлёпнулось на пыльный пол, как мокрая тряпка, и тут же к нему со всех сторон побежали маленькие паучки, облепили, начали пожирать, будто это была самая желанная еда в мире.

— А вот и ушёл, — прошептал я и упёрся плечом в дверь.

Огромная створка поддалась с глухим стоном. Паучиха, ослеплённая и обезумевшая от боли, даже не пыталась сопротивляться, она пятилась в свою комнату, лишь бы подальше от меня. Дверь закрывалась медленно, сантиметр за сантиметром, а я давил всем телом, пока из тёмной щели не перестали доноситься её булькающие всхлипы. Последнее, что я увидел в этой щели, — два фасеточных глаза, полные не злобы, а самого обыкновенного животного ужаса.

Дверь встала на место. Я привалил её дубовым столом, подперев под ручку, которой не было, а затем для верности завалил двумя стульями. Изнутри донеслось слабое царапанье, но оно быстро стихло.

Я выдохнул. В столовой воцарилась тишина. Маленькие паучки всё ещё копошились в углах, но теперь они разбегались от меня, а не ко мне. Я поднял взгляд на дверь, за которой скрывалась паучиха, и улыбнулся. Кажется, впервые за долгое время не я был жертвой в собственном кошмаре.

И тут прямо посреди гостиной, в двух шагах от меня, разверзлась бездна. Она не ждала приглашения, просто расколола пол, как яичную скорлупу, и теперь пульсировала холодной чернотой, манящей и знакомой. Пора уходить. Этот дом мне больше не страшен.

Я подошёл к краю бездны и на мгновение задержался, оглядываясь на забаррикадированную дверь. Где-то глубоко внутри, под слоями хитина и паутины, бабка-паучиха зализывала раны без лица. Интересно, если паука лишить всех восьми лап и заставить смотреть, как они отрастают заново, будет ли он чувствовать боль или только зуд? И отрастёт ли у неё новое лицо? И если да, то будет ли оно по-прежнему похоже на старуху или станет чем-то совсем иным?

Я так и не узнаю. Потому что я уже шагнул в пустоту.

Бездна выплюнула меня в воду солёную, холодную, бескрайнюю. Я вынырнул, отплёвываясь, и первым делом вдохнул воздух, который пах рыбой и чем-то гнилостным, как если бы весь океан был одним большим аквариумом, в котором забыли сменить воду. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась вода. Ни берега, ни горизонта, только серое небо, сливающееся с серой водой где-то в бесконечности. Волны мягко покачивали меня, и я понял, что придётся плыть.

Интересно, сколько времени человек может продержаться в открытом океане без еды и пресной воды? Говорят, три дня, если повезёт. Но если пить собственную мочу, можно растянуть до пяти. А если ловить рыб и высасывать жидкость из их глазных яблок, то, может, и дольше. Глазные яблоки рыб содержат почти пресную воду, это я в какой-то передаче видел, кажется, перед тем как меня начало затягивать в кошмары.

Я поплыл. Руки двигались машинально, ноги тоже. Я не чувствовал усталости, только ватность, как всегда в этом сне. Вода была неестественно прозрачной, и я мог видеть глубину на много метров вниз. Там, в темноте, что-то двигалось, но пока далеко.

Первое чудовище появилось, когда я уже потерял счёт времени. Я просто плыл размашисто, экономя силы, и вдруг вода подо мной похолодела на несколько градусов. Из глубины поднялась тень, огромная, вытянутая, с плавниками, больше похожими на изодранные крылья летучей мыши. Оно всплыло прямо подо мной, и я увидел глаз, один-единственный, размером с обеденную тарелку, мутный и жёлтый, как у старого пса. Глаз уставился на меня не мигая, и тварь открыла пасть, бездонный провал, усаженный рядами кривых, загнутых внутрь зубов.

— Вот дерьмо, — выдохнул я и поплыл быстрее.

Тварь метнулась за мной, но я успел увернуться, и её зубы клацнули в метре от моей ноги. Я плыл и думал: интересно, если такая рыба откусит мне ногу, она сначала перекусит кость, и я услышу хруст, или просто вырвет конечность из сустава, как пробку из бутылки? Наверное, зависит от того, насколько старые у неё зубы. Если старые и тупые, то будет рвать, а если молодые и острые, то перекусит, как секатором.

Монстр преследовал меня ещё какое-то время, его тень скользила подо мной, огромная и бесшумная, но потом он потерял интерес и ушёл на глубину. Я выдохнул и поплыл дальше. Океан был не просто водой, он был живым, дышащим, и я чувствовал под собой присутствие чего-то огромного, что двигалось, меняло давление, создавало течения.

Второе чудовище было более мелким, но их оказалось много. Стая рыб с человеческими лицами, нет, не совсем человеческими, а как будто пластиковые маски, надетые на рыбьи головы, застывшие в одинаковом выражении вежливого удивления. Они вынырнули из глубины, около дюжины, и окружили меня, плавая по кругу. Их рты открывались и закрывались, и я слышал их шёпот:

— Тонет, тонет, тонет.

Одна из них метнулась вперёд и укусила меня за плечо. Я заорал и стряхнул её, но тут же ещё три вцепились в спину. Их зубы были мелкими и острыми, как иглы, и они не вырывали плоть, а отщипывали по кусочку, как будто ели виноград. Я нырнул, перевернулся, отбиваясь руками, и они отступили, оставив на коже рваные раны, которые тут же начали затягиваться, как всегда в этом проклятом сне.

Интересно, если рыба с человеческим лицом жуёт твою плоть, она делает это с тем же выражением, с каким человек жуёт стейк, или её лицо остаётся застывшим, как маска? И если её ударить по этой маске, она треснет, как пластик, или окажется мягкой и податливой, как настоящая кожа?

Я поплыл быстрее. Рыбы с лицами преследовали меня ещё с полчаса, покусывая за ноги и локти, но потом отстали, видимо, наелись или им стало скучно. Я остался один в серой бесконечности. Океан снова стал тихим, только волны мерно поднимали и опускали моё тело.

Интересно, а океан в кошмаре он имеет дно? Или подо мной прямо сейчас километры чёрной воды, а потом пустота, и если я перестану плыть, то буду падать вечно, как в бездну, но мокрую?

Третье чудовище я сначала принял за остров. Вдалеке показалось тёмное пятно, и я поплыл к нему, надеясь на передышку. Но когда я приблизился, пятно шевельнулось. Из воды поднялась голова, нет, не голова, целая гора, покрытая ракушками и водорослями, с двумя провалами глазниц, в которых горел тусклый фосфоресцирующий свет. Это был кит, но кит мёртвый, раздутый, и внутри него что-то жило. Его бок был разорван, и из раны свисали щупальца, тонкие, полупрозрачные, которые шевелились в воде, как водоросли на течении.

Кит открыл пасть, и оттуда вырвался звук, низкий, протяжный стон, который я почувствовал всем телом, прежде чем услышал ушами. Из его глотки хлынула стая мелких тварей, похожих на головастиков с человеческими пальцами вместо хвостов. Они устремились ко мне, и я поплыл прочь, работая руками с такой скоростью, с какой никогда не плавал.

— Да что ж вам всем от меня надо? — орал я, но шум океана заглушал мои слова.

Головастики с пальцами догнали меня быстро. Они не кусали, они вцеплялись пальцами в одежду, в волосы, в кожу и тянули вниз, к раздутому киту. Я отдирал их от себя, но на месте каждого оторванного появлялось три новых. Они лезли в уши, в нос, пытались забраться в рот. Я сжал челюсти и нырнул глубже, надеясь, что они отстанут.

Под водой было ещё хуже. Свет померк, и я увидел, что кит не один. Таких раздутых туш в глубине висели десятки. Они покачивались в толще воды, как гнилые дирижабли, и из каждой раны свешивались щупальца и выползали головастики. Целое кладбище китов, и все они смотрели на меня своими фосфоресцирующими глазницами.

Я вынырнул, хватая ртом воздух. Головастики всё ещё висели на мне, но теперь они не тянули вниз, а просто держались, как будто ждали чего-то. И я понял, чего.

Вода вокруг начала темнеть. Не от глубины, а оттого, что из глубины поднималось что-то чёрное, густое, как нефть, только живое. Оно обволакивало мои ноги, тянуло вниз, и я понял, что это не просто вода, это само дно океана поднялось, чтобы забрать меня. Чернота пульсировала, и в ней угадывались какие-то формы: щупальца, клешни, раскрытые пасти без звука. Головастики отпустили меня и растворились в этой черноте, как будто вернулись домой.

Я попытался плыть, но чернота сгущалась, и вскоре я уже не мог пошевелить ногами, их что-то держало. Меня затягивало вниз, медленно, неотвратимо. Я посмотрел вверх, но небо исчезло, осталась только чёрная вода, которая смыкалась над головой. В последний момент я понял, что бездны здесь нет, это не тот путь. Океан сам решил, куда меня отправить.

Интересно, если тебя затягивает в океанскую бездну, ты успеваешь задохнуться до того, как давление раздавит тебя в лепёшку, или сознание гаснет раньше? И что чувствует тело, когда рёбра трескаются одно за другим, а позвоночник складывается, как гармошка? Наверное, это похоже на объятие. Очень тесное объятие.

Чернота сомкнулась над головой, и я перестал видеть. Давление нарастало, уши заложило, а потом я услышал голос. Он исходил отовсюду сразу, низкий, дрожащий, как землетрясение. Меня схватили за ноги и потянули в черноту, в глубь тёмных пучин бескрайнего чёрного океана.

Тьма отступила не резко, а мягко, как будто кто-то медленно раздвинул чёрные шторы, пропуская свет. Я открыл глаза и понял, что дышу под водой. Это было странное ощущение: вода входила в лёгкие и выходила из них прохладная и невесомая, как воздух после грозы, только влажнее и слаще. Я больше не тонул, я парил.

Вокруг расстилался мир, который не мог существовать, но существовал. Чёрная вода была не мутной, а прозрачной, как самое чистое стекло, и сквозь неё я видел на многие сотни метров вперёд. Сверху не было ни неба, ни поверхности, только бесконечная толща темноты, которая здесь, внизу, казалась мягким бархатным потолком. А снизу поднимался свет, тёплый, золотой, жёлтый, как закатное солнце, только разлитый повсюду.

Я висел в этой воде, не двигаясь, и просто смотрел.

Из глубины вырастали беседки. Красные китайские беседки с загнутыми вверх краями крыш, с резными деревянными перилами, с круглыми окнами, забранными тонкими деревянными решётками. Они стояли друг на друге, и это было невозможно, потому что некоторые из них парили в толще воды, ни на чём не держась, а некоторые громоздились причудливыми башнями по три, по четыре, по пять ярусов и уходили вверх, в темноту, на высоту, которую я не мог измерить взглядом.

Красное дерево светилось изнутри, или, может быть, свет падал на него откуда-то снизу, но каждая балка, каждая колонна, каждый дракон, вырезанный на карнизе, были словно пропитаны тёплым золотистым сиянием. Свет обнимал беседки, струился по их стенам, переливался на изгибах крыш, и мне казалось, что я слышу, как он звенит, тихо-тихо, как далёкий колокольчик.

На беседках лежали ткани. Длинные красные полотна, расшитые золотыми и жёлтыми узорами: драконами, фениксами, цветами лотоса и знаками, которые я не мог прочесть, но которые казались мне древними, как сам океан. Ткани свисали с крыш, с перил, с балконов, они обматывали колонны и спускались каскадами вниз, в глубину, где терялись из виду. Концы их лениво колыхались от подводного течения, и это движение было медленным, торжественным, как танец.

Я поплыл ближе, и течение подхватило меня, мягко направляя между башнями из беседок. Ткани проплывали мимо моего лица, и я мог разглядеть каждый стежок вышивки, каждую золотую нить, вплетённую в красный шёлк. Узоры изображали горы и реки, облака и птиц, целые миры, застывшие на ткани, и когда ткань колыхалась, эти миры оживали: горы вздыхали, реки текли, а птицы расправляли крылья.

Я протянул руку и коснулся одной из тканей. Она была скользкой и прохладной, как водоросль, но мягкой, как настоящий шёлк. Течение тут же подхватило её, и она обвилась вокруг моего запястья, словно приглашая остаться, но я осторожно высвободил руку и поплыл дальше.

Беседки были пусты, но не мертвы. В их окнах горели фонарики, маленькие жёлтые огоньки, которые дрожали под водой, но не гасли. На перилах сидели каменные львы и цилини, смотрели на меня пустыми глазницами, но в их позах не было угрозы, только покой и ожидание. Казалось, что хозяева этих беседок просто вышли на минутку и сейчас вернутся с чашками горячего чая, который под водой не остывает.

Интересно, подумал я, а если бы люди могли жить под водой, они строили бы такие же беседки или что-то совсем другое? И было бы им так же спокойно, как мне сейчас, или их души метались бы в поисках воздуха, так же, как моя душа мечется в поисках покоя?

Свет усилился, и я увидел, что подо мной простирается целый город. Беседки росли из дна, как красные деревья, их ярусы переплетались переходами и мостиками, а ткани соединяли их в единую сеть, похожую на кровеносную систему какого-то огромного существа. Золотые огни фонарей отражались в чёрной воде тысячами искр, и я плыл сквозь эти искры, как сквозь звёздное небо, только звёзды были не надо мной, а вокруг.

Течение несло меня вдоль главной улицы этого подводного города. Я видел арки, увитые тканями, видел пагоды с колокольчиками, которые молчали под водой, но выглядели так, будто вот-вот зазвенят, видел каменные фонари, на которых сидели вырезанные из нефрита рыбы с разинутыми ртами. Я проплывал сквозь круглые лунные врата, и ткани на них расступались передо мной, как занавеси, а потом смыкались за спиной.

В одном месте я увидел зеркало. Огромное круглое зеркало в резной красной раме, висящее прямо в толще воды. Оно не было закреплено, просто парило, и я подплыл к нему, ожидая увидеть своё отражение. Но в зеркале отражался не я, а беседки позади меня, и ткани, и огни, и весь этот прекрасный подводный мир, только без меня. Как будто меня здесь не было. Как будто я был призраком, который пришёл посмотреть на чужой сон.

Я поплыл дальше, и с каждым взмахом рук чувствовал, как что-то тяжёлое отваливается от моей души. Страх уходил, тревога уходила, даже любопытство, моё вечное жуткое любопытство, притихло и спряталось где-то глубоко. Я просто был, я просто плыл, я просто смотрел.

Красные беседки уходили всё выше и выше, ярусами, нагромождаясь друг на друга, как детские кубики, только прекрасные и древние. Некоторые стояли под углом, бросая вызов гравитации, которой здесь не было. Некоторые висели вверх дном, и ткани с них свисали вверх, а не вниз, и это было так странно и так красиво, что я засмеялся. Мой смех прозвучал под водой как далёкое эхо, и ткани вокруг колыхнулись сильнее, будто тоже смеялись.

Интересно, подумал я, если бы я мог остаться здесь навсегда, стал бы я счастлив? Или через вечность красота приелась бы мне, и я снова начал бы думать о том, сколько времени нужно, чтобы человек умер от потери крови, если перерезать ему бедренную артерию?

Но даже эта мысль не нарушила покоя. Она просто проплыла мимо, как рыба, и исчезла в темноте.

Свет начал меняться. Он становился ярче, концентрировался в одной точке где-то впереди. Я плыл на этот свет, и беседки вокруг становились всё выше, всё величественнее. Ткани здесь были длиннее и богаче, расшитые не только золотом, но и серебром и какими-то драгоценными камнями, которые под водой сияли холодным лунным блеском. Фонари горели ярче, и их свет собирался в столб, который уходил вверх, в темноту, и там рассеивался.

Я доплыл до центра.

Посреди города беседок на дне океана зияла бездна. Она была круглой, как колодец, и края её были выложены красным камнем с вырезанными на нём заклинаниями или молитвами. Вода над бездной кружилась медленным водоворотом, и этот водоворот затягивал всё внутрь: ткани ближайших беседок тянулись к нему, вытягиваясь в струну, мелкие пузырьки воздуха, неизвестно откуда взявшиеся под водой, уносились в центр и исчезали.

И из бездны исходил шёпот. Не голос, а именно шёпот, как будто сотни ртов шептали одновременно, и слова накладывались друг на друга, создавая гул, похожий на шум прибоя, только прибой здесь был из звуков, а не из воды.

— Иди сюда, прыгай, иди сюда, сюда, сюда, прыгай, прыгай, ПРЫГАЙ! — слышал я перебивающие друг друга голоса, говорящие мне одно и то же.

Я завис у края водоворота и оглянулся. Город беседок сиял позади меня, и на мгновение мне захотелось остаться. Просто остаться здесь навсегда в этом покое среди красного дерева и шёлковых тканей, где нет ни монстров, ни боли, ни воспоминаний.

— Иди сюда, сюда... ПРЫГАЙ!!! — уже кричали они так, что у меня заболела голова.

Я вздохнул, и вода вошла в мои лёгкие прохладная и спокойная. Я знал, что бездна права. Этот прекрасный подводный город был не концом пути, а только остановкой. И теперь пора двигаться дальше.

Я оттолкнулся и вплыл в водоворот.

И в тот же миг краем глаза я увидел, как мир позади меня начал рушиться. Не взрываться, не разваливаться с грохотом, а именно рушиться, как карточный домик. Беседки складывались одна за другой, их красные балки трескались и расходились щепками, которые тут же уносило течением. Ткани рвались, и их золотые узоры гасли, как задуваемые свечи. Фонари один за другим вспыхивали ярче и лопались, разбрасывая искры, которые гасли в чёрной воде. Каменные львы трескались и рассыпались в пыль. Зеркало упало и разбилось на тысячу осколков, и каждый осколок отражал пустоту.

Весь этот прекрасный невозможный город исчезал на моих глазах, и я чувствовал, как внутри меня что-то сжимается. Пустота начиналась откуда-то из живота и поднималась в грудь, холодная и гулкая, как сквозняк в заброшенном доме. Я смотрел на разрушающийся мир и понимал, что он был создан для меня одного как подарок, как передышка, как милосердие, которого я не заслуживал.

Красота умирала, и вместе с ней умирала какая-то часть меня, сам не зная какая.

Водоворот закрутил меня сильнее, и я перестал видеть руины города. Только тьма впереди и свет, который гаснет позади. И пустота внутри, которая становилась всё больше и больше, как будто бездна была не только снаружи, но и во мне самом.

Интересно, подумал я в последний раз перед тем, как тьма поглотила меня полностью, если человек теряет всё, что он когда-либо любил, он чувствует пустоту или свободу?

Ответа не было. Только шёпот бездны, который стал громче и теперь звучал как хор из тысяч голосов, зовущих меня вниз.