Жизнь после жизни (джен)

Гладкая обложка дневника пахла свежей кожей. Я записала на первом хрустящем листе пергамента краткое описание своих детских воспоминаний. Приятная ностальгия на мгновение окутала душу, но волнительная дымка быстро развеялась. Описанные только что воспоминания я вытащила из разума и переместила в картину, зачаровывая при этом холст.

Было так странно читать дневник: события в нём я совсем не помнила. Несмотря на это, я продолжила заполнять его и перемещать воспоминания в автопортрет.

Знания о выученных заклятиях я описывала более подробно, чтобы можно было заново их освоить, прочитав написанное. Вместе с грустными воспоминаниями уходила и сопровождавшая их печаль, но и с радостными воспоминаниями уходила радость, оставляя нейтральный покой.

Мой портрет наполнялся эмоциональными красками в то время как я их теряла.

Некоторые воспоминания особенно угнетали: те, в которых я видела юных злодеев, едущих в Хогвартс или из него. Я просто продавала им сладости, зная, какое зло кладёт в мою руку монеты. Ничего не делала, хотя могла. Возможно, я была единственной, кто действительно мог спасти множество жизней, но не сделал этого. Если бы я по-особому зачаровала шоколадную лягушку, которую купил Том Реддл в свою последнюю поездку, он бы подавился ею и умер. Меня бы не посадили, ведь он просто подавился шоколадкой. Если бы я подсунула Беллатрисе Блэк леденцы с ореховым концентратом, на который у неё сильная аллергия, она бы тоже не дожила до конца поездки, а семья Лонгботтом не обрела бы свою трагическую известность. Ещё множество жизней я могла бы сберечь, но не стала этого делать, и груз вины нещадно давил.

Я записывала в дневник и эти тяжёлые воспоминания, постепенно освобождая себя от непосильной ноши, которую сама на себя и возложила. Свобода была чем-то новым и очень приятным, а спокойствие не пугало, а лишь придавало сил.

Так пролетел месяц, затем два, три. Портрет уже переполняло множество воспоминаний, но следующее я решила не перемещать в него. Это было воспоминание о побеге двух слизеринцев из «Хогвартс-экспресса». Следующие за ним воспоминания я также решила не передавать портрету. Моя творческая работа была наконец завершена, и я принялась зачаровывать изображение, чтобы оно могло двигаться и разговаривать. Переданная память въелась в краску и сам холст, став с ними одним целым, и теперь невозможно было отделить их друг от друга.

Вместо описания того случая со слизеринцами я записала лишь, что уже слишком стара и пришло время отдохнуть от работы. Из моей головы следом вылетели световые ленты, которые я просто подбросила вверх, словно выпуская птицу на свободу. Однако свободу обрела я.

Расправившись со всеми воспоминаниями, я ощутила себя чистым листом, который можно было заполнить по своему усмотрению. Стала ли я пустышкой? Возможно… Но это чувство приятно интриговало. Детское ожидание чего-то нового и интересного заполнило мою душу.

— Привет, — задумчиво проговорил портрет на стене. Это означало, что зачарование прошло успешно.

Я решила пообщаться с заговорившим со мною образом. Общаться с собой было верхом странности, но мне это пришлось по вкусу. Следующие дни уже не казались мне пронизанными одиночеством. Рядом теперь был тот, кто понимал меня лучше, чем кто-либо, но кого уже не понимала я.