Терпение (джен)

Вода прохладная, у неё почти нет запаха, кроме свежего и лёгкого шлейфа лилий и водорослей. Евдокия слегка приподнялась. Руки ощущались совсем по-другому — все были покрыты чешуёй, будто теперь у неё появилась броня, то, что позволит защититься, спастись. Но главное — те, кто её окружал. Русалочки, болотницы... Их раньше кляли зверьём, жестокими тварями, но здесь, в омуте, эта нечисть была родна ей. Все эти девушки, некогда пережившие боль, тяготы и предательства, нашли своё пристанище тут. Марфа была одной из самых старших. Она показала Евдокии, что здесь житье иное: тут нет устоев, нет законов, но есть жизнь во всей её красе и её же уродстве. Они — монстры, но те монстры, которых сотворила сама суша. И они пользуются тем, что привело их сюда, — пороком. Мужчины ведь сами идут в омут, влекомые тем самым желанием, что некогда уничтожило самих русалок.

Не могла она этого понять. С ужасом Евдокия ждала ночи. Просто не могла представить, как можно загубить человеческую жизнь. Но чем больше думала, тем больше обозлялась: можно, можно, и ещё как! Дядька, муж, свёкор... И что же? Кого из них можно назвать чистым? Кто из них пожалел её, кто ею дорожил? Нет, никто. А ей зачем их жалеть?

Ночь, странная свобода. Туман теперь — лучший друг, а лягушки — помощницы. Она увидела его силуэт издали, узнала сразу. Гришка, баламут и пьяница, известный всей деревне. Она помнила, как он кичился списком девок на пьянке с её мужем. Помнила и то, как каждая вторая из них плакалась подругам и матушкам, как хоронили они свои жизни, а он радовался, говорил — они сами на него вешались.

Евдокия тихо подплыла к берегу, прислушалась. Полная луна освещала всё, приукрашивала эту заводь. Она видела, как он присел на берегу — так же, как когда-то сама девушка. Как же ей хотелось прямо сейчас утянуть его под воду... Гришка замер и, словно влекомый некой силой, склонился над гладью омута, их взгляды встретились. Но девушка не была уверена: видит он её или лишь мглу глубин. Он раскаивался, просил у воды прощения. Только сейчас русалка начала подмечать, как запали его глаза, как тёмные дуги исказили некогда красивое лицо. Его жена умерла — не выдержала слухов, — и только теперь он осознал весь масштаб катастрофы. Он молил, он раскаивался, и эти слова грели Евдокию, но не пронимали сердца. Подплыла Марфа, шепнула, спросила, почему не втянула под воду.

— Слишком легко. Сейчас ему мучением будет берег, а мы лишь дадим покой.

Марфа поняла. Она всегда понимала гораздо больше, чем остальные, за это и нравилась Евдокии. Переглянувшись, они отправились на глубину.

Но не всем суждено было уйти от берега, как Гришке — выговорившись, поплакавшись, вернуться в разнузданность деревенского уклада. Тех, кто заглядывал на берег в ночные часы и, влекомый странной притягательностью покрытого туманом озера, останавливал свой ход, могла постигнуть и иная участь. Нежные голоса, лёгкие шлепки хвостов по воде, а порой и силуэты на песке — морок, туман... Они сводили с ума путника, заставляли его самого пойти в пучину. И люди шли, а там, под водой, лишь пред смертью узрев красоту той низменности, что звали великим блаженством, навсегда пропадали.

Вереницы дней тянулись друг за другом. Вода, водоросли, рыбы, раки, кикиморы — всё это сплеталось в тот невероятный, сводящий с ума хоровод, который теперь Евдокия могла назвать жизнью.