Избранник Богов | Chosen of the Gods (джен)

ЧЕТВЁРТЫЙ МЕСЯЦ, 923 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ ИСТАРА

Барабаны войны уже много лет не гремели в Истаре. Разумеется, это не означало, что в империи царил полный покой. В диких землях по-прежнему скрывались гоблины и огры, несмотря на многочисленные Указы об Истреблении, издаваемые Храмом. Хватало и тайных культов, поклонявшихся тёмным богам. Большинство государств признавало власть Короля-Жреца, но некоторые — особенно далёкая империя Эргот — наотрез отказывались склонить перед ним голову.

Всего этого было достаточно, чтобы имперские армии не сидели без дела. Но сами истарцы не воевали друг с другом уже больше полувека — со времён Войны Трёх Престолов.

Эта война, которую на церковном языке называли Троседил, началась, когда сразу трое претендентов заявили свои права на престол и собрали вокруг себя сторонников. Подобное уже случалось, когда Король-Жрец умирал, не успев назвать преемника. Но на этот раз всё обернулось настоящей трагедией.

Двадцать лет империя была охвачена междоусобной войной, пока Ардосеан IV, прозванный Объединителем, не сокрушил своих соперников. Васари II он обезглавил, а Теороллина III заточил в темницу, после чего стал единственным правителем империи.

С окончанием войны в империю вернулось процветание. Золото текло рекой, наполняя сокровищницы замков и храмов. Объединитель умер через десять лет после окончания Троседила, и к тому времени государство почти полностью оправилось от потрясений, а старые распри были забыты.

Однако далеко не всем достались плоды мира.

Таол, самая западная провинция Истара, не славилась ни пряностями, ни шёлком. В местных холмах добывали медь и железо, но не находили ни рубинов, ни опалов. В первые годы существования империи здешние жители оставались варварами, пока не пришли жрецы, не усмирили их и не обратили в веру Паладайна. Даже теперь Таол оставался бедным пограничным краем. Его жители жили гораздо скромнее людей восточных земель, но долгое время были довольны своей долей.

Уллас обефат, как гласит старинная поговорка.

Всё меняется.

Беда пришла прошлой осенью. Порча погубила урожай по всей приграничной полосе. Следом пришёл голод, а за ним — мор. Страшную болезнь прозвали Лонгосай, или Ползучей Хворью.

Она вспыхнула на окраинах провинций и с наступлением зимы медленно поползла от города к городу. Увидев, что происходит с их народом, таольские дворяне не стали медлить и отправили гонцов в Вольный город просить помощи.

Но прежде чем гонцы добрались до низин, налетели свирепые бураны. Они завалили снегом всю округу и перекрыли дороги. Гонцы исчезли в снежной буре и больше не вернулись.

Люди пограничья так и не дождались ни продовольствия, ни целителей. Лонгосай продолжал распространяться, а голод лишь усугублял болезнь.

Даже тогда всё ещё можно было исправить. Если бы с наступлением оттепели в горные районы первыми прибыли торговцы, жрецы или хотя бы Соламнийские Рыцари, всё могло сложиться иначе.

Но когда дороги наконец открылись, в Таол отправились сборщики налогов Короля-Жреца. Они прибыли, как обычно, с первыми днями весны, чтобы забрать у жителей пограничья ежегодную десятину для святой церкви. Только вместо привычного покорного народа увидели болезни, пустые кладовые и людей, доведённых до отчаяния и ярости.

Кровопролития было не избежать.

Скатасы — имперские солдаты в синих плащах, сопровождавшие сборщиков налогов, — убили нескольких местных жителей, попытавшихся дать отпор. Горцы ответили ударом, перебив и воинов, и жрецов. Немногие выжившие бежали назад в Вольный город с вестью о крестьянском восстании.

В ответ Король-Жрец перекрыл все дороги в Таол и потребовал головы зачинщиков мятежа.

К тому времени, когда растаяли последние снега, пограничье превратилось в сухой хворост, ждущий случайной искры.

Барабаны войны уже много лет не гремели в Истаре.

Но молчать им оставалось недолго.

Танкред МарСеврин бился и метался, пытаясь сопротивляться изо всех сил. Но он был слишком слаб. Вскоре движения стали вялыми, крики стихли. Наконец он обмяк, а его полные ужаса глаза уставились в пустоту. Ноги дёрнулись в последний раз и замерли.

Катан всё ещё держал ладонь на его губах, медленно считая до десяти и изо всех сил сдерживая крик. Убедившись, что брат больше не дышит, он убрал руку и выпрямился. Дрожащей рукой Катан провёл по лицу, затем наклонился и закрыл Танкреду глаза. Судорожно вздохнув, он натянул одеяло на его истощённое лицо.

— Прощай, брат, — прошептал он.

Спальня была простой: каменный пол, соломенная крыша и деревянная дверь, ведущая в переднюю комнату. Второе одеяло закрывало единственное окно, погружая комнату во мрак. Здесь почти не было мебели: соломенный тюфяк, два деревянных табурета, незапертый сундук и покрытый грязной коркой глиняный ночной горшок. Единственным украшением служил священный треугольник из белой керамики на восточной стене.

Подстилку на полу давно не меняли, и сладковатый запах соломы уже уступил место кислому смраду болезни. Катан посмотрел на укрытое одеялом тело брата. Внутри была пустота. Когда на глазах появились слёзы, он не стал их сдерживать.

Лонгосай была ужасной болезнью, от которой люди умирали в мучениях. Всё начиналось с безобидной на вид сыпи на руках и ногах. Но вскоре она превращалась в мокнущие язвы, которые расползались по телу, добираясь до паха и распухшей шеи. Кожа гнила, тело слабело и иссыхало, пока больные не становились похожи на скелеты, обтянутые лоскутами разлагающейся кожи. Под конец болезнь поражала разум. В глазах умирающих появлялся безумный блеск, а на губах выступала кровавая пена.

А потом приходила смерть.

Пока чума свирепствовала в Таоле, деревня Люсиэль каким-то чудом оставалась в стороне. Всю зиму болезнь обходила её стороной, хотя соседние селения одно за другим падали под её натиском. Овет, Флиран и даже Эспадика, находившаяся всего в двух лигах, были опустошены. Когда снег наконец начал таять, Люсиэль всё ещё оставалась невредимой.

Жители деревни вздохнули с облегчением и поблагодарили богов за то, что пережили суровую зиму…

А на третий день весны начали умирать.

Первой жертвой стала Дрелиза. Жрица Мишакаль, Исцеляющей Руки, она была уже старухой — прошлой зимой ей исполнилось девяносто, — но даже её богиня не смогла защитить её от Ползучей Хвори. Вскоре умерли и обе её ученицы. В деревне не осталось никого, кто умел бы готовить целебные мази и припарки или пускать кровь больным, очищая их тела.

Через неделю умерло двадцать человек. Ещё через неделю счёт пошёл на сотни. Вскоре синие траурные ленты появились чуть ли не на каждой двери в долине Люсиэль. Немало домов и вовсе стояли заброшенными и безмолвными, точно пустые черепа.

До прихода Лонгосая клан МарСеврин насчитывал пятерых. Утам, глава семьи, был ткачом. Его жена Луска — повитухой. Танкред, старший из детей, в свои двадцать два года слыл ловким парнем и готовился унаследовать отцовский ткацкий станок. Катан, на четыре года младше, был очень похож на брата: такие же растрёпанные каштановые волосы и умные глаза. Их младшая сестра Вента, хорошенькая златовласая девушка, только начала привлекать внимание деревенских парней.

МарСеврины жили счастливо в своём суровом краю, веря, что он находится под благословением Паладайна.

Луска оказалась в числе первых двадцати жертв. Через несколько дней за ней последовал Утам. У самого Катана тоже появилась характерная сыпь, но ему повезло. Болезнь отступила, оставив после себя лишь несколько отметин.

Танкреду повезло куда меньше.

Последние десять дней Катан ухаживал за братом, приносил ему воду, кашу и миски, в которые того выворачивало, пока жизнь медленно покидала его тело.

Этим утром Катан проснулся на рассвете, устроившись на полу возле постели, и увидел, что Танкред пристально смотрит на него. Брат казался чужим. Ещё недавно высокий и сильный, теперь он был худым, как старая соломенная кукла Венты, с измождённым желтоватым лицом. Налитые кровью глаза нездорово блестели, когда Танкред поднял костлявую руку и поманил Катана ближе.

— Брат, — прохрипел он. Голос был похож на скрежет точила по ржавому железу.

Катан дал ему глоток воды, но большая часть пролилась по подбородку.

— Как Вента?

— С ней всё хорошо, — ответил Катан, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Их сестра тяжело переживала смерть родителей и угасание Танкреда, но пока не проявляла никаких признаков болезни. Теперь она жила на другом конце деревни у Фендриллы — старухи, потерявшей обеих дочерей из-за Ползучей Хвори.

Танкред протянул руку и сжал ладонь брата. Когда-то его хватка была железной. Теперь ладонь была липкой от пота и почти бессильной, а глаза горели, словно угли.

Катан уже видел такой взгляд у матери, а потом у отца. Он знал, что скоро Танкред начнёт бредить. Знал и то, что ему придётся сделать. Но не был уверен, хватит ли у него сил довести дело до конца.

— Обещай мне, — прошипел Танкред, обдавая его зловонным дыханием. — Поклянись, что не умрёшь вот так. Ни ты, ни Вента.

Холод скрутил Катану внутренности, и он отвёл взгляд.

— Поклянись!

Катан зажмурился и стиснул зубы, чтобы сдержать рыдания. Наконец он кивнул.

Танкред улыбнулся — ужасной гримасой, губы его были залиты кровью.

— Вот и славно, — сказал он и откинулся назад, ожидая конца.

Они дали эту клятву ещё у погребального костра, на котором сгорели их родители. Братья знали, что делает Лонгосай в последние дни болезни, и поклялись: ни они сами, ни Вента не станут так мучиться.

Катан сдержал слово.

Пока Танкред лежал неподвижно, Катан накрыл лицо брата и задушил его. Это было милосердие, но слёзы всё равно катились по щекам, пока он смотрел на застывшее тело — такое маленькое и жалкое после того, что сделала с ним Ползучая Хворь.

Позже он найдёт телегу и отвезёт Танкреда к погребальным кострам на окраине деревни — туда же, куда отвёз мать и отца. К ночи от брата останется лишь пепел.

Сколько же мне осталось до той же участи? — подумал Катан.

Он повернулся и посмотрел на знак Паладайна на стене. Каждый день Катан молился перед ним в положенное время — на рассвете, в полдень, на закате и даже в полночь. Он молился, пока Танкред хрипел за его спиной и терял силы. Он умолял бога пощадить брата, прогнать болезнь.

Теперь Катан сжал губы, подошёл к знаку, сорвал его со стены и швырнул через всю комнату. Керамический символ разбился о серый камень. Осколки с сухим стуком посыпались на грязную подстилку.

— Будь ты проклят, Паладайн, — прошипел Катан и выбежал из комнаты.

Две недели спустя Катан сидел в овраге. С сосновых веток над головой капал холодный дождь. Дрожа от сырости, он сильнее кутался в коричневый плащ, но тот уже промок насквозь, как и запятнанная туника под ним. В горле запершило от кашля, но Катан стиснул зубы и подавил его.

Рядом шевельнулся ещё один человек и повернул к нему голову. Из-под капюшона показалось простоватое лицо со светлыми пушистыми усами, озарённое добродушной улыбкой.

— Вид у тебя такой, — прошептал Эмбрик Острошпор, — будто ты предпочёл бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь.

Катан закашлялся и покачал головой.

— А ты нет?

Овраг был лишь одной из множества расщелин, прорезавших каменистые холмы Таола. Вокруг тянулась серая, бесплодная земля: скалистые утёсы, низкий кустарник и дубы, ещё не успевшие покрыться весенней листвой. С низких свинцовых туч моросил мелкий холодный дождь, больше похожий на туман. Где-то вдали глухо рокотал гром.

Эмбрик пожал плечами.

— Могло быть и хуже. — Его губы тронула кривая усмешка. — Мог бы пойти мокрый снег.

Катан покачал головой и уже открыл рот, чтобы ответить, как вдруг чья-то ладонь легла ему на плечо.

Он резко обернулся, хватаясь за длинный кинжал на поясе. Катан уже наполовину вытащил нож, когда встретился взглядом с серыми холодными глазами пожилого мужчины.

— Полегче, МарСеврин, — осадил его тот.

Невысокий и жилистый, он был одет в охотничью кожу и кольчугу, поверх которой накинул серый плащ. В тёмной бороде серебрились отдельные седые волоски, а от левого уха до уголка рта тянулся ярко-красный шрам.

— Парень в твои годы должен знать, что с острыми вещами не шутят. И вы оба — ни звука. Если нас обнаружат, я вас обоих за яйца повешу, чтобы остальные могли бросать в вас камни.

— Да, Таварре, — хором ответили Эмбрик и Катан.

— Вот и славно. — Старик кивнул. — А теперь сидите смирно и ждите сигнала.

Он похлопал Катана по плечу и исчез в кустах, словно призрак.

До прихода чумы он был бароном Таварре, правителем долины Люсиэль. В те времена он редко спускался в деревню, предпочитая сидеть в своём замке, но отец Катана всегда отзывался о нём как о справедливом человеке. К тому же Таварре был заядлым охотником и часто уходил в горы на поиски дичи. Поговаривали, что он знал каждое здешнее дерево и каждый камень на много миль вокруг.

Глядя на заросли, где только что исчез барон, Катан охотно в это верил.

Говорили, что Лонгосай не обошёл стороной и его крепость. Сам Таварре никогда не рассказывал, что именно заставило его покинуть её и уйти в глушь.

К нему присоединились другие — мужчины и женщины, которых болезнь пощадила. Теперь они стали разбойниками и рыскали по холмам в поисках добычи.

Двадцатилетний Эмбрик, друг детства Танкреда и Катана, ушёл к Таварре одним из первых и звал братьев с собой. Но тогда они отказались, не желая бросать семью.

Теперь всё было иначе.

Катан отправился к разбойникам сразу после того, как сжёг тело Танкреда, и потребовал отвести его к Таварре. Барон внимательно осмотрел парня, кивнул и принял его в отряд.

С тех пор они скрывались в лагере среди холмов и ждали. Катан и представить не мог, что в жизни разбойника приходится столько ждать. Нетерпение сменялось тревогой, и даже занятия с оружием не помогали ему отвлечься.

Ему нужен был кто-то, на ком можно было сорвать злость. Кто-то, на кого можно было выплеснуть своё горе.

Наконец судьба дала ему такой шанс.

Позавчера разведчики Таварре вернулись в лагерь с новостями: неподалёку через дикие земли двигался отряд Скатасов, солдат имперской армии. Их было двенадцать. Но куда больше Катана заинтересовал второй всадник — жрец Паладайна, ехавший вместе с ними.

Таварре собрал двадцать четыре человека и выбрал место для засады у дороги, по которой должны были пройти Скатасы. Они затаились ещё прошлой ночью, за четыре часа до рассвета.

Теперь приближался полдень, а солдат всё не было. Катан уже начал сомневаться, действительно ли они где-то рядом.

И тут до него донеслась резкая трель синей вьюрки.

В этих краях такой звук был обычным, но мышцы Катана мгновенно напряглись. Таварре научил своих людей нескольким птичьим сигналам, и этот был одним из самых важных.

Трель стихла, а затем повторилась — ближе и пронзительнее. Закусив губу, Катан полез под плащ и нащупал кожаную пращу, закреплённую на поясе. Затем достал из поясного кошеля зазубренный белый осколок. Это был кусок разбитой керамики — остаток священного символа, который он разбил перед смертью брата.

Теперь Катан перекатывал осколок в ладони, сжав губы в тонкую линию.

— Танкред, — прошептал он. — Будь со мной.

Теперь он уже слышал их. В десятке шагов раздавался глухой стук копыт по раскисшей дороге. Рядом Эмбрик заряжал потрёпанный арбалет. Они осторожно выглянули из оврага.

Катан презрительно усмехнулся, увидев Скатасов. Их синие плащи промокли насквозь, а из-под бронзовых шлемов с плюмажами вырывались облачка пара. Позади них под навесом, который несли два промокших послушника, ехал жрец. Это был тучный мужчина, чьи атласные одежды натянулись на огромном животе.

Катан почувствовал к нему ненависть с первого взгляда.

Он вложил керамический осколок в пращу и приготовился к бою.

Почитаемый Сын Блавиан шмыгнул носом, проклиная мерзкую погоду.

В низинах всё было иначе. Да, сейчас в Вольном городе шёл сезон дождей, но там хотя бы было тепло. Несмотря на навес, который несли слуги, и тёплую одежду с меховой отделкой, Блавиан продрог до костей. Он подышал на пухлые пальцы, пытаясь их согреть.

— Дыхание Паладайна, — проворчал он. — Что за люди добровольно живут в такой глуши?

Ответа он не ждал.

Скатасы почти не разговаривали с тех пор, как покинули Вольный город и отправились в Говинну, горную столицу Таола. Они везли несколько сундуков с золотыми монетами и личные указания Короля-Жреца для Дуринена, патриарха провинции. Блавиан не знал точно, что содержалось в послании, но примерно догадывался.

Перед отъездом Первый Сын Курнос упоминал разбойников, заполонивших эти холмы. Наверняка Король-Жрец хотел, чтобы Дуринен покончил с ними. Это объясняло и золото: такая кампания стоила недёшево.

Какова бы ни была цель поездки, Блавиан гордился, что Первый Сын выбрал именно его. В конце концов, Курнос был наследником империи, и его благосклонность дорогого стоила. Оставалось надеяться, что эта благосклонность хоть немного скрасит необходимость тащиться по этой сырой и промёрзшей глуши…

Он снова услышал странную птичью трель.

Нахмурившись, Блавиан поднял голову. Он уже собирался спросить солдат, что это ещё за птица так поёт, как заметил тёмную тень за поросшим соснами холмом.

Он ахнул и набрал воздуха, чтобы крикнуть предупреждение, но склоны вокруг вдруг ожили.

Всё произошло так быстро, что бой закончился, едва начавшись. Скатасы успели лишь положить руки на эфесы мечей, как из кустов по обе стороны дороги выскочили более двух десятков человек в плащах, с заряженными арбалетами. Несколько человек держали пращи, медленно раскручивая их над головами.

У Блавиана перехватило дыхание. В животе всё сжалось от ледяного ужаса: добрая половина оружия была направлена прямо на него.

— Дёрнетесь — и умрёте раньше, чем успеете вытащить мечи, — предупредил один из налётчиков, жилистый мужчина со шрамом на лице. Он сидел на покрытом мхом валуне, сжимая обнажённый меч. Вожак помахал лезвием и посмотрел мимо солдат. — А ну-ка, парни, опустите навес над Его Пузатостью. Пусть прочувствует местную погодку.

Послушники, широко раскрыв глаза от страха, тут же отпустили навес и отступили от Блавиана.

Дождь застучал по его лысеющей макушке. Блавиан дёрнулся, а затем выпятил грудь — как раз в тот момент, когда человек на валуне рассмеялся.

— Что здесь происходит? Кто вы такие?

— Думаю, это и так очевидно. — Ухмыляясь, мужчина спрыгнул с камня прямо на дорогу. Он кивнул солдатам, которые переглядывались, не выпуская рукоятей оружия. — Прикажи своим людям бросить мечи, Ваше Преосвященство. Если, конечно, они не хотят уйти отсюда с лишними дырками в теле. Не волнуйтесь, мы вас просто ограбим.

— Что?! — воскликнул Блавиан. Он в ярости хлопнул ладонью по бедру. — Это возмутительно! Вы не имеете права…

В этот миг что-то с силой врезалось ему в ключицу. Раздался жуткий хруст, и жрец свалился с лошади прямо в грязь. Следом накатила такая боль, что у него перехватило дыхание. Он взвыл, корчась на земле, но послушники даже не шелохнулись, слишком напуганные разбойниками.

Ухмылка вожака никуда не делась.

— Ваше Преосвященство, вы сами видели, на что способны мои люди, — произнёс он. — В следующий раз они будут целиться насмерть.

Поначалу Блавиан мог лишь скулить и хрипеть от боли. Сделав над собой усилие, он всё же выдавил:

— Вы слышали его. Бросайте мечи на землю. Все.

Словно по команде — и некоторые с явным облегчением — Скатасы обнажили клинки и бросили их в грязь.

Человек со шрамом подал знак своим товарищам. Несколько разбойников бросили арбалеты и кинулись вперёд, подбирая мечи. Другой забрал поводья вьючных лошадей, которые везли золото патриарха. Ещё двое вышли из оврага и направились к Блавиану. Один держал взведённый арбалет, второй — пустую пращу.

Почитаемый Сын сразу понял, что второй — совсем ещё мальчишка на вид — именно тот, кто посмел в него попасть.

— Кошелёк, сударь, — потребовал арбалетчик. — И побрякушки.

Блавиан вытаращил глаза и потянулся к тяжёлому золотому ожерелью, которое носил как знак своего высокого положения в церкви.

— Вы не можете так поступить! — вскричал он, пока вокруг разбойники вовсю грабили обоз. — Я служитель божий!

Парнишка с пращой наклонился, не обращая внимания на его протесты, и поднял с земли небольшой белый предмет — осколок размером в половину кулака.

Блавиан думал, что в него прилетел камень или свинцовый шарик, но это оказался кусок разбитой керамики.

Мальчишка на мгновение прижал его к губам, затем спрятал за пояс. После этого он повернулся к жрецу и презрительно усмехнулся.

— Это за Танкреда, — процедил он.

Почитаемый Сын успел лишь на миг задуматься, кто такой Танкред, прежде чем парнишка отступил на шаг и со всей силы ударил его ногой в висок.

Мир Блавиана погрузился во тьму.