I confess (джен)

Сентябрьское утро было жизнерадостным и ясным. Город выглядел совсем не так, как вчера ночью, когда Отто шел по улицам, делая над собой усилие, чтобы не сорваться на бег — священник в длиннополой католической сутане, который _бежит_ по улице, выглядит так же странно и провокативно, как человек на ходулях.

Вчера он был в панике. Сегодня Отто снова чувствовал себя самим собой — человеком, научившимся встречать самые страшные удары судьбы, стиснув зубы, и способным выживать, несмотря ни на что. Расчет, составленный им накануне ограбления, был прост и дерзок — он не собирался убегать из города посреди ночи, в спешке, чтобы вся полиция этого штата сразу же связала исчезновение Отто Келлера с его женой с исчезновением двух тысяч долларов из дома адвоката. Нет, он спрячет деньги, а наутро, в восемь тридцать — как всегда по средам — как ни в чем ни бывало явится к Вийету, чтобы работать в его саду. А когда Вийет начнет жаловаться, Отто Келлер будет охать и сочувственно всплескивать руками. И скажет что-нибудь про разгул преступности — в тех самых выражениях, которые Вийет любил использовать в своих статейках. И выразит убеждение, что полиция обязательно отыщет «этих негодяев». А потом он будет стричь кусты, и возьмет у Вийета нищенскую плату за обычные два-три часа работы, и скажет ему «merci, Monsieur». И никакие полицейские не смогут связать приходящего садовника с недавней кражей — потому что отпечатки его пальцев в доме и на ручке двери ровным счетом ничего не доказывают, Келлер бывал в этом доме каждую неделю. А преступники, в отличие от садовников и разнорабочих, отпечатков на ручке двери не оставляют — они знают, что нужно надеть перчатки.

Но теперь положение серьезно изменилось. Если бы все прошло так, как он задумал, то Вийет бы обнаружил взломанный замок входной двери еще вчера, когда вернулся из гостей или из ресторана. И полиция бы побывала в его доме ночью. Но сейчас Отто не знал, что его ждет. Может быть, вчера вечером Вийет и в самом деле ждал какого-нибудь посетителя, и этот человек пришел к Вийету после бегства Отто, обнаружил труп, впал в панику и позвонил в полицию. Тогда самое худшее уже закончилось.

Может быть, бездыханного Вийета обнаружила служанка, которая пришла утром. Тогда, явившись к Вийету, он наткнется на оцепление, толпу зевак и полицейских, которые тут же возьмут Отто в оборот — кто вы такой? А, значит, вы работаете на Вийета? И давно? Когда вы видели его в последний раз?

Или, может быть…

Подойдя к знакомому дому — белому, роскошному, вальяжному, с колоннами возле крыльца и завитушками лепнины на карнизе — он увидел слегка приоткрытую входную дверь, и невольно сжал зубы. Ну конечно же… Было бы просто нелепо верить в то, что Господь сжалится над ним и избавит его хотя бы от этого испытания. Где, черт возьми, эта дура-служанка, которую он каждое утро видел в доме у Вйиета? Неужели именно в _это_ утро ей потребовалось заболеть или взять у хозяина отгул?! На него в последнее время изливается прямо-таки бесконечный дождь Господних милостей — вчера Вийет решил вернуться, а сегодня его гувернантка где-то задержалась. И теперь Келлеру предстояло «обнаружить» труп убитого им накануне человека и вызвать полицию. И при этом сыграть свою роль испуганного, потрясенного свидетеля убийства достаточно убедительно, чтобы не вызвать у полиции лишних вопросов.

Отто прошел по дорожке, усыпанной мелким красноватым гравием, недоуменно приостановился на ступеньках, будто бы только в эту минуту обнаружив, что входная дверь не заперта. Он, правда, здесь один, но не исключено, что кто-нибудь из жителей соседних домов в эту минуту видит его из окна, так что нужно вести себя естественно.

Он нерешительно дотронулся до ручки двери и позвал:

— Марта, вы дома?.. У вас дверь не заперта…

Служанка Вийета, разумеется, не отозвалась. Отто вошел.

В знакомой прихожей Келлер приостановился, глядя на полуоткрытую дверь кабинета — ему вспомнилось, как он рывком распахнул эту дверь вчера, спеша убраться из проклятой комнаты как можно дальше. Но сейчас Отто не был собой-вчерашним. Отто был садовником, который пришел утром совершенно так же, как обычно — и который недоумевает и испытывает неловкость и растущую тревогу.

— Марта?.. — позвал он опять. — Месье Вийет?

Голос у Келлера очень правдоподобно дрогнул.

Хорошо… А теперь к кабинету — медленно, как человек, который растерян и не знает, на что решиться. Идти медленно и нерешительно было совсем не трудно — Отто совершенно не хотелось видеть то, что ожидало его там, за этой дверью.

Вийет лежал на полу, лицом вниз, правая рука вытянута к столу. Ковер под его головой был темным, бурым, жестким от засохшей крови. Бронзовое пресс-папье с бюстом какого-то самодовольного круглоголового мужчины — может быть, политика или юриста — лежало на столе. На нем крови было немного — вчера Отто тщательно вытер его своей сутаной, чтобы на орудии убийства не осталось его отпечатков пальцев.

Странно — почему-то самое болезненное впечатление на Келлера произвела на размозженная им голова Вийета, а лежавшая на ковре рука с тяжелым, квадратным перстнем-шевалье. Этот золотой перстень Отто привык видеть на руке Вийета каждый раз, когда тот небрежно вручал ему оплату — как будто бы давал чаевые официанту. Золотой, массивный перстень на холеной, белой и мягкой руке был частью того, что Отто ненавидел в своем работодателе.

Эта рука с квадратным перстнем так странно и так неуместно выглядела на ковре…

Отто сглотнул, заставил самого себя сосредоточиться. Увидеть эту комнату глазами человека, который пришел стричь изгородь и наткнулся на труп. Он смотрел на происходящее со стороны, словно на сцену в фильме. Вот он замер, глядя на лежащее на полу тело. Сделал еще шаг — как будто уговаривая самого себя, что нужно посмотреть, нельзя ли чем-нибудь помочь лежащему на полу человеку, хотя было совершенно очевидно, что Вийет не просто ранен — он убит. А после этого, конечно, развернулся и бросился прочь — в прихожую, к двери, на улицу. Чтобы позвать полицию, и главное — чтобы хоть с кем-то поделиться тем, что не вмещалось в голове, что вызывало панику и требовало выхода. От чего людям всегда хочется бежать, кричать и звать на помощь, хотя это, в сущности, абсурдное желание — Вийет спокойно пролежал у себя в кабинете на ковре всю ночь, и мог бы пролежать так же спокойно еще несколько часов, если бы обнаружившему его тело человеку вздумалось зайти куда-нибудь и выпить чашку кофе, прежде чем бежать в полицию.

Вийету спешить уже некуда…

Голова закружилась слишком неожиданно — просто, когда он вылетел из дома на залитую сентябрьским солнцем улицу, в глазах у Келлера внезапно потемнело. Он остановился на ступеньках лестницы, хватаясь за перила, чтобы не упасть, и его вырвало.

Идущая по противоположной стороне улицы женщина замедлила шаг, растерянно глядя на Отто. Когда Келлер, вытирая губы, поднял голову и посмотрел на женщину, он увидел, что на ее лице борются сочувствие и сомнение. Может быть, человеку стало плохо, и ему необходима ее помощь. Или — Отто просто пьян, и от него, как от любого пьяного мужчины, следует держаться подальше...

— Appelez la police, — выдавил Отто. — Месье Вийет мертв. Кто-то его убил.

За завтраком, который в это утро накрывала Альма, отец Бернар жаловался на протекающую крышу в ризнице — на штукатурке появились мокрые разводы, того и гляди, заведется плесень.

— Попросите месье Келлера взглянуть, — бездумно сказал Майкл Логан — и тут же внутренне вздрогнул. Отто… Отто вчера убил человека, а сегодня будет чинить прохудившуюся крышу.

— В самом деле… миссис Келлер, вы бы не могли попросить мужа посмотреть, что там с потолком в ризнице? — спросил отец Бернар, пытаясь повернуться к Альме. Слишком близко придвинутое к столу кресло и негнущаяся, старческая шея делали такой маневр почти неосуществимым.

— Да, mon père, — отозвалась Альма с обычной ласковой готовностью. Она каждый раз откликалась на любую просьбу трех священников так, как будто ей доставляла истинное удовольствие возможность оказать им какую-нибудь мелкую услугу. И Бернар, и Бенуа были старше Альмы, но в манерах жены Отто все равно читалось что-то материнское. — Отто ушел к месье Вийету. Но, как только он вернется, я сразу скажу ему про потолок.

Майкл поставил чашку на блюдце, не донеся ее до рта. Он испугался, что рука у него задрожит, и кофе выплеснется на скатерть.

— К Вийету?.. — повторил он.

— Ну да, mon père. По средам в восемь тридцать Отто всегда работает у месье Вийета… — женщина внезапно рассмеялась. — Если бы не это, меня бы здесь не было. Может быть, вы поговорите с Отто, Pater? С этой его мыслью, что мне будто бы нельзя перетруждаться, он заходит слишком далеко. Мне ведь нетрудно накрыть завтрак, Pater. Это даже удовольствие — как дома… А Отто не хочет, чтобы я вставала раньше девяти часов. Хотя он сам не высыпается.

— Я поговорю, — автоматически заверил Майкл, чувствуя, что нарастающее напряжение не позволяет ему усидеть на месте. — Извините, Альма… я забыл — у меня этим утром назначена встреча… Бернар, я вернусь через полчаса, — бросил он на ходу, уже спеша к двери.

Келлер, разумеется, отправился в дом своего работодателя затем, чтобы никто не заподозрил, будто он имеет отношение к вчерашнему убийству. Служанка Вийета может сообщить полиции о том, что Отто Келлер бывал у покойного каждую среду — и тогда его отсутствие наутро после гибели Вийета неизбежно вызовет вопросы. Но один поступок почти неизбежно тянет за собой другой, и человек не знает, к чему приведет какое-то его решение. Вчера Келлер не знал, что его безрассудное решение о краже сделает его убийцей. Сегодня — он шел на место преступления, рассчитывая разыграть неведение, и у Логана волосы шевелились на голове от мысли, чем это может кончиться. Вчера, после убийства, Отто выглядел и разговаривал, как человек, который не контролирует себя. Снова увидев бездыханное тело Вийета, он может не выдержать этого потрясения и выдать самого себя. В ушах Логана до сих пор звучало «они меня повесят, Pater. Альма не переживет…» Глобально — отец Логан верил в правосудие. Практически — его мутило от идеи, что кого-то вроде Келлера убьют ради того, чтобы воздать ему за убийство другого человека. Кому и для чего могла бы послужить эта жестокость? Мертвому Вийету? Отто? Оскорбленному убийством обществу?.. Это не говоря уже о том, что Вийет умер быстро. А заставить виновного ждать смерти несколько недель, а может быть, и месяцев, двигаться ей навстречу через суд, и приговор, и ожидание неотвратимо приближающейся казни — это было изощренной и бессмысленной жестокостью, которую Логан ни поддержать, ни оправдать никак не мог.

Обществу было наплевать, если ради того, чтобы воздать за его преступление кому-то вроде Келлера, они заодно с преступником убьют еще и Альму, совершенно непричастную к смерти Вийета. Логану не было наплевать. Вчера он мог сказать себе, что Отто сделал себе щит из слабости своей жены — и это было правдой, но сегодня утром, после интонаций Альмы, после ее фразы «Может, вы поговорите с Отто, Pater? Он считает, мне нельзя перетруждаться…» он уже не мог думать об этом так же, как вчера, в исповедальне. Отто Келлер относился к числу тех мужчин, которые считают, что работа четко делится на женскую и на мужскую. Майкл знал, что в глубине души Отто считал зазорным для себя греть молоко и накрывать на стол. Но он каждое утро мыл посуду, наливал им кофе и даже с попустительства Бернара намазывал ему маслом хлеб (как будто бы отец Бернар был неспособен сам намазать себе булку маслом, в самом деле!) — только потому, что он думал о том, что Альме с ее больным сердцем нужно больше спать, и не хотел, чтобы она вставала рано, чтобы делать эту «женскую» работу, унижавшую его достоинство. Щит или же не щит, но Отто защищал свою жену не только там, где это было удобно и приятно ему самому — и этим отличался от многих известных Логану мужчин.

К тому же, в мыслях Логана мелькала и еще одна, совсем уже безумная идея. Вчера вечером Отто сказал — надо было все-таки забрать эти деньги, чтобы _это все_ не было бесполезным. Мысль об этих двух тысячах долларов, способных изменить их жизнь, явно успела стать для Отто чем-то вроде одержимости. Он был вполне способен на какую-нибудь глупость. Если труп Вийета еще не нашли, если Отто придет и обнаружит, что дом совершенно пуст, то с него станется подумать, что это его последний шанс. Раз уж он стал убийцей ради этих несчастных двух тысяч долларов — нужно довести дело до конца и взять те деньги, мысли о которых довели его до преступления…

Логан ускорил шаг. Сутана путалась в ногах, и ветер холодил лицо, как будто сейчас было не начало сентября, а настоящая осень. Логан понял, что он взмок, как после бега, и на ходу вытер рукавом вспотевший лоб. Он знал, что поступает глупо и просто неправильно — у него не было не только основательной причины, но и _права_ вмешиваться в это дело. Его знание о том, какую роль Келлер сыграл в смерти Вийета, осталось в исповедальне. Человек, которого звали Майкл Логан, не только не имел отношения к этой истории — он вообще не имел права о ней знать. То, что он сейчас делал, было вопиющим нарушением его обязанностей и той самой тайны исповеди, о которой он вчера с такой уверенностью говорил в беседе с Келлером.

Но он просто не мог остановиться.

Два черных полицейских «Форда» он увидел издали. Рядом стояла санитарная машина. Люди собрались на тротуаре, наблюдая, как накрытые простыней носилки с телом вынесли из дома и погрузили в эту машину. Отто Келлер стоял на крыльце, в компании двух полицейских, и рядом с рослыми полицейскими казался маленьким и жалким, как преступник под конвоем. Он первым заметил Логана и обернулся в его сторону. Следом за ним на стоящего на углу священника посмотрели и полицейские. Майкл с необычайной остротой почувствовал, как нелепо он сейчас выглядит — бледный, растерянный и взмокший, стоящий напротив дома, где ему, в отличие от Отто, явно нечего было делать в такой час. Один из полицейских сбежал по ступенькам, протолкался сквозь толпу собравшихся возле машин зевак и подошел к нему.

— Bonjour, mon père. Вы кого-нибудь ищете?

Логан судорожно вздохнул. Необходимо было что-нибудь ответить, и ответить быстро, без раздумий — но в голову, как нарочно, ничего не приходило. «Я шел мимо и увидел полицейские машины»? Но куда и для чего он шел? «Я искал Отто Келлера, который живет и работает в моем приходе»? Не следует привлекать к Келлеру лишнего внимания. Не существует никакой причины, по которой Логану потребовалось бы его искать. Такая спешка, несомненно, вызовет вопросы…

Он как будто бы со стороны услышал собственный голос, звучавший безжизненно и непривычно:

— У меня была назначена встреча с месье Вийетом. Этим утром, в девять.

Полицейский чуть заметно сдвинул брови.

— Встреча?

— Да. По приходскому делу, — сказал Логан, беря себя в руки.

— Ваше имя?..

— Отец Майкл Логан. Приход Сант-Мари.

Тот записал его слова в блокнот.

— Думаю, вам следует побеседовать с инспектором, — заметил полицейский, жестом приглашая его пройти вместе с ним.

Логан вздохнул — и послушно последовал за ним. Келлер, стоявший на крыльце, сверлил Логана напряженным взглядом. Логан привык разбирать мысли людей по выражению лица, но он не мог представить, что о его появлении должен был думать Отто Келлер.

Отец Логан чувствовал себя невероятно глупо — словно школьник, который решил отвертеться от контрольной с помощью невинной симуляции — и обнаружил, что его жалобы приняли всерьез и собираются без всяких шуток вырезать ему аппендицит. Но было совершенно ясно, что, раз уж он позволил себе попасть в такое положение, то теперь остается только сохранять спокойствие и действовать по обстоятельствам.

Инспектор обнаружился в просторном кабинете, окна которого были открыты настежь — вероятно, для того, чтобы избавиться от неприятных запахов. Какой-то человек в темном костюме и с залысиной возился на полу, осматривая и едва ли не обнюхивая въевшуюся в ковер кровь. Его начальник, который курил возле открытого окна, не обращал на ползавшего на карачках человека ни малейшего внимания. Однако, когда полицейский ввел Логана в кабинет, он развернулся, раздавил окурок в тяжелой хрустальной пепельнице и внимательно взглянул на отца Логана.

— Инспектор Клод Латрю, — представился он Логану. Майкл кивнул.

— Добрый день, инспектор, — сказал он — и замолчал, не зная, что добавить. Ему самому представляться собеседнику было не нужно — его имя уже назвал его спутник, а сказать «очень приятно» в таких обстоятельствах было бы глупо.

У Латрю было широкое, мясистое лицо, вздернутый нос картошкой и внимательные, холодные серые глаза.

— Садовник, который нашел тело месье Вийета, кажется, служит у вас в приходе?.. — спросил он у Майкла.

— Мистер Келлер?.. Да.

— Он не упоминал, что месье Вийет ждал вас этим утром.

— Я не думаю, что он об этом знал, — ответил Майкл, поведя плечом.

— А что вы собирались обсуждать с месье Вийетом, отец Логан?

— Месье Вийет пригласил меня к себе по поводу благотворительного взноса.

— Он был вашим прихожанином?

— Нет. Но месье Вийет делал пожертвования на церковные нужды не только в своем приходе, — сказал Логан. Это было правдой. Вийет в самом деле жертвовал деньги минимум шести разным церквям, не считая пожертвований разным католическим и приходским организациям. Логан никогда не мог до конца уяснить себе, почему человек, который не жалеет денег на благотворительность, упорно не желает достойно платить работающему на него Келлеру. Казалось бы, и в том, и в другом случае он имел шанс сделать добро нуждающемуся. Считать, что адвоката интересовала исключительно та респектабельность, которую ему давала его репутация благотворителя, было бы проявлением предвзятости — как будто кто-нибудь вроде Вийета был патологически не в состоянии желать другим добра. Скорее, люди в его понимании четко делились на какие-то не смешивающиеся между собою категории, и мысль о том, чтобы отнестись к людям из различных категорий одинаково, просто не приходила ему в голову.

— В каком часу была назначена эта встреча?

— В девять, — сказал отец Логан. — Но я, кажется, немного опоздал. Я вспомнил о назначенной месье Вийетом встрече только потому, что жена Отто Келлера упомянула, что он пошел к месье Вийету.

— Мистер Келлер говорит, что он всегда работает в этом доме по средам, в восемь тридцать.

— Это правда.

— Он немецкий беженец?

— Бумаги у него в порядке. Если вы об этом, — сказал Логан чуть-чуть резче, чем ему, возможно, самому хотелось бы.

Инспектор хмыкнул.

— Что вы можете о нем сказать?

— Он аккуратный человек. Умелый. Работящий. До того, как они с женой стали жить при церкви, дела шли не самым лучшим образом — я имею в виду не приходскую жизнь, а быт. Мистер Келлер все привел в порядок. От водопровода до дверных петель. Боюсь, мы не в состоянии платить ему за его работу столько, сколько он заслуживает.

— Хорошо, — сказал Латрю. — Думаю, пока это все. Мы с вами свяжемся, mon père. Спасибо за беседу.

Когда Отто повернулся и увидел отца Логана, то ему показалось, что его желудок сейчас вывернется наизнанку второй раз за это утро.

Сперва открытая дверь и рука с перстнем на ковре, потом допрос, которому его подвергли полицейские, а теперь Логан — для одного утра это было уже слишком.

Что он здесь забыл?! — подумал Отто с яростью.

Если он передумал и решил все-таки рассказать полиции о том, что знал — то ему для этого не было никакой необходимости лично являться в дом Вийета и картинно указывать собравшимся на Келлера — «Это он сделал!». До такой любви к дешевой театральности не мог бы дойти даже Майкл Логан. Вздумай он на самом деле выдать Келлера полиции — вполне достаточно было бы снять трубку приходского телефона и позвонить. Но нет, он притащился сюда лично! Майкл Логан, судя по всему, по-прежнему считал, что Отто следует признаться самому. Ради «спасения своей души». Как он там говорил?.. «Вы обрекаете себя на страдания, которые страшнее любого обвинения».

Все эти люди вроде Майкла Логана, с их разговорами о Боге, Аде и об искуплении своих грехов — попросту полоумные.

Убей свою жену — ради мертвого сволочного адвоката, которому от твоего признания будет ни жарко и не холодно.

Хорошенькое вышло бы «спасение души» — оплаченное смертью и страданиями Альмы!

Но Логану на такие вещи наплевать. Он просто хочет, чтобы мир играл по его правилам — по правилам о божественной милости, грехе и искуплении — поскольку в этом мире Майкл Логан занимает слишком удобную и приятную для самого себя позицию, чтобы не захотеть втянуть в эту игру всех остальных людей.

Фигляр несчастный…

Вчера ночью Отто впервые думал о Логане без ставшего уже привычным чувства разъедающей досады, но сейчас, увидев Майкла Логана, который стоял на углу и смотрел прямо на него, он ощутил, как внутри снова поднимается прежняя ненависть. То, что с ним сейчас делал Логан — это было хуже, чем обычное холодное решение выдать его полиции. Это был шантаж. Я здесь. Я знаю, что ты сделал. Я даю тебе возможность поступить по совести. Но если ты решишь молчать — то я могу заговорить и рассказать все сам.

Какой-нибудь епископ, несомненно, даст Логану разрешение нарушить тайну исповеди. Отто доводилось слышать о подобных случаях.

Он слышал даже о священниках, которые дома, в Германии, сотрудничали с _ними_, помогая выявлять _их_ политических врагов. Отто отлично представлял себе цену всех этих «нерушимых» и «божественных» обетов.

Логан вошел в дом, почти коснувшись Отто локтем. Он беседовал с инспектором Латрю в течение, должно быть, десяти минут, а потом вышел и медленно двинулся по улице обратно, в сторону прихода Сант-Мари. Несколько минут спустя Латрю отпустил Келлера, сказав, что на сегодня к нему больше нет вопросов.

Логан ничего не рассказал.

Пока.

Латрю разложил фотографии на столе — тело Вийета, кабинет, ковер, снятое крупным планом пресс-папье. Какая, в сущности, нелепость — использовать в виде пресс-папье бронзовую поделку в восемь фунтов! Такую штуковину можно привязывать утопленнику — чтобы тело не всплыло…

Заключение медика — удары наносились сбоку, по височной кости. Если даже адвокат каким-то чудом не умер после первого же удара, то второй наверняка его добил. Третий удар был уже совершенно бесполезен. Его нанесли только из-за того, что люди в такой ситуации не могут вовремя остановиться. Продолжают бить даже тогда, когда уже определенно размозжили своей жертве голову.

Дверь была взломана — значит, Вийета, судя по всему, убил кто-то чужой. Но — и вот это уже было необычно — нападавший не ограбил свою жертву. Убийца не только не вскрыл сейф, который находился в стене за картиной — он даже не снял со своей жертвы золотые запонки, кольцо с печатью и часы. В отличие от детективов, в настоящей жизни убийства обычно объясняются довольно просто, а виновных в них людей даже не требуется долго и изобретательно выслеживать. Часто они, напротив, сами путаются у тебя под ногами.

Вероятность, что убийца — тот же самый человек, который обнаружил тело, всегда очень высока. Но — если говорить об Отто Келлере, Латрю трудно было поверить, что человек в его положении не соблазнился бы ни часами убитого, ни бумажником в кармане его пиджака. Отто явился утром, обнаружил тело — и не смог даже добраться до соседей, прежде чем ему сделалось дурно. Его вырвало прямо на лестнице. С известной осторожностью можно предположить, что, если человеку стало дурно от вида засохшей крови на ковре, то от потока свежей крови его вывернуло бы еще быстрее. Отто Келлер — мирный человек, он никогда не воевал и вряд ли видел изуродованные человеческие тела вблизи.

В отличие от отца Логана.

Латрю достал из смятой пачки сигарету, закурил, откинулся на стуле.

Еще одна забавная особенность убийц — многие, даже большинство из них не могут удержаться и суются именно туда, где им как раз совсем не следует находиться. Возвращаются на место преступления. Сами являются в полицию, чтобы «помочь» расследованию своими показаниями, даже если их никто не вызывал. Ну, словом, ведут себя так, как будто бы отчаянно стараются привлечь к себе внимание — именно потому, что с утра до ночи ломают голову, гадая, как предотвратить какие-нибудь действия полиции.

Тогда как невиновный человек о действиях полиции как раз не думает.

Вот, скажем, отец Логан. Явился утром на место преступления — с явно вымышленной историей о том, что у него была назначена встреча с Вийетом. По словам заметившего его полицейского, был бледен и растерян — хотя к тому моменту, как его привели в дом и он заговорил с Латрю, Логан уже успел собраться и прийти в себя. Но нервы у него, судя по его послужному списку, крепкие…

В записной книжке, куда Вийет с адвокатской пунктуальностью заносил все свои дела и встречи, имя отца Логана не значилось. К тому же — Латрю просто слишком часто имел дело с теми, кто пытался ему лгать, чтобы не отличать, когда человек лжет. Конечно, его впечатление о том, что Логан лгал об этой встрече, к делу не пришьешь. Но Латрю был готов побиться об заклад, что настоятель церкви, в которой служит преподобный Майкл Логан, знает о желании Вийета обсудить с его подчиненным благотворительный взнос на приход Святой Марии так же мало, как и Отто Келлер, о котором Майкл Логан спокойно сказал — «не думаю, что Келлер мог об этом знать». Но, если Майкл Логан в самом деле мог не сообщить садовнику, работающему в доме Вийета, что он собирался посетить его патрона в среду утром, то не рассказать начальнику о том, что известный своей благотворительностью адвокат хочет сделать пожертвование — это уже совсем другое дело…

Кроме того, Латрю просто знал, что господин Вийет, хоть он и был известен собственной благотворительностью, никогда не стал бы вести дела с отцом Логаном. В тех гостиных, где Вийет встречался с начальником самого Латрю, прокурором Вильневом, было известно о той неприязни, которую господин Вийет испытывал к Логану после достаточно бестактного письма в редакцию, которое Логан отправил в Le Soleil несколько месяцев тому назад.

Сама по себе эта неприязнь, конечно, ничего не значила и уж тем более не могла составлять мотива для убийства. Тот же прокурор Вильнев сказал бы, что Латрю сошел с ума, если бы его подчиненный вздумал обвинять _священника_ из-за такого пустяка.

А между тем… Латрю сдвинул в сторону фотографию с бронзовым пресс-папье и взял листок, который он нарочно положил на самый верх. Отправив своих подчиненных опрашивать жителей квартала, в котором произошло убийство, Клод Латрю не ожидал от этого дежурного опроса каких-нибудь ценных результатов. Если верить заключению эксперта, убийство произошло между десятью и одиннадцатью вечера. В такое время у убийцы было мало шансов случайно наткнуться на какого-то случайного прохожего, а соседи месье Вийета либо спали, либо сидели в своих гостиных и не смотрели в окно. Но, к удивлению Латрю, свидетели все же нашлись — и, что еще более удивительно, не среди взрослых жителей квартала. Подозрительного человека возле дома адвоката видели две девочки-подростка, Агнесс Брийер и Жаклин Робишо, которые сидели с соседским ребенком, пока его родители были в театре, и невольно задержались позже, чем обычно. Улица была пуста, они спешили вернуться домой и чувствовали себя неуютно от того, что возвращались в такой поздний час, но мужчину, которого они увидели на улице, Агнесс с Жаклин не испугались — потому что этот мужчина был в сутане. Он шел быстро, девочки видели его только со спины, так что о его внешности они не могли сообщить ничего ценного. Среднего роста или, может, чуть повыше. Худощавый, но не тощий.

Пока все сходилось.

Латрю потянулся к телефону и снял трубку.

— Пригласите ко мне отца Логана из Сант-Мари. Нет… завтра, к десяти утра. Ничего срочного.

Латрю совсем не улыбалось, чтобы Майкл Логан почувствовал себя не в своей тарелке, а его начальник начал бы названивать епископу. Хорошо уже то, что для того, чтобы вызвать кого-то вроде Логана в качестве свидетеля, не нужно беспокоить прокурора. Латрю полагал, что в его деле важно установить истину и наказать преступника — но для его начальства это было слишком идеалистичной точкой зрения. Конфликтов с церковью никто не хотел.