Дьяволы не мечтают (гет)

…Утром их разбудил громкий писк. Они так и уснули на полу — Ивана только стянула с кровати простыню, ею они и укрылись, и подушку, которой им вполне хватило одной на двоих: всё равно она как заснула у него на плече — так и проспала до утра.

— Будильник, — пробормотала она, призывая сперва свою палочку, а потом уже с её помощью избавляясь от звука. — Надо вставать… мне пора на работу. Ты придёшь ко мне вечером?

— Приду, — кивнул он и добавил, — если смогу.

— А если нет — приходи завтра. Или когда сумеешь, — она приподнялась на локте, внимательно разглядывая его. — Ты невероятно мне нравишься, Тони. Мне хочется, чтобы ты у меня был.

— Я есть, — просто ответил он — и повторил задумчиво: — Я у тебя есть. Это… странно.

— Потому что мы едва познакомились? — улыбнулась она.

— Да нет… странно, что это так. И что ты этого хочешь. И что я — тоже, — он улыбнулся, привлёк её к себе и поцеловал в висок. — Вообще всё странно.

— Но хорошо? — спросила она, замирая.

— Хорошо, — уверенно сказал он. — Я тебя провожу.

— Конечно. Тогда давай вставать… и мне, кажется, понадобится другая кровать, — она засмеялась и села. — Мы же не можем всё время спать на полу.

— Можно эту трансфиругировать, — предложил он.

— Я не умею… вернее, умею — но плохо, — призналась она. — У меня всегда было очень плохо с трансфигурацией.

— Я сделаю, — сказал он. — Вечером. Не обещаю что-то изысканное, но спать будет можно.

— А я куплю другое бельё… и вторую подушку и одеяло. Большое, — она потянулась — серый предрассветный свет делал её болезненно-бледной, но это её не портило — во всяком случае, на его взгляд. — Когда ты придёшь?

— Когда скажешь. Если я свободен — то я свободен… только я не всегда знаю это заранее.

— Я понимаю, — кивнула она. — Приходи в шесть… или, если хочешь, в четыре, встретишь меня с работы — пойдём покупать одеяло вместе.

— Хочу. Но договоримся так: если меня там в четыре не будет — значит, я занят, и приду или сюда — или вообще не смогу. А хотя что за дурь… у тебя есть пара крупных пуговиц? Или чего-то такого — простого и маленького? Я Протеевы чары наложу — негоже, чтобы ты сидела бы тут и впустую меня ждала, или я бы приходил к закрытым дверям.

— Есть, конечно, — она встала и, не одеваясь, ушла в соседнюю комнату. Потом вернулась с двумя фирменными дурмштранговскими пуговицам и молча отдала их ему.

Они рассмеялись.

— А у меня не осталось, — признался он. — Я зачарую на простое «да» или «нет», — сказал он, подумав. — Ты извини, что…

— Я понимаю, — кивнула она. — «Да» или «Нет» будет вполне достаточно.

— Откуда ты только взялась такая? — спросил он, разглядывая её почти с недоверием.

— Я расскажу — вечером, — пообещала она. — Я в душ — а потом завтракать.

И ушла, так и не взяв с собой даже висевшего на спинке кровати халата.

…Они завтракали на кухне голыми, зачаровав окно и включив яркую маггловскую лампу под потолком. Она сделала удивительно нежный омлет, а для него ещё и поджарила дополнительно пару сосисок, подав к ним соленья и хлеб — всё вместе вышло очень вкусно и сытно. Кофе тоже оказался отличный — она пользовалась какой-то странной машиной, но ему не хотелось сейчас отвлекаться даже на такие необычные и любопытные вещи — она пила его с большим количеством молока и с сахаром, а он — просто чёрный. Позавтракав, она посмотрела на часы — была почти половина восьмого — и, вздохнув, встала.

— Пора… я обычно аппарирую куда-то поблизости, есть там пара удобных местечек. Но сперва мне надо одеться, собраться и вообще…

— Не хочется тебя отпускать, — признался он, отдавая ей одну из зачарованных пуговиц. — Если без четверти четыре тут не будет «Да» — значит, я не приду к работе. Ну и так далее.

— Договорились, — она зажала её в руке и погладила его, всё ещё сидящего за столом, по волосам. — Береги себя, пожалуйста, — попросила она.

— Я буду, — пообещал он, с некоторым удивлением и теплотой понимая, что сказал правду.

…Он был у магазинчика, в котором она работала, уже в половине четвёртого — стоял и смотрел на Ивану сквозь стеклянную витрину. Потом подошёл, прислонился — она увидела и кивнула ему едва заметно, и он вновь отошёл, делая вид, будто ждёт кого-то. Она составляла букет для какой-то полной пожилой магглы, одетой словно нелепый посреди весны Санта-Клаус в безразмерную красную с белым накидку. Букет выходил такой же, огромный и кричащий, но даже его Ивана умудрилась сделать почти элегантным: алые розы, белые лилии… Он вдруг заулыбался своей мысли, и когда маггла, наконец, вышла, вошёл и сказал, поздоровавшись:

— Мне нужен букет. Поможете составить?

— Конечно, — она улыбнулась вежливо — а в серо-зелёных глазах заплясали весёлые бесенята. — Вам какой? Для кого?

— Для… дамы, — краем глаза он видел, как из внутренней двери вышел какой-то мужчина и остановился, наблюдая за ними — владелец магазина? Интересно, это с ним нужно будет… поговорить?

— Замечательно, — кивнула Ивана. — Какие она любит цветы?

— Я с ней пока что мало знаком, — сказал он. — Может быть, вы выберете что-нибудь на свой вкус? Она… чем-то похожа на вас, как мне кажется.

— На мой, — задумчиво сказала она. — Ну, хорошо…

Она взяла белые и розовые тюльпаны, быстро сложила их, чередуя, потом задумалась — и добавила два ярко-красных.

— Как вам? — спросила она, показывая ему букет.

— Превосходно, — кивнул он.

— Упаковать красиво или практично?

— Красиво, — он улыбнулся.

Она завернула цветы сперва в тонкую белую бумагу, потом обернула сверху серебряной сеткой и связала всё это серебряным же бантом.

— Прошу вас.

— Спасибо, — он забрал букет — и только сейчас сообразил, что магазин — маггловский, а значит, требует маггловских денег. Которых у него, разумеется, не было. Он замер, лихорадочно обдумывая, что ему теперь делать — и услышал весёлое:

— Возьмите сдачу, пожалуйста, — Ивана протягивала ему какие-то бумажки и монетки. «Вернёшь», — одними губами проговорила она, едва сдерживая смех.

— Спасибо, — он смущённо сунул деньги в карман и ушёл, ощущая затылком её смеющийся взгляд.

…Долохов встретил её за углом — она почти выбежала ему навстречу и, увидев, кинулась прямо на шею. Он подхватил её одной рукой и удивился, какая же она лёгкая…

— Это лучший букет в моей жизни! — сказала она, целуя его. — Ты мне должен почти галеон, кстати.

— Держи, — он достал деньги прямо из кармана — Долохов никогда не любил и не носил кошельки — и она сунула их в свою сумочку. — Я сглупил.

— Это было здорово, что ты! Наконец-то у меня не дурацкие розы, а всё то и так, как я люблю!

— Я запомню, что ты любишь тюльпаны, — кивнул он.

— Да. Розовые и белые. Очень люблю. Ну, держи меня крепче — я аппарирую.

Дома она первым делом побежала ставить букет — он стоял рядом и смотрел, как она ножом обрезает стебли, как ставит цветы в воду, как левитирует вазу на комод…

— Ты голодный? — полуутвердительно спросила она.

— Очень, — прошептал он, обнимая её и целуя.

— Я не про то, — пробормотала она, отвечая на поцелуй и сама засовывая его руки себе под блузку — и это стали последние слова, прозвучавшие в этой квартире за последующий час.

— Ты вейла, — сказал он, когда они снова лежали на так и оставшемся с утра на полу одеяле.

— Клянусь — нет, — почему-то серьёзно отозвалась она.

— Тогда я не знаю, кто ты. Кто ты? И что со мной сделала?

— Я Янушка, — она села, не дав ему удержать себя на полу. — Рассказать тебе про себя?

— Расскажи, — кивнул он. — Это что-то плохое?

— Да нет… я не знаю, — она улыбнулась и попросила, снова ложась: — Обними меня!

Он обнял — очень крепко — и сказал:

— Не бойся. Не представляю, чтобы ты могла сказать что-то, что меня напугает.

Она засмеялась:

— Скорее уж разочарует… ну что ты. Нет ничего такого… просто я — самая обыкновенная, на самом деле. И никогда не веду себя так… необычно. Но ты мне, конечно же, не поверишь.

— Я верю, — подумав, сказал он.

Он и вправду ей верил — хотя, на самом деле, ему было абсолютно не важно, как она вела себя прежде, с кем и почему спала, кого и когда сюда приводила… всё равно если начать сравнивать их прошлое — он по всем пунктам выиграет с разгромным счётом.

Ну, или проиграет — смотря как считать.

Так что кому-кому — а не ему придираться.

— Я была самой-самой слабой на курсе, — начала она, улыбаясь — он не видел её лица, потому что она так и лежала у него на плече, но слышал улыбку в её голосе. — Меня бы, наверное, выгнали, если б не дедушка… меня туда из-за него и взяли. Но дедушка был… в общем, дедушка и составил мне необходимую протекцию. Как я закончила — ума не приложу!

— Я не верю, что ты совсем ничего не умела, — возразил он.

— Ну почему… умела кое-что. Но я… у меня совсем плохо с трансфигурацией, и с чарами тоже не очень… приходилось зубрить всех магических тварей, руны и арифмантику. У меня неплохо выходит с растениями, и пространство я хорошо умею что чистить, что организовывать… да и всё. Уровень для Дурмштранга недопустимый…

— Давно ты училась?

— То есть сколько мне лет? — она засмеялась.

Он смутился.

— Да это не важно — сколько… я просто…

— Мне тридцать, Тони. Я уже совсем взрослая девочка.

— Тридцать, — повторил он — и обрадовался. Это хорошо, что она уже совсем взрослая… просто замечательно! — Это здорово! — искренне сказал он.

— Ты не любишь молоденьких? — шутливо спросила она, и услышала в ответ совершенно честное:

— Нет. Я люблю тебя, — пошутил он — и подумал, а такая ли уж это шутка? И бывает ли так? Он её видел второй раз в жизни…

— Это хорошо, — кивнула она. — Собственно, это почти всё… пока я училась — дедушка умер, и родители переехали в Англию, а я — за ними. Ну и осталась… а с магглами мне проще. Я там потихоньку колдую — незаметно… ну и у меня уже полно постоянных клиентов: говорят, что у меня рука лёгкая, и цветы мои стоят долго… и платят неплохо — мне, в общем, хватает.

— Ты всё не то рассказываешь, — сказал он, зарываясь лицом в её волосы. — Это всё шелуха… Кто ты?

— Я, — она обняла его очень крепко — и вдруг скользнула наверх и, опершись на руки, зависла над ним — её волосы, свесившись, щекотали ему щёки. — Я женщина, которая буквально в день встречи с тобой решила, что больше никогда ни с кем не станет встречаться. А тут ты, — засмеялась она.

— Почему? — ему хотелось не шутить, а услышать ответ.

— Потому что до тебя я ни разу не встречала мужчину, которого захотела бы.

— Но ведь ты же, — он изумился, — не…

— Не девственна? — расхохоталась она. — Нет, конечно! Но женщина же — не мужчина, нам вовсе не обязательно хотеть, чтобы мочь!

— То есть ты… но зачем?

— Ну как, — она продолжала смеяться. — По-разному… то человек, в общем, нравился, и жалко было отказывать в такой малости… то вроде бы и казалось, что хочется — но потом быстро надоедало, а как-то неудобно прямо в процессе просто встать и уйти — да и не знала я, что бывает как-то иначе! Ну, то есть, не знала, что так может быть у меня — я просто считала всегда, что меня привлекает совсем другое, ну а с этим — просто вот такой у меня темперамент. Холодный, — она опять рассмеялась — и теперь он ей ответил тем же, причём и их смехе у обоих явственно слышалось удивление.

— Я не верю тебе, — проговорил он. — Этого быть не может.

— Я просто никогда не встречала таких как ты, — сказала она.

— Каких таких?

— Таких… настоящих, — она погладила его волосы, потом подтянулась и зарылась в них носом. — И пахнет от тебя правильно.

— Что значит «правильно»?

— Правильно — это значит хорошо. Меня всегда ужасно раздражал мужской запах… все запахи, — она с шумом втянула воздух и вернулась к нему на плечо. — А твой нравится… ты весь мне нравишься. И это… странно. И удивительно. И волшебно. И поэтому мне всё равно, кто ты. Хоть этот твой Вол..

— Т-с-с! — он быстро зажал рот ей ладонью. — Никогда не произноси это имя, — серьёзно проговорил он.

— Почему?

— Потому что он его слышит. А я не хочу, чтобы он вообще о тебе знал.

— Но ведь ты же служишь ему? — проговорила она с некоторым недоумением.

— Вот поэтому и не хочу, — сказал он очень серьёзно, обвивая её руками и прижимая к себе. — Обещаешь?

— Обещаю, — кивнула она. — Видишь, у меня совсем простая история.

— И много у тебя было… таких мужчин?

Мерлин, что он несёт? Зачем спрашивает? Какое право имеет… а главное — для чего ему вообще это знать?

— Не слишком, — отозвалась она.

— А тот человек, о котором ты меня попросила… ты с ним… он тоже…

— Тони, — она приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза.

— Это не ревность, — ответил он. — Наверное. И я уже обещал, что ничего ему не сделаю.

— Нет. Он действительно мне совсем не нравится. Но он никак не может это понять…

— Напоить его отворотным — и дело с концом.

— Ну вот и напои, — кивнула она.

— Янушка, — ласково проговорил он, гладя её по спине. — Ты совсем ни о чём не спрашиваешь меня…

— А ты расскажешь?

— Расскажу, если хочешь… только давай поедим сначала. Ты была права: я зверски голоден!

...Ему было, с чего проголодаться: пока Ивана мирно составляла свои удивительные букеты для счастливых магглов и маггл, Долохов на точно таких же лишенных магии людях проводил тренировочное занятие — на сей раз с так называемым ближним кругом — после которого ему всегда одновременно хотелось есть, спать, напиться, быть с женщиной и убить кого-нибудь голыми руками, безо всякой магии или оружия — в произвольном порядке, а потом еще пару раз повторить.

Потому что каждая подобная тренировка из серьезного, вдумчивого и жестокого урока превращалась, как он, не стесняясь, и говорил, в «выездные гастроли цирка-шапито имени драного Мерлина».

Сегодня клоунов было четверо: Малфой, старший Лестрейндж (младшему видите ли запретили участвовать в чем-то подобном), Джагсон и Треверс — ну и конечно же он сам, в роли конферансье, разве что без цилиндра. Жаль с ними нет МакНейра — увы, рабочий день в министерстве одинаков для всех, и привлекать лишнее внимание не стоило.

Зашли в небольшой маггловский дом с черепичной крышей и деревянной верандою — Долохов постарался, чтобы сегодня там были лишь взрослые, зная о близкой ему и по-человечески, в общем-то, правильной, но очень уж неуместном на настоящей войне принципиальной позиции первых двоих участников по отношению к детям. Оглушили растерянных и напуганных магглов, связали... Из его четверых бойцов вышел бы один действительно стоящий: объединить бы изощренный ум первого, сосредоточенность и серьезность второго, презрение к боли третьего да настырность четвертого. Но, к сожалению, так не получалось — и к исключительному уму Малфоя прилагались лень и брезгливость, к серьезности Лестрейнджа — какой-то уж слишком запутанный и извращенный кодекс фамильной чести, следуя которому он запрещал себе многое, но бесконечно оправдывал свою весьма... эксцентричную жену и потакал брату, к стойкости Джагсона — манера идти напролом и паталогическое отсутствие даже зачатков аналитического мышления... А Трэверс... с Трэверсом было сложнее всех и, в то же время, иногда проще: с навыками у него было все просто отлично, он был вдумчив и в меру жесток… когда не был обдолбан до потери связи с реальности. И вот тогда всё становилось скорее непредсказуемым.

И вот со всем этим аристократическим сборищем ему и приходилось работать.

Вышло, в общем-то, как всегда: долго, нудно и до отвращения бестолково. В итоге Треверс, иступлено пытавший немолодого маггла в центре гостиной, разошелся и перерезал ему горло, окатив их всех теплым красным фонтаном. Мелкие брызги крови были повсюду: на стенах, полу, оконном стекле и обивке мебели, Малфой тут же скривился, стараясь очистить их с новенькой мантии, и Долохов краем глаза заметил, что руки того подрагивают. Как результат Малфой сорвался на Треверса, тот его начал подначивать, и они почти что сцепились — Долохов разогнал их, конечно, но наказать сам толком мог, разве что с позволения Лорда и то если тот будет в мрачном расположении духа. Лестрейндж милосердно добил хрипящего и судорожно цепляющегося, в бесполезной попытке оставить кровь, за свою шею маггла — добрый, сил нет, куда там посидеть-поучиться лечить подобные повреждения! А когда Долохов ткнул его носом в эту неприглядную истину, помрачнел и насупился, то ли признавая его правоту, то ли обидевшись, что его художества, оставшиеся даже на потолке, не оценили.

Так и закончили — с одним трупом случайным и тремя запланированными, ну и с идеально убранным домом: Лестрейндж, видимо, во искупление собственной глупости по собственной инициативе постарался и тщательно удалил все следы — даже тяжелый металлический запах, витавший в воздухе, сменился чем-то морским.

Оттуда раздосадованный Долохов аппарировал сначала к себе домой, где долго и остервенело терся мочалкой под обжигающе горячей водой — Эванеско, конечно, штука отличная, но только вода давала ему ощущение, что всю эту грязь действительно можно смыть. Затем переоделся — даже рубашку погладил свежую — и тогда уже отправился к цветочному магазинчику Иваны.