Против течения времени (гет)

Утро для Лили началось с понимания, что на праздничном ужине первого сентября она пригрела у себя на груди стайку змей. Ну или одну — точно.

Если Грейс Бенкоу была самим очарованием, то её сокурсница Сабрина уже успела истрепать Лили все нервы. Это создание, совершенное в своей избалованности и кукольной внешности, которая через пару лет обещала превратить её в одну из главных сердцеедок Хогвартса, обладала капризным и потому совершенно невыносимым характером. Лили уже чисто по-человечески устала от её истерик, устраиваемых на ровном месте, но долг старосты и собственное желание сделать хоть для кого-то этот мир лучше не давали ей бросить всё. Сегодня Сабрина не могла найти шарф, а тот ей был жизненно необходим, чтобы дойти до ближайшей к Хогвартсу теплицы и вернуться, не простудившись. Лили даже в какой-то мере восхищалась тем, что эта девочка так ответственна: сама Лили в её возрасте вечно пренебрегала утеплением головы, даже зимой. А потом ходила с красным отмороженным носом и больным горлом…

Вместе с шестью первокурсницами Лили обшарила всю их спальню. Даже под кровать лазила. Безуспешно. Шарф как сквозь землю провалился.

И тут началось… Сабрина озвучила такую невероятную теорию заговора хогвартских домовых эльфов, суть которой заключалась в разорении рода Макмилланов, что Лили даже заслушалась. Когда же выступление маленькой выдумщицы закончилось, по долгу старосты Лили стала её переубеждать, объяснять, что никаким эльфам её шарф не нужен. Даже привела в аргумент то, что эльфы просто не могут присвоить одежду. Сабрина, раздражённая её несогласием, возразила, что у неё дома эльфы постоянно прячут вещи. А потом обозвала Лили ничего не смыслящей в устройстве магического мира грязнокровкой.

Последнее слово стало для Лили откровением. В смысле… Она, конечно, знала, что именно так её называют — вербально или лишь у себя в голове, не имело значения — многие студенты, но слышать это от кого-то с собственного факультета… от такой крошки… от крошки, которой, в крайнем случае, Лили была готова отдать собственный шарф или самолично связать новый… Это было больно.

Это слово всегда проходилось по её сердцу скальпелем. С самого первого разговора с Северусом о волшебном мире, с первого с ним знакомства в ней почему-то росли глупые неоправданные сомнения в том, достойна ли она, Лили, всех этих чудес. И стоило ей только убедить себя, что да, достойна, или Северусу уверить её в этом, — в самую суть кто-то врывался с этим словом и переворачивал внутри всё вверх дном.

В первые мгновения хотелось плюнуть на все свои моральные принципы и репутацию, нагрубить малявке, как Лили без зазрений совести грубила всем чистокровным фанатикам, смевшим называть её или кого другого так при ней. А потом захотелось убежать, сесть где-нибудь и вновь зарыться в самокопания…

Но Лили сумела с собой совладать. Сыграло свою роль то, что Сабрине хватило совести извиниться и глаза её были полны искреннего сожаления. Шарф таки нашёлся, выглядевший совершенно не так, как девочка его описывала, и стало понятно, почему манящие чары Лили не работали. Каким-то образом он оказался прямо под клеткой с совой Сабрины, а так как сознаваться в преступлении никто не пожелал, загадке того, как он там оказался, суждено было оставаться неразрешённой. А Лили наконец покончила с обязанностями старосты,

только теперь её ждали обязанности школьницы. Уже уставшая, в не самом лучшем состоянии после неприятного разговора, пропустившая завтрак, она побежала на первый на этой неделе урок.

День пролетел незаметно. Только она успела на выходных обрадоваться, что закончила все эссе заранее и теперь на неделе будет попроще, как профессора поспешили пополнить пункты в её списке задач. От этой несправедливости хотелось выть.

Вечером у Марлин была квиддичная тренировка, у Ребекки — факультатив по её любимой травологии, а у Лили — лучший друг, с которым она хотела вместе заняться домашними заданиями, чуть-чуть поизучать что-нибудь дополнительно и… просто поговорить.

Может быть, даже обсудить произошедшее с Мери. Если духу хватит: её до сих пор при воспоминаниях о той иллюзии бросало в дрожь, и слёзы выступали на глазах, и ком вставал в горле — да так, что не проглотишь.

Она нашла его в библиотеке, за дальним столом. Сев сидел, сгорбившись над книгой по продвинутой трансфигурации, и даже не поднял головы, когда её тень упала на страницы.

— Занято, — буркнул он, не отрываясь от чтения.

— Врёшь. — Лили плюхнулась на лавку напротив.

Сев поднял на неё взгляд поверх книги. Тёмные круги под глазами стали ещё заметнее — всего полтора месяца учёбы, а он выглядел так, словно всё это время не имел возможности и глаз сомкнуть. Лили вздохнула.

— Ты опять не ел? — спросила она, прекрасно зная его привычки.

— Ел. — Он закрыл учебник.

— Когда?

Последовала пауза. Слишком долгая пауза для такого простого вопроса.

— Вчера, — наконец сознался друг.

— Северус!

— Лили, если ты пришла читать мне нотации, не советую. Лучше приставай с ними к кому-нибудь, у кого хотя бы есть совесть делать вид, что слушает.

Лили порылась в сумке и с нарастающим раздражением — в первую очередь на друга, а не на свою непредусмотрительность, — осознала очевидное: еды у неё с собой не было. Не так удивительно, если подумать — зачем бы ей её запасать?

— Последи за сумкой, я через пятнадцать минут вернусь.

Водрузив тяжёлую ношу на стол, не желая носиться с ней по замку, Лили собиралась покинуть библиотеку и уже почти вырулила из-за стеллажа, когда ей в спину прилетел вопрос:

— И куда ты собралась?

— В Большой зал, вдруг там что с ужина ещё не убрали…

— Лили, сядь. — Северус скривился, со стуком кладя книгу на стол. — Я не нуждаюсь в том, чтобы со мной носились.

Чуть поколебавшись, Лили всё же вернулась и села напротив.

— А мне кажется, что ещё как нуждаешься. Ну серьёзно, Сев! Что ещё за «вчера»? — Заметив, каким нехорошим огоньком загорелись глаза друга, Лили поспешила его остановить: — Даже не смей сейчас призывать толковый словарь.

Сев так счастливо ухмыльнулся, что на мгновение она даже забыла, что этот безумец вытворяет со своим организмом. Но только на мгновение. Не есть сутки! Это вообще как?!

— Нельзя же так, Сев, — не сдавалась Лили. — Твоё наплевательское отношение к здоровью обязательно тебе аукнется.

— Ты сейчас говоришь, как моя мать.

— Обижаешь, — фыркнула Лили. Колкость с языка слетела сама собой, она просто не успела её остановить: — Я хотя бы забочусь.

Тишина в библиотеке не стала абсолютной, мир не замер: шушукались, словно бы незаметно для всеведущей мадам Пинс, студенты за другими столами, скрипели перья по пергаменту. Просто воздух между ними сгустился, зазвенел.

И прежде чем Лили успела извиниться, Северус усмехнулся вновь, но не довольно и нагло, как минуту назад, а горько, так горько, что Лили почувствовала, как к горлу подступает комок. Спорить он не стал.

Он поднял книгу с пола, открыл её на нужной странице и снова уткнулся в неё взглядом. Разговор был окончен. Лили знала этот жест — когда Сев закрывался, пробиться к нему было невозможно.

— Сев…

— Если ты собираешься говорить не о трансфигурации, я не буду слушать.

— А если мне нужно было бы что-нибудь тебе рассказать?!

Северус посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Но тебе ведь не нужно. Ты хочешь, чтобы говорил я.

— А ты говорить не хочешь?

Северус снова уткнулся в книгу. Лили уже думала, что он не ответит, но он добавил:

— Ты сама знаешь.

Лили посидела ещё минуту, глядя на него, прислушиваясь к странной тишине, наступившей в сознании. А потом тишину заполнили непрошенные мысли, сперва кажущиеся глухим, как из-под завесы, гулом, слишком невнятным, чтобы к нему прислушиваться. Но с каждым мгновением мысли набирали громкость. Не желая их слушать, Лили поднялась и вышла из библиотеки и не подумав попрощаться: всё её существо было занято мольбами о возвращении тишины, о молчании внутренних голосов.

В коридоре она остановилась и прислонилась спиной к холодной каменной стене. Глаза почему-то щипало. Она не плакала — давно уже не плакала из-за его выходок — но внутри было гадко. Гадко и больно.

Лили и не ждала ничего особенного от этого вечера. Скорее наоборот — ей и хотелось именно что чего-то привычного. Родного… Очередной сеанс совместной учёбы, подготовки к СОВ — год только начался, а сколько таких было уже у них на счёту, можно было гордиться! — пара рождённых ситуацией шуток — такие всегда выходили у них сами собой! — пара-тройка беззлобных подколок…

Но Сев оставался Севом, и иногда его характер становился совершенно невыносимым. Как сегодня. Вот именно — в произошедшем не было ничего необычного. Просто Сев, её колючий, закрытый, вечно недовольный, острый на язык друг. Друг. Который тоже имел право уставать и злиться. Но почему так больно оттого, что раздражение ему вздумалось выплёскивать именно на неё?

На неё столько всего в этом году навалилось! Ей так хотелось хоть чуточку тепла! А Сев мог одарить её лишь холодом. И даже не старался этого изменить.

Ну почему с ним только так сложно? Почему они не могли просто поговорить как нормальные люди?

Люди сама не заметила, как оттолкнулась от стены, как преодолела пяток коридоров и десяток лестничных пролётов до гриффиндорской башни, как услышала чужой — безжизненный и безрадостный, но почему-то чудовищно напоминающий её собственный — голос, произносящий пароль портрету Полной Дамы, сама не поняла, как преодолела гостиную, одним чудом не остановленная ни первокурсниками, ни более необходимого настырным в этом году Поттером. Из состояния, в чем-то схожего с сомнамбулическим, её вывел непривычно встревоженный голос Марлин.

— Всё в порядке, Лилс? Ты чего?

— Всё отлично. — Оболочка, в которую Лили заключил, наверное, какой-то страшный, жестокий тёмный волшебник, оболочка странно знакомая, но совершенно не подвластная ей, растянула губы в улыбке. И протолкнула через себя искренние, но такие лживые по причине абсолютной недостаточности слова: — Просто устала.

Не давая продолжить расспросы, Лили прямо в форме, не расчёсываясь, едва скинув туфли-лодочки с ног, рухнула на кровать. Перевернулась на спину. Потянулась ногой. Достала. Плотной завесой опал балдахин, отрезая её от людей, и как рада она сегодня была возможности почувствовать хотя бы подобие изоляции! Палочка выполнила короткий взмах, обескровленные искусанные губы сами прошептали: «Муфлиатто». Заклинание — его заклинание! — окутало её куполом, обещающим надёжно сохранить все поведанные ему секреты, готовое — в отличие от своего гениального и, наверное, именно поэтому такого сложного для понимания создателя — выслушать всё.

И только тогда Лили позволила себе, уткнувшись в подушку, разрыдаться. Выталкивая из себя все накопившиеся обиды, усталость, злость. Чувствуя горячие слёзы на холодных щеках. Зная, что те её очищают, смывают с её души всю грязь, всю тьму, что способна была оплести своей безумно опасной и потому неудержимо притягательной паутиной даже её светлое сердце.

После окончания занятий Джеймс первым делом отправился на четвёртый этаж замка, к статуе Одноглазой ведьмы. А оттуда — по уже знакомому проходу — добрался до самого подвала «Сладкого королевства». Набрав там необходимое, он оставил небольшой кошелёк, надеясь, что хозяева лавки его обнаружат. Джеймс не считал это воровством: он же всё оплачивал.

Он мог бы поступить иначе: выбраться из подвала, добавить себе пяток лет чарами гламура, чтобы не возникало вопросов о его принадлежности к студентам Хогвартса, но… Обратно в подвал он мог и не суметь пробраться...

Как бы то ни было, в Хогвартс Джеймс вернулся с потяжелевшей сумкой и справедливо опустевшими карманами.

Он отчаянно хотел устроить себе свидание с одной девушкой… Ну или не так: просто одной прекрасной девушке — праздник.

Эванс последние два дня была сама не своя. На уроках молчала и хмурилась, сегодня все занятия просидела на последних партах, в свободные часы пряталась в спальне, а если выбиралась в гостиную, на неё было прямо тревожно смотреть: под глазами начинали уже проглядывать синяки, свидетельствующие о бессонных ночах, а её взгляд… В изумрудных радужках больше не плясали озорные, живые, завораживающие огоньки. И она, казалось, вообще не смеялась эти двое суток. Даже над не его шутками.

Но самый важнейший показатель: первокурсники, вечно маячившие около неё, как магнитом притягиваемые, теперь сидели поодаль, обособленными кучками, такие же грустные и тихие, словно перенимавшие настроение своей старосты.

Случившееся с Макдональд, казалось, сказалось на Эванс едва ли не сильнее, чем на самой Мери. Джеймс слышал, как компания когтевранцев обсуждала произошедшее после квиддичного матча — эту гнусную выходку слизеринцев, затмившую даже счастливую весть о победе команды Гриффиндора в игре, и злоба на Уилкиса, Эйвери и Розье в нём была примерно столь же сильной, сколь ощущение гордости за сокурсницу.

Какой же грифиндоркой всё-таки была Эванс! Смелой, не бросающей в беде! Только Джеймс думал, что не может влюбиться в неё ещё сильнее, как она неизменно обманывала его ожидания!

Да, с течением времени ему открывались и другие — негативные — стороны Эванс, но с ними он мирился и практически их не замечал. Слишком значимы были её достоинства, чтобы уделять внимание недостаткам.

Когда же он вернулся в Хогвартс, Эванс нигде не было. Карта же показала ему картину плачевную: Эванс уже легла спать. Да, он пришёл к самому отбою, но всё же…

Эванс часто засиживалась за уроками в гостиной до полуночи, и то, что сегодняшний вечер стал исключением, Джеймс мог объяснить только невезением. Раздосадованный, он отправился в спальню. В конце концов, он может её порадовать вкусняшками и завтра. А так она хотя бы отоспится… Основная же его цель была — чтобы Эванс стало лучше. А сон точно этому поспособствует…

В спальне его встретил Сириус, как всегда сияющий и занятый, что удивительно, чтением какого-то древнего вида гримуара.

Когда Джеймс вошёл, он поднял глаза от книги.

— Сорвавшаяся свиданка? — догадался он. — О, не парься, ты ещё к этому привыкнешь! У меня вот сегодня тоже.

— Правда? — удивился Джеймс. — А с кем? Маккиннон?

Он стянул жилет и небрежно бросил его в изножье кровати.

— О, пока нет, — засмеялся тот. — Лучше.

— Лучше? — переспросил Джеймс. Ему казалось, что Сириусу Маккиннон нравится по-настоящему, как ему самому нравится Эванс… Ну или почти так. А себя, говорящего, что есть что-то лучше свидания с Лили Эванс, он представлял слабо…

— Нюниус, — коротко пояснил Бродяга.

— Что? — Джеймс не вполне понимал, при чем тут Снейп…

— У меня сегодня должна была быть встреча с Нюниусом. Но я не иду.

— А где? — Джеймс уже расслабился, как следующий ответ заставил его замереть.

— Под Гремучей ивой.

— Что?! — вскрикнул он так, что Питер, не спи он как убитый, обязательно должен был проснуться. — В смысле?

— Я вчера сказал Снейпу приходить под Гремучую иву, если он не трус, — фыркнул легкомысленно Сириус. — Но он не придёт, побоится правила нарушить…

— Ты сказал Снейпу — что?!

Джеймс вскочил с кровати.

— То и сказал, — беспечно пожал плечами Сириус. — Эй, ты чего?

Джеймс уже запрыгивал обратно в брюки со скоростью, достойной настоящего аврора.

— Да не пошёл бы он, Джеймс, ты что… — начал было Сириус, но его уже не слушали.

Джеймс вылетел из комнаты, хлопнув дверью; пролетая через три ступеньки разом, оказался в гостиной, скоро покинул и её, не слыша жалоб Полной дамы. Уши были забиты ватой.

Он должен был проверить. Удостовериться. Потому что если он что-то и понял за годы войны со Снейпом, тот был совершенно сумасшедшим.

Сумка с учебниками оттягивала плечо. Шаги по пустому туннелю отдавались эхом. Только их и было слышно в этом бесконечном коридоре. Становилось очевидным, что на его конце Северуса никто не ждё: ни Блэк, ни тем более Мародёры всей компанией не смогли бы сидеть настолько тихо. И всё же Северус, подстёгиваемый любопытством, продолжал идти. Тайный ход, подумать только! Честное слово, даже нажав на названный Блэком сук, Северус не мог отделаться от ощущения, что вот-вот дерево оживёт и прихлопнет его одной из ветвей, как назойливую муху.

Северус весь день не мог найти себе места. Не то чтобы ему так не терпелось поцапаться с Блэком, скорее даже наоборот. Просто перспектива исследовать что-то новое — особенно если речь шла про окрестности Хогвартса — не могла не взволновать его душу. На уроках мысли были только об этом. В библиотеке — тоже. И вот он здесь.

Лишь пару раз до этого дня Северус оказывался после отбоя за пределами замка, но его это нисколько не пугало. Чем ночь, в сути, отличалась ото дня? Просто разное время суток.

Хорошо, что у них с сокурсниками давно уже сформировалось правило о том, что дела друг друга их нисколько не касаются. Никто из них не станет докладывать декану или другим профессорам, даже если он до утра так и не вернётся в спальню. Как и сам Северус не стал бы докладывать, не окажись после отбоя в кровати, например, Розье… В этом правиле определённо были свои минусы. Но свобода была бесценна.

Туннель резко сузился, так, что пришлось ползти… Северус, после нескольких минут вынужденного возвращения в младенчество, невольно скривился: наверняка же Блэк всё это устроил, только чтобы поставить его на карачки. Через ещё несколько минут в голову закрались сомнения, есть ли вообще этому туннелю конец, но вскоре за новым поворотом забрезжил тусклый свет.

Северус выбрался из узкого отверстия и снова смог идти. И вскоре оказался в комнате, заваленной трухлявой мебелью и едва освещаемой из заколоченных окон. Северус нахмурился. Дом? В окрестностях Хогвартса? Он в Хогсмиде? Жажда раскрытия неведомой тайны вскружила голову. Он проскользнул в тёмный коридор, осторожно зашагал по шаткой лестнице, надеясь что та не обломится под ногами, подсвечивая себе путь Люмосом…

Толкнув отозвавшуюся пронзительным скрипом дверь, Северус шагнул в огромную комнату. Здесь наблюдался ещё более страшный погром, а стены изрезали длинные царапины.

Периферийным зрением — или обострившимся внутренним чутьём — заметив движение, Северус наотмашь, не думая о последствиях, ударил заклинанием. Крыс, не предупреждающих о своём появлении голосом, не жалко.

Вот только алый луч подсветил во мраке не крысу. И даже не человека. О стену ударился настоящий монстр. И тут же вскочил обратно, явно не пронятый оглушающим.

— Петрификус Тоталус! Экспульсо! Импедимента! Ступефай

Дверь, какого-то чёрта открывающаяся внутрь, захлопнулась, отрезая путь к отступлению. Северус, вслепую невольно отступая назад, бил не переставая, но, стоило только ему хоть на ярд увеличить разделяющее их расстояние, как зверь стремительными рывками его закрывал. Он ставил щиты — волк на них бросался, и под напором они рушились. И, не отправляй Северус его в обратный полёт в последний момент, монстр обязательно бы уже сжимал его в своих не сулящих непрошеному гостю ничего хорошего объятиях.

В этой не прекращающейся ни на мгновение битве со смертью Северус провёл, наверное, вечность, а по человеческим меркам — около десяти минут. И с каждым мгновением становилось отчётливее понимание, что больше он так не выдержит. Он чувствовал, как слабеют заклинания, что и руки, рисующие в воздухе руны, теряют отточенность движений. Что магический резерв на исходе.

Зверь же и не думал сдаваться. Он, похоже, был не так уж и голоден, иначе Северусу было бы тут не стоять… Зверя явно распаляла эта игра в кошки-мышки, ему словно нравилось, что жертва наивно полагает, что сможет спастись. Потом меньше трепыхаться будет — есть будет проще.

Мыслей в голове не было никаких. Кроме одной, бившейся в черепушке, как беспокойная птица в клетке: что делать? что делать? что делать?!

Когда осознание того, что проживает последние, вероятно, свои минуты, наконец достигло его разгорячённого сознания, Северус понял, что обязан рискнуть. Иного выхода не было.

И, сняв щит, он бросил на зверя Инкарцеро — верёвки опутали оборотня, но наивно было полагать, что это надолго. В дополнение он обрушил на волка одну из покоцаных тумб.

Северус, добравшийся до двери, дернул ручку и понял, что просчитался. Зверь оказался рядом, сверкнул клыками. Лапа, загребая, оторвала Северуса от двери, воздух со свистом вылетел из лёгких, и он полетел. А в следующий миг мир взорвался искрами. Затылок обожгло болью — похоже, он умудрился попасть на один из поваленных шкафов. По шее разлилось пугающее липкое тепло.

Но худшим было не это. Рука налетела на металлический штырь, бывший когда-то карнизом, и предплечье оказалось пробито насквозь чуть ниже локтя, а он сам — пригвождён. Из отнявшихся от боли пальцев выпала палочка, откатившись по полу куда-то во тьму, лишив последнего шанса на спасение. Зверь замер напротив, готовый к финальному рывку.

Северус не был готов сдаваться так просто. Собрав все оставшиеся силы, он рванул руку на себя, задохнувшись от боли, когда штырь, противно скрежетнув по кости, вышел из раны. Но важнее было другое — он отделился-таки от стены, пусть и залив её собственной кровью. Отпрыгнул в сторону — только для того, чтобы уступить место оборотню, налетевшему на тот же шкаф. Жаль, зверь оказался проворнее его и умудрился избежать столкновения со штырём. Ах, если бы тот только пробил ему глотку…

Не видя иных вариантов — дело было далеко не в темноте и даже не в том, что в глазах потемнело от адской боли, — Северус выполнил прыжок и кувырком закатился под кровать. И замер, понимая, что только что сам вырыл себе могилу. Зверь найдёт его по запаху. В комнате на мгновение стало обманчиво тихо. Слишком тихо… И тут Северус понял, что это просто он отключается. Сознание медленно, но верно уплывало…

Не время спать! Словно в подтверждение этой мысли, в паре дюймов перед глазами возникли чужие глаза. Голодные. Торжествующие. Клацнули клыки. А через мгновение страшные когти разрезали воздух перед самым его носом. Северус резко дёрнулся назад, надеясь вжаться в стену, но та ожидаемо не приняла его. Научиться ходить сквозь стены можно было, только умерев и став призраком. А он ещё надеялся пожить…

Ситуация казалась безвыходной. Сейчас зверь поймёт, что к чему, и вытащит улитку из её раковины. А если не выйдет — расколотит саму раковину.

Был только один вариант — снова попытаться выбраться из комнаты, благо дверь теперь была распахнута. И будь что будет. Там оставались ещё участки открытого пространства, куда у оборотня даже при его громадных размерах был доступ… Но лучше умереть рискнув, чем сдавшись. Времени на подготовку к очередному бою не было, и Северус, подгадав момент, выкатился из своего убежища.

Сам не понимая как, он проскочил мимо обходящего кровать с другой стороны оборотня, вылетел на лестничную площадку. Рванул дверь на себя, вцепился в ручку мёртвой хваткой, готовый продержать её хоть всю ночь… Едва успел сделать рваный вдох, как тварь всем весом ожидаемо навалилась на преграду. Северус только обрадовался, хотя радость в его ситуации была какой-то тусклой, что нашёл способ отгородиться от животного, которое будет безуспешно таранить дверь… А потом где-то в районе его пальцев дверь прошили острые лезвия когтей, словно та была сделана из масла…

Едва успев проглядеть предстоящий маршрут, Северус отпустил ручку и бросился дальше, прыгая через невидимые в темноте — или на адреналине — ступеньки, борясь со странным головокружением и молясь всем известным ему богам о том, чтобы не споткнуться, не оступиться.

Северус уже бежал по туннелю, когда услышал, как на площадку первого этажа с оглушительным эхом приземлилась звериная туша. Ему оставалось всего лишь ярдов двадцать до сужения, но сейчас это расстояние показалось непреодолимым. Ровная площадка — он как на ладони. Не успел.

— Импедимента!

Изумрудный луч просвистел где-то над ухом. Сзади раздался оглушительный рык. Северус бросился вперёд, не думая о том, кто таится в темноте, и на полпути столкнулся с… Поттером.

— Снейп, беги! — едва успел крикнуть его школьный враг, прежде чем, подобно ему самому несколько минут назад, начать обстреливать монстра самыми разными заклятьями.

Северус замер, не зная, что делать. Он хотел спастись, вроде бы даже понимал, что ничем не может помочь, но бросить… даже Поттера…

— Беги, драклы бы тебя побрали! — заорал Поттер. — Ты только мешаешь!

И Северус нырнул в темноту резко сузившегося тоннеля, пополз, как последняя крыса, бросая человека наедине с едва не лишившим его жизни монстром, быстрее, быстрее, только бы спастись.

Голос Поттера эхом звучал в ушах, пока Северус полз, игнорируя боль в руке, затылке и висках, а вскоре затих и он. А потом раздался вой. Северус, не веря, замер посреди тоннеля. Руки онемели от усталости, но сам он резко обессилел не от этого. Поттер… Джеймс Поттер… Умер?

— Снейп, Мордред, ты чего разлёгся? Ползи уже!

Северус не знал, что он может быть рад слышать голос Джеймса Поттера. И всё же он был рад. Собрав себя в кучу, он продолжил движение. Кое-как выкарабкался в свежую ночную прохладу и рухнул на траве у ствола. И тут же замер, готовый нырнуть обратно в туннель, даже к оборотню — лишь бы подальше от смертоносных ветвей.

Но… Дерево убивать его явно не собиралось. Северус лежал и думал о том, что выжил. И чувствовал, что умирает. В прямом смысле — кровь выходила из него толчками. Заставив себя поднять гудящую голову от травы, Северус закатал рукав. И обомлел.

А он-то думал, почему так больно… Оказывается, сотня магических ожогов, что он перетерпел, не могли сравниться с простой сквозной раной. На предплечье, чуть выше локтя, разрасталась рваная дыра, из которой бордовым, а в ночной тьме кажущимся почти чёрным, ручьём лилась кровь. Немного загипнотизированный этим зрелищем, Северус не сразу сообразил, что надо бы перетянуть руку. Будь рядом палочка, он наложил бы заживляющее, но она осталась там, рядом с… рядом с…

Сняв ремень с пояса, он обмотал его чуть выше локтя и пережал до боли, хотя та и была едва различимой по сравнению с остальной. Поток не прекратился, но хотя бы чуть-чуть замедлился. Северус опустил рукав, зажал рану свободной рукой в наивной надежде спасти положение хоть этим, и вновь рухнул на спину. Адреналин схлынул. Он был пуст.

Но нельзя было этим ограничиться. Северус полез в висевшую у него на плече сумку. Где-то на её дне — в недосягаемости без палочки из-за наложенных на хранилище чар незримого расширения — у него была самая настоящая переносная аптечка — самые разные зелья, которые он собирал на все случаи жизни.

Ещё у него был маленький кармашек, в котором лежали всего два флакона: кроветворное и ранозаживляющее. Первое он поспешил выпить. Сознание чуть прояснилось, кровь из раны захлестала с удвоенной силой, но теперь можно было не сомневаться, что запасы будут восстанавливаться. По крайней мере, какое-то время.

Что касается ранозаживляющего… Северус попробовал применить и его, но по эффективности это было сравнимо с магловским пластырем, приклеиваемым на разрез длиной в десяток дюймов и глубиной в пару-тройку. На этом его возможности самолечения были исчерпаны.

Северус смотрел на небо и не мог поверить, что видит его. Мириады звёзд. Полная луна — проклятая, равнодушная. Та самая луна, из-за которой он чуть не погиб.

Он смотрел на неё и думал. О том, какой же он идиот. Не проверил лунный календарь. Забыл про Люпина. Знал целую вечность, но забыл. Полез в логово монстра, вооружённый только гордостью и… любопытством. Даже смешно. Почти.

Северус не мог поверить, как близко была смерть. И как ему, оказывается, может везти. Штырь мог войти на десяток дюймов левее — пробить рёбра, сердце… Оборотень мог достать его, пока он боролся, пока прятался под кроватью, пока бежал… Поттер мог бы не появиться…

Поттер. Что Поттер там делал? И как он выжил?

Северус заставил себя сесть — только для того, чтобы увидеть, как из туннеля выползает он. Нет, не едва его не погубивший оборотень — Поттер. Живой. Целый. Взмокший, бледный, но целый.

Они уставились друг на друга, не говоря ни слова.

— Ты… — начал спустя полминуты Северус. — Что там было? Как ты…

— Ничего не было. — Поттер поднялся на ноги, протёр очки, запустил ладонь во влажные волосы. — Забудь.

— Забыть?! — Северус нашёл в себе силы для злости. — Там оборотень, Поттер! Ты чуть не погиб! Как ты выжил?!

— Я сказал, забудь. — Поттер повернулся к нему, и в его глазах горело что-то странное. — Ты вообще зачем сюда попёрся, Снейп? Решил самоубиться?

— Это всё Блэк! Или ты не знал, Поттер?!

Поттер побледнел.

— Сириус… Он не хотел… Он не думал, что ты пойдёшь… Это была шутка…

Северус похолодел. Шутка. Просто шутка. Просто очередная шутка Мародёров.

Он только сейчас осознал, по чьей вине оказался там.

— То есть шавка хотел натравить на меня Люпина?.. — просипел он сам себе. Воздуха не хватало.

Вдох. Выдох.

— Люпина?.. — Поттер смотрел на него так, словно видел впервые. — Не может быть… Ты знал!

Вдох. Выдох.

— Конечно, я знал, — раздражённо рыкнул Северус.

— Годрик, ты знал! Но… но… но тогда зачем? Зачем ты полез?!

— Да я же сказал! Потому что Блэк вызвал меня!..

— А ты записался в домовые эльфы благороднейшего и древнейшего рода Блэк, чтобы рваться к Сириусу по первому его зову? Почему мы только раньше не были знакомы с этим прекрасным обстоятельством?.. — Поттер расплылся в неуместно довольной ухмылке.

Брошенная наугад стрела попала прямо в яблочко. И вправду, какого… он позволил шавке собой командовать?!

— Мы должны возвращаться в замок, Снейп, нечего разлёживаться. — Поттер вновь стал предельно серьёзным. — Вставай.

Северус подумал было заспорить — сил не было ни на что, но выставлять себя слабаком перед Поттером не хотелось. Шумно выдохнув, он поднялся на ноги. Сделал пару шагов и… рухнул на колени, зайдясь в приступе тошноты.

— Снейп, ты чего? — Поттер навис над ним.

Чертыхнувшись и сплюнув, Северус снова поднялся на ноги. Наверное, всему виной стресс. Раньше его, конечно, не тошнило из-за душевных переживаний, но, собственно, переживания, подобные тем, что ему достались этой ночью, раньше как-то и не выпадали на его долю.

— Палочку дай, — попросил он Поттера, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Тот, чуть поколебавшись, всё же протянул ему артефакт. Северус одним коротким пассом наложил Экскуро, убирая следы рвоты. И замер в нерешительности, борясь с желанием наложить заживляющее заклинания на руку, из которой — он всё ещё чувствовал это, пусть и не видел её, скрытую длинным рукавом мантии, — рваными толчками хлестала кровь. И всё же от заманчивой идеи облегчить свои страдания пришлось отказаться: такие серьёзные чары, как целительские, следовало накладывать в лучших возможных условиях, а не с раскалывающимся на части черепом, истекая кровью и сверх этого всего — чужой, непослушной палочкой. Иначе магия могла среагировать любым возможным образом: он был ещё недостаточно опытен. Стиснув зубы, Северус только и позволил себе, что просушить мантию. Это оказалось безуспешным — через пару мгновений она вновь была мокрой. Вернуть палочку владельцу оказалось тяжело — непривычно оставаться без спасительного древка, хоть какого, даже чужого, страшно — да, именно так! — становиться безоружным наедине с врагом.

Поттер неожиданно рассмеялся. И вскоре Северус получил новую причину для слепой убеждённости в его абсолютном идиотизме.

— Да ты у нас, оказывается, чистюля, Нюниус! Кто бы мог подумать?! Ты, оказывается, не только знаешь очищающие чары, но и ещё умеешь их использовать! Странно, что брезгуешь ими в обычной жизни!..

Северус, которому было не до шуток — он вообще сейчас мечтал просто проснуться в своей кровати в подземельях под шум очередного спора Эйдана и Малкольма — мечтал, чтобы всё произошедшее этой ночью оказалось очередным кошмаром, а если такое счастье высшие силы даровать ему не могли — оказаться либо в той же постели и наконец отрубиться, плюнув на раны, главное — сон, либо на койке в больничном крыле, под надзором мадам Помфри… Руку от боли сводило.

— Поттер, я знаю заклинание, способное стереть человека с лица земли. И не побрезгую его опробовать сейчас. На тебе.

Поттер ещё раз беззаботно хохотнул, хотя видно было, что он не на шутку встревожен и недавний смех по природе своей был истерическим. До замка они дошли в тишине: Северус боялся открыть рот, ожидая повторения неприятной, унизительной ситуации и чувствуя, что не так до этого далёк — его неплохо так шатало. А что было в голове у Поттера — драклы знают.

А на пороге их поджидал, словно бы дорогих гостей, старик Прингл. Стоило им только закрыть за собой тяжёлые дубовые двери, как раздался его полный довольства голос:

— Значит, очередные дуэлянты. Благо хватило мозгов не портить имущество школы и выяснять отношения на территории. И всё же… Нарушение комендантского часа, несанкционированное покидание замка… Пара ударов розгами. Думаю, будет вполне заслуженно.

Северус непроизвольно вздрогнул. Ему пару раз прилетало от чокнутого смотрителя. Судя по тому, как вздрогнул рядом Поттер, и он был наслышан о талантах Прингла в области измывательств над студентами. Северус уже думал о том, как тот постарается «силой подвешенного языка», которая спасала гриффиндорскую звезду от многих проблем, уклониться и от этой напасти, но его враг решил этой ночью удивлять. Как-то странно стрельнув глазами на Северуса, он внезапно попросил:

— Отведите нас к Дамблдору.

Прингл, кажется, был ошеломлён не меньше Северуса.

— К Дамблдору? Хогвартс в этом году избавится от двух нерадивых студентов?

Последний вопрос прозвучал едва ли не с благоговейной надеждой.

— Мы хотим понести своё наказание перед Дамблдором, отведите нас к директору. Мистер Прингл, пожалуйста.

И тут Северус наконец понял, чего добивается Поттер. И чего — или, скорее, за кого — боялся Поттер.

Не спрашивая мнения третьего присутствующего, обрадованный перспективой переложить две свалившиеся на него проблемы на голову кому-нибудь другому, Прингл действительно повёл их к директору. Северус старался не отставать, но чувствовал, что сознание с каждым мгновением ускользает, едва скрывал боль, вызываемую пожаром на пробитой руке и плавящимся мозгом, неясно каким образом держался-таки на ногах, когда вместе с волшебными лестницами в движение приходило всё окружение. И всё же он шёл, не давал себе отключиться. Не давал себе поддаться боли. Не мог позволить ей себя одолеть, лишить последнего права на восторжествование справедливости.

Поттер оставался Поттером. Даже несмотря на то, что сегодня он… спас ему жизнь… Нет, не спас! Он спасал свою шкуру, шкуру Блэка! Шкуру Люпина, в конце концов… Перед глазами возник фантомный образ огромного, покрытого серой шерстью волка. Нет, человека в волчьей шкуре. Оборотня. Крупные мурашки побежали по спине. Не думать, не думать, не думать об этом!

Поттер наверняка попробует перекинуть всю вину на Северуса. Ему остаётся лишь одно — суметь убедить Дамблдора. Директора, у которого гриффиндорцы ходили в любимцах. Светлейшего мага, который, бросив один беглый взгляд на Северуса, точно поймёт, какие книги тот читает перед сном и в какие магические дебри лезет…

Но ведь… Ведь не может директор не знать о Люпине! А значит, тут он отнекиваться попросту не сможет! Не сможет!

Нужно только собрать мозги в кучу — непосильная задача, они растекались жидким пламенем, грозя в скором времени вылиться у него прямо из ушей. Нужно только собраться, абстрагироваться… Включить мозг. Включить мозг. Включить…

Прежде чем сделать последний шаг по винтовой лестнице — от движения по кругу и так вертящийся мир ускорялся, — Северус сцепил руки на груди, предусмотрительно приложив правую, раненую, ближе, скрыв её за двумя рукавами и дополнительно обмотав вторым слоем, сжав пальцы, хотя от этого и стало больно. Чтобы мимика его не выдавала, сжал челюсти. Проморгался — на глазах непроизвольно выступили недостойные слёзы. Северус их сморгнул. Он никому не покажет, что с ним что-то не так.

Северус прекрасно умел скрывать боль. Однажды он полторы недели проходил со сломанным ребром. На самом деле он тогда не совсем понимал, насколько всё серьёзно, и всё же…

Это случилось, когда ему было… семь? Мать тогда уехала на неделю к захворавшей тетке — единственной родственнице, ещё поддерживающей с ней контакт, ныне мертвой, — оставив Северуса полностью на попечение отца. Надо ли говорить, что то был худший период в его жизни?

Отец, естественно, готовил исключительно для себя, хотя мама и просила его об обратном, игнорируя сам факт существования дьявольского отродья. Северус первые несколько дней питался одним хлебом — единственным доступным ему продуктом. На третий или четвертый день этого ада, когда хлеб закончился и живот уже сводило от голода, он решился приготовить себе кашу.

Да, мать с пяти лет учила его готовить зелья. Но не на магловской же плите, до которой он, не по возрасту низкорослый, тогда едва доставал! Каша — как и кастрюля, в которой она готовилась, — подгорела, запах гари всё никак не спешил выветриваться, на нервах у него ещё и случился магический выброс, из-за которого струя воды, под которой он старательно пытался отмыть кастрюлю, отчего-то разбилась на тысячу капель, разлетевшихся по полу… Позже эта влага смешалась с его собственными слезами.

Отец, вернувшийся из бара пьяным в хлам, осознав масштаб трагедии, рассвирепел. Впрочем, вряд ли он в том состоянии мог вообще испытывать что либо ещё: алкоголь всегда делал Тобиаса Снейпа лишь злым.

Северус тогда был настолько погружён в себя — вернее, в свой ужас, что и не услышал, как отец пришёл с работы. Очнулся, только когда, отброшенный широкой ладонью, оказался на полу. А потом получил с размаху удар тяжёлым ботинком…

Его отец был человеком жестоким, но до того он никогда не доходил дальше подзатыльников или порки. Происшествие это стало результатом нескольких неприятных обстоятельств: Северус слишком оплошал, мать была слишком далеко, Тобиас был слишком пьян.

В тот день Северус так и не поел. Как и на следующий день, потому как просто не покидал комнаты. Прогулял школу и просто весь день провёл запершись в комнате, лёжа на прохладном полу, умирая от острой боли в груди, вспыхивающей с новой силой с каждым вдохом.

Отец о произошедшем не помнил. Вообще. Пребывал в блаженном забытьи похмелья, и совесть его, естественно, не мучила.

Северус мог радоваться, что по пьяни отцу не пришло в голову прибегнуть к методам инквизиции и сжечь ведьминское отродье на той самой плите…

На следующий день, когда боль чуть поутихла, Северус пошёл в школу. Он был достаточно осторожен и имел репутацию ребёнка, которому вполне свойственно постоянно морщиться. Разве что раньше это было из странного, не свойственно обычно маленьким детям — детям не волшебникам, разумеется, — презрения к окружающим, а сейчас — от боли.

В общем, никто не обратил на его странности внимания: либо он в детстве был прекрасным актёром, что вряд ли, либо, что вероятнее, всем было плевать.

Когда вернулась мать, он успел к боли привыкнуть: и к режущей — в груди, и к тянущей — в желудке. Он не стал ей рассказывать о произошедшем и жаловаться. Сам не знал почему. Наверное, думал, что оно того не стоит. Что он достаточно сильный, чтобы справиться без чьей-либо — даже маминой — помощи. К тому же она тогда была такой… почти счастливой после общения с любимой тёткой… Да и ребро болело с каждым днём всё меньше…

Вскрылось всё скоро. Невыносимее всего были ночи, когда он просыпался оттого, что ворочался во сне и, видимо, кость смещалась. В одну из таких ночей Северус, не в силах лежать в кровати, тупо пялясь в потолок и надеясь на забытье, спустился в гостиную и, взяв с полки книжку, сел на диван, погрузившись в чтение. Книга была, конечно, про мир, диаметрально противоположный его собственному — светлый, такой, где родители даже выпив, не бьют своих детей, где, кажется, вообще нет боли… Он сам и не знал, как тогда расплакался, и от рыданий, сдерживаемых лишь частично, вздрагивал, а ребра болели лишь сильнее.

А потом пришла мама. Она как-то услышала его — а может, почувствовала. Спросила, что происходит. Он постарался закрыться, сделать вид, что всё в порядке, нёс какую-то чушь про то, что растрогался из-за книжки…

Мать ему, естественно, не поверила, и в конце концов тайное стало явным. Северус плохо помнил, как отнекивался отец, утверждая, что ничего такого не было, зато ему хорошо запомнилось острое чувство обиды. Даже не за то, что Тобиасу ничего за сотворённое не было. А за то, что мать не изменила своего к тому отношения. И за то, что потом она не переборола себя и не решилась отвести его в Мунго, и вылечили его не за пару дней волшебники, а за три недели маглы.

Как бы то ни было, в детстве он протерпел полторы недели и не такое. А сейчас тем более продержится сколько угодно, хоть целую вечность. Главное, чтобы на этот раз виновные понесли наказание.

Едва зародившиеся надежды рухнули карточным домиком, стоило им только попасть в директорский кабинет посредством произнесения идиотского пароля «Сахарные перья» идиотской же горгулье. Дамблдор обменялся с Джеймсом Поттером полным какого-то интимного понимания взглядом и чуть ли не прямым текстом отослал Прингла.

Северус едва успел мысленно посетовать на недостаточность своего образования в сфере магической генеалогии. Вдруг Поттер приходится директору внучатым племянником? Походило на то: старик смотрел на гриффиндорского звезду с куда больше теплотой, чем на самого Северуса. Впрочем, взгляд в большей степени оставался сосредоточенным и холодным: ночные визитёры, тем более в таком всклокоченном виде, тем более в полнолуние — а уж директор об этом помнил точно — не могли его радовать. И всё же он вежливо поинтересовался:

— Чаю?

Поттер покачал головой. Северус, боясь, что его мозги при новых резких движениях просто выплеснутся, лишь скривился.

— Присаживайтесь, молодые люди. Вы выглядите уставшими.

Больше всего на свете Северус хотел рухнуть на или во что-то мягкое. И всё же он стойко остался стоять. Как и Поттер.

— Что же у вас случилось? — покончил наконец с любезностями директор.

Северус знал, что должен сейчас перехватить инициативу, пока этого не сделал Поттер, заговорить, объяснить всё произошедшее, потребовать немедленного исключения всех Мародёров… Ну хотя бы двух из них… Знал — и не мог. Его едва хватало на то, чтобы стоять и слушать. Говорить было просто выше его возможностей.

И тогда заговорил Поттер. Тот рассказывал на удивление честно, хотя и пытался увиливать. Директор задавал уточняющие вопросы, и Поттеру приходилось вскрывать факты, которые он надеялся скрыть — участие Блэка, например… «Какой бы Поттер ни был козёл, друг из него был отменный», — нехотя признал Северус.

Сколь он ни старался, часть разговора от него ускользнула. Очнулся Северус лишь тогда, когда Дамблдор обратился лично к нему:

— Мистер Снейп. Я вынужден просить вас о величайшем одолжении. То, что вы узнали сегодня… это не должно покинуть стен этой комнаты. Ради блага школы. Ради мистера Люпина, который ни в чём не виноват…

Силы наконец появились. Злость вернула в сознание.

— Ни в чём не виноват?! — Северус нашёл в себе силы усмехнуться. — Этот… этот монстр… он меня чуть не…

— Мистер Люпин — не монстр. Он ребёнок, ставший жертвой обстоятельств. И он заслуживает шанса на нормальную жизнь. Так же, как и вы. — Дамблдор наклонился вперёд. — Если эта история станет известна, он никогда не сможет найти работу, не сможет жить нормально. Вы этого хотите, мистер Снейп? Разрушить невиновному человеку жизнь?

Северус хотел сказать да. Хотел, чтобы этот проклятый оборотень, его дружки-Мародёры, вся эта шайка получила по заслугам. Плевать, что по отношению к Люпину это было, наверное, и в правду несправедливо… Но мир в целом несправедлив и без его, Северуса, участия! Да и какое к чёрту «несправедливо»? Он оборотень!..

Но перед глазами стояло лицо Поттера в туннеле. «Беги!» Поттер, который мог дать ему умереть, но не дал. Поттер, который полез в пасть к монстру, чтобы дать шанс ему самому…

Поттер, которому он, Северус, теперь должен.

Мордред, нет! Нет! Нет! Нет!

Но это было не основное. Северус услышал главное. «Так же, как и вы». Если в школе не будет Люпина — не станет и его самого. Дамблдор явно питал какую-то странную симпатию к оборотню. Может, тот тоже его внучатый племянник? Проклятая полукровность, знаний не хватает катастрофически!

Директор найдёт повод его исключить. А без ЖАБА можно и не мечтать об обучении у мастера…

Северус чувствовал себя рыбой, вытащенной на сушу, которой для пущего эффекта ещё и сжали жабры. Ощущал себя загнанным в угол острее, чем в хижине с час назад. И если оттуда он ещё сумел сбежать, то из этой западни ходу не было. А ему нужно было в Больничное крыло, и имелся лишь один способ туда попасть — согласиться на чужие условия.

— Я вас понял, — выплюнул он. — Ладно. Я никому не скажу.

— Отлично, Северус, — улыбнулся Дамблдор. — А теперь — немедленно в Больничное крыло. Вам необходимо показаться мадам Помфри.

«Да неужели?» — расхохотался внутренне Северус, но на это ушла вся имеющаяся у него в распоряжении энергия.

Пошатываясь, он направился к выходу из кабинета.

— Но, профессор! — встрял Поттер. — Он же всё растрезвонит! Как вы можете ему верить?! Он же слизеринец! Нужно потребовать магическую клятву! Или даже непреложный обет!

Северус, уже добравшийся до ручки — и в каком-то смысле до ручки доведённый, — замер в ожидании нового приговора.

— Джеймс, ты ошибаешься, — нравоучительно осек гриффиндорца директор, и Северус идентифицировал его тон как тот, каким отцы — нормальные отцы, а не такие, как Тобиас Снейп, — учат своих сыновей жизни. Что было между Дамблдором и Поттерами? — Я уверен, что Северус и без таких… радикальных мер сохранит нашу тайну. Я ведь прав? — полетел Северусу в спину вопрос.

«Уверен он! Выбора же не оставил!»

— Правы, — выдохнул Северус, проглотив подступившую к горлу тошноту.

Он налёг на ручку, та поддалась, и наконец дверь треклятого кабинета осталась за спиной. Оставалось всего лишь преодолеть ползамка…

Северус прислонился лопатками к холодной древесине и попытался вспомнить, как работают ноги. Они, кажется, ещё функционировали. По крайней мере, пока держали…

Надо идти. До Больничного крыла. Просто идти.

Он оттолкнулся от стены и сделал шаг. Потом ещё один. Коридор качался, как палуба корабля в шторм, но Северус упрямо переставлял ноги, цепляясь взглядом за стыки камней, за оконные рамы, за любую неподвижную точку, которая не плыла перед глазами.

Лестницы издевались. Стоило ему на них ступить, приходили в движение, заставляя его хвататься за перила мёртвой хваткой здоровой руки и отчаянно глотать подступающую к горлу тошноту. Рана пульсировала в такт сердцу, и каждый удар одновременно подтверждал факт того, что он жив и выталкивал из тела очередную порцию этой самой жизни. Северус чувствовал, как рукав мантии набухает, тяжелеет. Хорошо, что перед глазами темно — ему хотя бы не видно, сколько крови он уже оставил на каменных плитах… А завтра эльфы уже всё приберут, оберегая сознания деток от ненужных вопросов…

Нужно только дойти. Шаг. Второй. Третий. Осталось немного. Ещё. Немного. Шаг. Второй. Шаг. Второй.

Он уже не понимал, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. Мир сузился до одного — шаг, ещё шаг, удержаться на ногах, не упасть.

Дверь Больничного крыла возникла перед глазами неожиданно. Северус навалился на неё плечом, опустил ручку, и — наконец! — оказался внутри.

Свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Он услышал резкий вдох, торопливые шаги, и чьи-то сильные руки подхватили его, не давая рухнуть на пол.

— Хильдегарда всеблагая, мистер Снейп!⁽¹⁾ — голос мадам Помфри звучал откуда-то издалека. — Что с вами? Идёмте, идёмте, осторожно…

Она почти потащила его к ближайшей койке, и Северус не сопротивлялся — сил не было даже на гордость. Когда он наконец рухнул на жёсткий матрас, это показалось величайшим облегчением в жизни.

— Лежите смирно, — приказала Помфри, и её руки, одна с палочкой, уже порхали над ним, разрывая рукав мантии, обнажая то, что скрывалось под ним. — О Мерлин… О Мерлин мой…

Северус приподнял голову, чтобы увидеть, что её так потрясло, и пожалел об этом. Предплечье представляло собой месиво и выглядело… мягко говоря, неправильно. Рана всё ещё кровоточила, несмотря на ремень, которым он перетянул руку. Его замутило, а боль от одного осознания серьёзности травмы будто усилилась вдвое. Но хуже всего было от света — он бил по глазам, разрезая сетчатку…

— Это… Это вас он так?.. — ахнула женщина. — Оборотень?

— Вы хотели сказать — Люпин? Называйте вещи своими именами, мадам Помфри…

Он будет язвить даже на смертном одре, и никто его от этого не остановит.

— Мистер Снейп, отвечайте на вопрос. — Голос Помфри был твёрже стали. — Ликантропия заразна, и вы без меня это знаете, если это…

— Нет! — вскрикнул Северус. Одна мысль о том, что он тоже… Ни за что. — Я не буду оборотнем! Это… это… просто царапина.

Северус взял эмоции под контроль и почти ухмыльнулся собственной иронии. Впрочем, вышло криво.

— Хорошая «царапина». — Помфри кинула на его руку тяжёлый взгляд, затем пару раз взмахнула над ней палочкой, накладывая диагностирующие, явно не поверив его словам. Вскоре облегчённый вздох сорвался с её губ: — Действительно хорошая. Но… откуда столько крови? Как вы до сих пор держитесь в сознании?..

— Я… выпил кроветворное.

Помфри не стала спрашивать, откуда он его взял, и слава Салазару. Северус не собирался обсуждать свои привычки. Тем более сегодняшний вечер показал, что они были отнюдь не так параноидальны, как всегда смеялась над ним Лили.

Целительница вновь взмахнула палочкой, шепча заклинания, и Северус почувствовал, как боль незначительно отступает и кровотечение замедляется.

— Это временно, просто чтобы вы не истекли кровью до того, как я разберусь с остальным, — пояснила Помфри, уже по богатому опыту его содержания зная, что ему так спокойнее. — Сами пережали? — деловито уточнила она, уже взяв себя в руки фигурально, а его — буквально, чтобы снять туго затянутый, залитый кровью ремень. — Умно. Очень умно. Это вас спасло.

Она навела палочку на его голову, и Северус внутренне собрался. Он уже догадывался. Догадывался по тошноте, по головокружению, по тому, как мир плыл перед глазами. Догадывался, но всё равно надеялся, что обойдётся.

— Сотрясение мозга, — подтвердила Помфри худшие его опасения. — Не слишком серьёзное, и всё же… Как вы только умудрились?.. Нет, не отвечайте. Потом. Помолчите лучше.

Она глубоко вздохнула.

— Сотрясение я вылечу… Но рука… — Помфри покачала головой. — Повреждена локтевая кость. Тут нужен костерост… — Она сделала паузу, и Северус невольно содрогнулся. Но не от перспективы пить костерост — он знал, какая это гадость и какая ужасная боль, но это не пугало. Пугало то, что Помфри должна была сейчас ему сказать, что он не сочетается ни с зельем сна без, ни с обезболивающим… Мистер Снейп, эта ночь будет для вас очень, очень веселой. Голова будет раскалываться, рука — жечь, а я ничем не смогу вам помочь, потому что если смешать эти зелья, будет ещё хуже.

Северус поднял глаза к белому потолку и подумал о том, что судьба — та ещё шутница. Спасся от оборотня, пережил допрос у Дамблдора, дополз до больничного крыла — и теперь умрёт от лечения.

— Просто блеск… — выдохнул он и невольно подумал, что теперь даже ругается названием изобретений отца Поттера.

Северус скривился. Медиведьма протянула ему несколько флаконов, он выпил их один за другим, даже не сморщившись, и с едва подавляемым стоном рухнул обратно на кровать. Реальность мутнела, терялась, но Северус понимал — когда боль обострится, она станет невыносимо чёткой.

— Отдыхайте, мистер Снейп. — Помфри сочувственно вздохнула. — Утром станет легче.

Может, утром и должно было стать легче. А этой бесконечной, самой длинной в его жизни ночью ему суждено только одно — страдать.

За окном вставало солнце. Жизнь продолжалась. Пока, вопреки всему, продолжалась.

1) Хильдегарда Бингенская — удивительная фигура Средневековья: немецкая монахиня, мистик, писательница, композитор, учёная, натуралист. Известна в том числе своими трудами по медицине.

Вернуться к тексту