Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Дамблдор вплотную занялся Квирреллом. Тот по-прежнему находился в скале под слоями подавляющих чар, где магия была бессильна, словно голос под водой. Дамблдор приходил туда каждый день, задавал вопросы, вскрывал ложные воспоминания, отделял страх Квиррелла от чужой воли и понемногу добирался до того, кто сидел внутри.

Квиррелл сломался быстро, но тот, другой, не говорил вовсе. Он молчал с холодным упорством. Но для волшебника уровня Дамблдора это молчание не было полностью непроницаемым. Легилименция, повторные проверки, обрывки образов, слабые следы намерений, случайные вспышки раздражения, которые даже Волдеморт не всегда успевал спрятать, складывались в понятный узор. На это ушёл месяц.

К концу ноября Дамблдор знал достаточно.

Том сделал пять хоркруксов. Спрятал их в пяти местах. Не один якорь и не два, а целую сеть, созданную с безумной самоуверенностью недоучки, человека, решившего перехитрить смерть и так и не понявшего как следует, что такое хоркрукс и что именно он с собой сделал.

Дамблдор усмехнулся. При всей своей изощрённости в одном Том оставался наивен: для возрождения из хоркрукса ему требовалась чужая помощь, а это во много раз повышало риск. Он слишком верил в преданность своих соратников и в их невежество, но мало кто из них был настолько невежествен, чтобы впустить чужой дух в собственное тело, как это сделал Квиррелл, или настолько предан, чтобы воскрешать его ценой хотя бы пальца.

Теперь стало ясно и то, зачем Квиррелл вообще пришёл в Хогвартс: он искал Диадему Рейвенкло в Выручай-комнате.

Дамблдор нашёл диадему. Ему пришлось походить вдоль стены, думая о месте, где она лежит, затем камень дрогнул, и проступила дверь туда, где он раньше ни разу не был — туда, где лежали спрятанные вещи. За этой дверью лежали горы чужих секретов: потемневшие зеркала, потрескавшиеся сундуки, свёрнутые ковры, старые мантии, засохшие чернильницы, книги без обложек, кошельки с галлеонами и тысячи вещей, которые кто-то когда-то счёл нужным спрятать.

Над всем этим стоял запах пыли, старой ткани, высохшей магии и витали тени забытых решений. Диадема ждала среди этого мусора спокойно, почти царственно.

Дамблдор унёс её в кабинет, положил на стол и долго рассматривал. Она была прекрасна холодной, строгой красотой, в которой форма подчинена мысли. Тонкие линии, лёгкий изгиб, старые руны, серебряное мерцание, будто в металле застыл лунный свет над башней Рейвенкло. Камни у обода горели внутренним огнём, голубоватым, как звезда зимним вечером.

И она звала. Не грубо, но настойчиво. "Я знаю ответы," — говорила она. — "Я дам ясность. Я дам мудрость без ошибок. Я открою понимание всего, что ускользало."

Дамблдор узнал этот зов. Такие вещи всегда говорили почти его собственным голосом о его собственных желаниях, только очищенных от сомнения. Он медленно отвёл руку, хотя пальцы уже почти коснулись серебра.

— Нет, — сказал он негромко.

Диадема лежала на столе, неподвижная и терпеливая. Дамблдор взял плотную ткань, накрыл её и отодвинул к краю стола — по ткани сразу же пошёл тонкий иней. Он сел в кресло, снял очки и устало провёл рукой по лицу. Он был не мальчик и давно знал цену таким обещаниям. И всё же на одно мгновение ему захотелось поверить.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошла Макгонагалл.

— Альбус, мне нужно поговорить с тобой о расписании второго семестра и о мистере Уизли, — начала она и осеклась.

Она почувствовала зов.

— Минерва, не трогай, — резко сказал Дамблдор.

Но Минерва с ненормальной, абсолютно кошачьей стремительностью метнулась вперёд, схватила Диадему и надела её на голову — серебро легло ей на виски, как ледяная корона.

— Теперь я понимаю, — сказала Минерва.

Голос её изменился. Он остался её голосом, сухим, строгим, отчётливым, но в нём появилась чужая ледяная уверенность. Она указала на директора пальцем, и произнесла обвинительным тоном:

— Теперь я все поняла. Ты оставил Гарри Поттера у магглов не ради защиты. Ты хотел добраться до его сейфа. Ты воровал деньги у Уизли. Ты сам довёл Тома Риддла до того, чем он стал. Ты и есть Тёмный Лорд.

Дамблдор не пошевелился. Он смотрел туда, где на жердочке дремал феникс.

Минерва продолжала. Ее лицо пылало праведным гневом, а диадема на её голове мерцала холодным серебром.

— Ты мужеложец. Ты хотел соблазнить Тома Риддла, но он тебе отказал, и ты на него разозлился. Ты спал с Гриндевальдом, а потом спас своего любовника — дуэль, можно подумать! Ты хочешь, чтобы Гарри Поттер умер, а потом собираешься воскреснуть в его теле.

Лицо Дамблдора оставалось неподвижным. Но Фоукс уже услышал его зов, проснулся, поднял голову и тихо кивнул ему, а затем исчез в беззвучной вспышке пламени и в тот же миг возник у Минервы за плечом. Когти его сомкнулись на серебре, крылья ударили горячим ветром, и диадема сорвалась с головы Минервы. Один из камней у основания обода треснул с тонким злым звоном. Кабинет наполнился запахом золы.

Минерва вздрогнула и тут же застыла от невербального Петрификуса. Дамблдор подхватил её чарами и осторожно опустил в кресло.

Потом он повернулся к диадеме, лежавшей на полу у лап Фоукса. Из трещины у основания диадемы тянулась чёрная нить, тонкая, как волос, и шевелилась, будто живая.

Дамблдор снял с полки шляпу и достал меч Гриффиндора. Воздух в кабинете сразу стал другим: чистым и холодным. Серебро меча светилось изнутри, рубины в рукояти вспыхнули глубоким алым светом, и портреты на стенах отпрянули в своих рамах.

Диадема снова позвала, обещая знания и мудрость — но на этот раз не тонко и вкрадчиво, как до того, а вслух, неуклюжим скрипучим голосом. Дамблдор поднял меч.

— Нет, — сказал он во второй раз.

И ударил.

Клинок рассёк серебро. Из диадемы вырвался тонкий страшный крик, не человеческий и не звериный. Чёрная тень метнулась вверх. Фоукс раскрыл крылья и запел. Песня феникса поднялась над кабинетом, чистая и красивая — и тень дрогнула, осыпалась пеплом и исчезла.

На полу лежали две половины диадемы Рейвенкло. Серебро потускнело. Камни погасли. Вещь стала просто вещью.

Дамблдор стоял над ней с мечом в руке и впервые за этот долгий месяц позволил себе спокойно выдохнуть.

* * *

Когда всё стихло, Дамблдор опустил меч, повернулся к Минерве и снял с неё заклинание окаменения.

— Что ты сейчас несла? — спросил он тихо.

Минерва сидела в кресле, бледная, с неподвижными руками и слишком прямой спиной. Потом закрыла глаза.

— Я повторяла самые грязные слухи о тебе, — сказала она глухо. — Прости, Альбус. Я не понимаю, что со мной было. Я никогда в них не верила.

Дамблдор ждал. Минерва открыла глаза.

— А насчёт Тома Риддла я знаю точно. Он был жестоким мерзавцем и садистом уже в двенадцать лет. Я помню, как на первом курсе он мучил котёнка. Я просила его отпустить бедняжку, а он улыбнулся и спросил: «Сколько ты можешь предложить, чтобы мне стало выгодно его отпустить?»

— Да уж, — сказал Дамблдор. — Том любил выставлять себя жертвой. Он всем рассказывал, будто я не позволил ему остаться в школе во время маггловской войны. На самом деле он всё это время жил в домике, где теперь живёт Хагрид, и ещё ухитрился обокрасть две лавки в Хогсмиде. Мне пришлось пойти к владельцам и уладить это, а не то сидеть бы ему тогда полгода в Азкабане.