Происхождение | Genesis (джен)

Я плотнее задернул тяжелые шторы, отсекая остатки дневного света и погружая комнату в мягкий полумрак, разгоняемый лишь парой магических светильников на стенах. Светильники эти представляли собой изящные кованые кронштейны с хрустальными шарами, внутри которых плавали крошечные огоньки, словно светлячки, запертые в стеклянной темнице.

Кресло оказалось на удивление удобным, хоть и немного поскрипывало под моим весом. Обивка из темно-бордового бархата приятно холодила шею, а подлокотники были отполированы до блеска многими поколениями постояльцев. Я провел ладонью по дереву, ощущая гладкость и тепло старого дуба, и на мгновение представил, сколько людей сидели здесь до меня: купцы, искатели, путешественники, авантюристы. Все они оставили свой незримый след в атмосфере этой комнаты.

Я вытащил из кармана дорогую жестяную коробку сигарилл «Давыдофф». Одну из немногих привычек, которую я перенес из своего прошлого и на которую теперь не жалел маггловских денег. Коробка приятно холодила пальцы, а ее крышка открылась с мягким металлическим щелчком. Внутри лежали аккуратные ряды тонких сигарилл, обернутых в темно-коричневую бумагу с золотистым ободком. Я выбрал одну, покатал ее между пальцами, вдыхая тонкий аромат табака с нотками ванили и чего-то пряного. Щелчок бензиновой зажигалки прозвучал в тишине комнаты особенно отчетливо, резкий металлический звук, за которым последовало шипение фитиля и появление крошечного язычка пламени. Я глубоко затянулся, чувствуя, как терпкий дым заполняет легкие, обволакивает горло и наконец вырывается наружу тонкой струйкой. Дым немного расслаблял натянутые, как струны, нервы, снимая напряжение, накопившееся за день. Я откинулся в кресле, положил ногу на ногу и раскрыл первый том — «Архитектуру проколов».

Текст оказался сухим, техническим, лишенным всякой художественной шелухи, что мне крайне импонировало. Автор, некий профессор Альфред Эдгар Байрон, судя по предисловию, потратил сорок лет на изучение лакун и не собирался тратить ни строчки на сантименты. Он писал так, словно составлял техническую документацию к сложному механизму: четко, по делу, с минимумом прилагательных. Каждая глава начиналась с тезиса, затем шло его развернутое обоснование, затем уже практические примеры и ссылки на источники. Я читал, время от времени стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу, и чем больше я читал, тем отчетливее проступала картина устройства этого мира.

Прокол и Лакуна. Эти два понятия были ключевыми, и Байрон посвятил им первые три главы, словно понимая, что без четкого определения базовых терминов все дальнейшее чтение будет бесполезным. Прокол являлся неким пробитием в метрике мира, спонтанным или искусственно созданным разрывом в ткани реальности, через который в наш мир начинала просачиваться энергия Диких миров. Из него текла магия в наш мир, та самая магия, которую волшебники использовали для заклинаний, зелий и артефактов.

Собственно, еще одно подтверждение, именно эта энергия и была первоисточником всего магического в нашем измерении. При желании и достаточном мастерстве можно было через прокол уйти. Шагнуть в разрыв и оказаться по ту сторону. Билет в один конец, правда: Байрон сухо отмечал, что никто из ушедших напрямую через нестабилизированный прокол не возвращался. Ни одного задокументированного случая за всю историю наблюдений, а наблюдения эти велись не одно столетие.

Лакуны же, в отличие от проколов, были не природным феноменом, а результатом целенаправленной работы магов. Сложнейшие инженерные сооружения магической природы. В точках прокола, при их прямом раскрытии, между нашим стабильным миром и Дикими мирами возникали зоны чудовищного энергетического давления. Байрон приводил цифры, от которых у меня по спине пробежал холодок.

Если бы переход энергий в наш мир осуществлялся напрямую, без защиты, магический шторм извне просто стер бы в порошок любую материю в радиусе нескольких миль. Он привел пример: в 1347 году, во время Черной смерти, некие безымянные маги попытались открыть нестабилизированный прокол в надежде найти лекарство в Диких мирах. Результатом стало уничтожение целого города в Нормандии и образование зоны аномальной магии, которая не рассеялась до сих пор.

Лакуна служила своего рода декомпрессионной камерой. Маги прошлых эпох научились «раздувать» в месте прокола пространственный пузырь площадью в сотни, а то и тысячи акров. Я оторвался от текста и задумался. Тысячи акров — это размер небольшой страны типа Черногории. Если Лакуны были настолько огромны, то внутри них могли существовать целые экосистемы, автономные поселения. Внутри этого пузыря энергия Дикого мира смешивалась с локальной магией нашего измерения, создавая относительно стабильную, хоть и причудливую среду. Относительно — ключевое слово. Стабильность эта была результатом постоянной подпитки и контроля, а не естественным состоянием.

Это была поистине титаническая работа, длившаяся столетиями. Байрон подробно описывал, как древние цивилизации — шумеры, египтяне, жители долины Инда — постепенно нащупывали способы взаимодействия с проколами, методом проб и ошибок создавая первые прототипы лакун. Многие из этих попыток заканчивались катастрофами. Он упоминал легендарную Атлантиду, согласно одной из теорий, в которой был вход в громадную лакуну, схлопнувшуюся из-за ошибки в расчетах и вызвавшую катаклизм. Согласно книге, Хогвартс был из первых и наиболее стабильных примеров постройки рядом с малой лакуной. Та лакуна была размером не больше комнаты, вся ее задача сводилась к перекачке энергии в наш мир. Собственно, это и объясняло и его защитные свойства, и странную географию окрестностей: Запретный лес, по сути, был частью зоны куда магия Дикого мира, отфильтрованная, но все же, попадала в первую очередь. Где флора и фауна становилась многообразной и причудливой, куда селились разные создания. Но еще более древними памятниками этой культуры были египетские пирамиды. Автор указывал, что они служили якорями для колоссальных лакун, которые, однако, были законсервированы и закрыты еще в глубокой древности, задолго до прихода к власти династии Птолемеев.

Причины их закрытия в книге описывались туманно, и это был первый случай, когда Байрон позволил себе отступить от сухого академизма и пуститься в рассуждения. Одни историки винили истощение ресурсов Дикого мира, прилегающего к египетским лакунам. Другие — некое смещение фаз реальности, из-за которого Дикий мир, с которым были связаны пирамиды, просто «отошел» от нашего измерения, как отходит от причала корабль с оборванными швартовыми. Третьи выдвигали совсем уж экзотические гипотезы о вмешательстве неких высших существ, обитающих в глубинах Диких миров. Так или иначе, но факт оставался фактом: египетские лакуны были закрыты, и секрет их активации утерян. Я сделал мысленную заметку поискать более подробную информацию об этом позже. Если пирамиды действительно были древними хабами, то их изучение могло бы пролить свет на многие загадки.

Действующих лакун в мире хватало, и каждая страна регулировала их посещение по-своему. Байрон привел сравнительную таблицу, от которой у меня зарябило в глазах: Британия, Франция, Германия, Китай, Индия, обе Америки — везде был свой подход. Где-то это была свободная зона торговли, куда мог войти любой желающий с лицензией. Где-то — жесткая государственная монополия, и за попытку проникнуть без разрешения полагалась казнь. Искатели и исследователи объединялись в мощные гильдии, существовали целые корпорации-экспедиторы, специализирующиеся на добыче редчайших ресурсов: мана-кристаллов, спор уникальных грибов или шкур фауны, не поддающейся классификации. Но даже при всем этом богатстве данных, лакуны оставались зоной риска. Пространство внутри них могло начать меняться в любой момент, если в самом Диком мире начинался экстремальный энергетический шторм.

Я выпустил кольцо дыма, рассматривая схематичные рисунки на пожелтевших страницах. Дым медленно поплыл к потолку, подсвеченный сиянием магических светильников, и рассеялся где-то в тенях. На рисунках были изображены схемы стабилизационных контуров: сложные геометрические фигуры, вписанные одна в другую, с пометками на латыни и каких-то совсем уж древних языках. Был еще интересный момент, который заставил меня надолго задуматься и перечитать страницу дважды, чтобы убедиться, что я ничего не напутал. Еще одна причина принятия Статута Секретности, возможно, самая главная. Магглы. Присутствие маггла в непосредственной близости от входа в лакуну действовало на чары деструктивно. Были проведены сотни исследований в течение столетий. Отсутствующее средоточие маггла лакуна, а точнее смесь магии Дикого мира и нашего мира, пыталась напитать самостоятельно. Это звучало странно. Магглы были лишены магического ядра, и, возможно, лакуна, столкнувшись с таким «пустым» объектом, пыталась заполнить эту пустоту своей собственной энергией. В отдельности не было эффекта: ни чистая магия нашего мира, ни магия Дикого мира поодиночке на магглов так не действовали. Именно смешанная магия из лакуны через проход пыталась это сделать. Для маггла это всегда заканчивалось летально. Тело не выдерживало насыщения чужеродной энергией и разрушалось на клеточном уровне, либо, если повезет больше, маггл просто сходил с ума и умирал в течение нескольких часов. Плохо кончалось это и для лакуны. Стабилизированное пространство просто схлопывалось под давлением Дикого мира, лишенное магической поддержки. Магглов было много, магглы были любопытны. Я представил себе масштаб проблемы: средневековый маггл, увидевший странное свечение в лесу, идет посмотреть, что там такое, и погибает, а заодно обрушивает Лакуну, которая держалась веками. Неудивительно, что маги решили спрятаться.

Я отложил «Архитектуру проколов», чувствуя, как в голове переваривается объем информации, и взялся за второй том. «Дикие миры и их влияние», перевод с французского. Эта книга была написана совсем в другой манере. Если Байрон был сухим академиком, то автор этого труда, Жозефина Фламмарион, явно была практиком с богатым экспедиционным опытом. Ее стиль был более живым, местами даже художественным, но за красочными описаниями стояли точные научные наблюдения. Она начинала с базового предупреждения: находиться даже в Лакуне долго было вредно для человеческого организма. Смешанная магия, циркулировавшая внутри пузыря, постепенно насыщала ткани, и, если вовремя не выходить на «чистую» сторону для детоксикации, начинались необратимые изменения: мутации, магическое выгорание, потеря личности и смерть. А выход за пределы пространственного барьера Лакуны, непосредственно в Дикий мир, вообще считался формой самоубийства. Существовали баснословно дорогие артефакты защиты, позволявшие находиться во внешней среде до трех часов, но после этого хаотическая энергия прорывала любую защиту, и маг погибал. От дезинтеграции тела, после наступившего безумия.

Мадам Фламмарион описывала случаи, когда искатели, пробывшие в Диком мире больше трех часов, возвращались в Лакуну, но было уже поздно. Их тела начинали распадаться на глазах, а сознание угасало, оставляя лишь бессвязный лепет. Я читал эти строки с содроганием, представляя себе, каково это — осознавать, что ты уже мертв, просто твой организм еще не получил последнего приказа. Тем не менее, отмечала она, удачные экспедиции приносили такие богатства, что поток желающих рискнуть не иссякал. В Лакунах выращивали мана-кристаллы. Удивительные образования, которые росли, как сталактиты, только в сотни раз быстрее, и накапливали в себе чистую энергию Дикого мира. Их использовали в самых мощных артефактах, в защитных системах, в экспериментальных разработках. Добывали ингредиенты для сложнейших зелий: споры грибов, которые могли излечить неизлечимые болезни, шкуры существ, обладавших естественной магической защитой, редкие минералы, которых не существовало в нашем мире. Строили перевалочные пункты, небольшие укрепленные базы внутри Лакун, где экспедиции могли отдохнуть и пополнить запасы. Это была целая отрасль, скрытая от глаз обывателя, но являющаяся хребтом магической экономики.

Через пару глав, когда мадам Фламмарион перешла от общих описаний к конкретным дневниковым записям экспедиций, я добрался до описаний тех из них, что возвращались из самых глубин. И тут стало еще интереснее. Некоторые миры были обитаемы. Точнее, когда-то были. Мадам Фламмарион описывала руины городов, найденные в одном из Диких миров, присоединенных к Лакуне в Альпах. Целые улицы, высеченные в скалах, монументальные здания из материала, напоминавшего обсидиан, и ни одного живого существа. Только останки — скелеты, мумифицированные в сухом воздухе, и мертвые артефакты, назначение которых никто не мог понять. Всякий след цивилизации показывал, что живший там разумный вид погиб не менее тысячелетий назад. Что с ними случилось? Война? Эпидемия? Или что-то более страшное, пришедшее из глубин Дикого мира? Мадам Фламмарион не давала ответов, только задавала вопросы.

Я затушил окурок уже третьей сигариллы в массивной пепельнице на столе, раздавив его с легким шипением. Пепельница была хрустальной, с выгравированным по краю узором из виноградных лоз, в свете магических светильников она вспыхивала радужными искрами. Я откинулся в кресле и задумался, глядя в потолок, где тени от светильников замерли в причудливой форме.

Если мир настолько сложен и масштабен, если магическое общество в разы больше, чем я предполагал, основываясь на обрывках памяти о «каноне», то как вообще выглядит местная политическая и социальная повестка? Те вехи сюжета, которые я смутно помнил, мальчик со шрамом, возрождение темного лорда, школьные интриги, в масштабах этой глобальной магической инфраструктуры могли выглядеть совсем иначе. Или вообще быть лишь верхушкой айсберга. Что, если война с Волдемортом, которая в каноне была центральным событием эпохи, здесь была лишь локальным конфликтом на периферии большой геополитической игры? Что, если Министерство Магии было не просто бюрократической машиной, а инструментом контроля над лакунами, главным ресурсом магического мира?

Я потер переносицу, чувствуя, как от обилия информации начинает гудеть голова. Мне не хотелось становиться участником чужих планов. Я не был героем, не был избранным, не был даже полноценным членом этого общества. Моя цель оставалась прежней: понять свое место в этой системе и обеспечить себе максимальную автономность и силу. Но для этого мне критически не хватало актуальной информации. Что сейчас происходит в Министерстве? Кто является реальным игроком на политической арене? Какие события последнего десятилетия считаются ключевыми? Я знал, что где-то там, в Хогвартсе, учится Гарри Поттер, что где-то в Албании прячется Волдеморт, что где-то идет скрытая борьба — но все это были обрывки, тени. Нужна фактура.

Какой-то дайджест, исторический обзор последних лет или хотя бы подшивка серьезных газет за последний год. «Ежедневный пророк» вряд ли даст глубокую аналитику, он больше напоминал бульварную прессу с сенсациями и сплетнями, но для начала сойдет и он. По крайней мере, он даст мне представление о том, что сейчас считается важным и какие темы обсуждаются в обществе. Кроме того, я подозревал, что в Лондоне должны быть и другие периодические издания, более серьезные, ориентированные на деловую и политическую элиту.

Я поднялся с кресла, потянулся и с наслаждением размял затекшую шею. За окном уже совсем стемнело, сквозь щель в шторах пробивался лишь слабый свет уличных фонарей. Я подошел к окну, отодвинул штору и выглянул во внутренний двор «Дырявого котла». Двор был пуст, если не считать одинокой фигуры в темном плаще, которая стояла, прислонившись к стене, и курила. Красный огонек сигары вспыхивал в темноте, как глаз какого-то зверя. Я отпустил штору и накинул куртку, проверив, на месте ли кошель с золотом и палочка.

Спустившись на первый этаж, я вновь окунулся в атмосферу паба. Вечерняя публика была уже другой, чем днем. Дневные посетители, чинные и деловые, сменились более раскованной компанией. За одним из столов шумная компания играла в карты, и судя по возгласам, кто-то только что проиграл крупную сумму. За другим сидел одинокий волшебник в дорожной мантии, устало склонившись над кружкой. В воздухе витал запах эля, жареного мяса.

Том стоял за стойкой, разливая напитки паре подвыпивших магов, которые громко обсуждали какой-то матч по квиддичу. Один из них, с красным лицом и растрепанной бородой, размахивал руками, едва не опрокидывая кружки. Том с профессиональной ловкостью лавировал между ними, успевая одновременно обслуживать других посетителей. Я прошел мимо, кивнув ему, и он ответил мне коротким взмахом руки, не прекращая разливать огневиски.

— Далеко собрались, мистер Смит? — бросил он мне вслед, ухитряясь говорить и одновременно отсчитывать сдачу.

— За газетой, — ответил я. — Вернусь через полчаса.

— Осторожнее на улице, — предупредил Том. — Ночью здесь иногда шалят. Ничего серьезного, но лучше держаться внимательно.

Я кивнул в знак благодарности и вышел через дворик обратно на Косой. Ночной Лондон в магической его части был еще прекраснее, чем днем. Огни лавок горели ярче, вывески переливались всеми цветами радуги, отбрасывая причудливые тени на брусчатку. Уличные фонари высокие кованые столбы с магическими светильниками, разливали теплый золотистый свет, в котором кружились крошечные мошки. В тенях переулков движение стало более оживленным: там мелькали фигуры в капюшонах, слышался тихий шепот и обрывки разговоров. Где-то рядом смеялась женщина, и смех ее был низким и бархатным, как у актрисы. Я зашагал вверх по улице, высматривая вывеску газетного киоска или лавки, где могли продаваться периодические издания.

Воздух был прохладным и влажным, пахло рекой и чем-то сладковатым — кажется, ванилью из соседней кондитерской. Я поднял воротник куртки и сунул руки в карманы, продолжая идти вверх по мостовой, туда, где, как мне помнилось, располагались лавки с периодикой.