Против течения времени (гет)

Лили выписали из больничного крыла через два дня. Нога ещё побаливала, но мадам Помфри заверила, что через неделю она забудет о растяжении как о страшном сне. Лили не забыла. Она вообще теперь плохо забывала плохое, словно оно сидело под кожей невытаскиваемой занозой.

После случившегося с Мери кошмары её, как она и ожидала, не отпускали. С того случая не минуло и двух недель, а Лили успела уже от этого так устать! От того, что просыпалась по ночам с криком и будила сокурсниц…

Ещё до выписки она так же подлетела на больничной койке после кошмара, в котором слизеринцы набросились уже не на Мэри, а на Грейс. Но почему-то, встретившись с настороженным взглядом Северуса, стыда не испытала. Может, потому, что по его бледному лицу и синим кругам под глазами было видно: он не спал тоже. И давно.

Лили не спрашивала его почему, не выпытывала, какие кошмары мучают его, — не хотела знать, не хотела делать больно. И не желала отвечать на аналогичные вопросы.

Они тогда с Севом проговорили шёпотом до самого утра, ни разу не затронув запретных тем: обсуждали зелья, учёбу, СОВ. Всё, кроме важного.

А на следующий вечер её выписали, и Северус попросил его не навещать. Хорош, лучший друг! Иные изнывают от скуки, просят приходить почаще… Впрочем, надеяться услышать от Сева что-то похожее на «я буду скучать» — это как ожидать, что профессор Бинс внезапно станет прекрасным оратором. Бесполезно.

Вообще Северус был проклятым любителем эмоциональных качелей. В один день он мог быть с ней почти милым, смеяться и шутить, пусть в своей непревзойдённой манере, а на следующий — закрыться так, что от него едва удавалось добиться хоть пары слов.

Лили знала об этой особенности характера друга, но всё же, когда его наконец выписали, а он взял и вновь превратился в молчаливого колючку, ей было жутко неприятно. На совместных занятиях он отмалчивался и делал вид, что ему чрезвычайно интересно происходящее на уроке — вернее, пытался делать вид: Лили прекрасно видела, что взгляд его какой-то пустой и стеклянный, словно он где-то ещё, но точно не в классе. Но хуже того — друга теперь невозможно было застать в свободное от уроков время ни в библиотеке, ни в пустых классах, в которых они обычно прятались от окружающих, делая уроки вместе.

Однажды Лили всё же удалось поймать его в обители мадам Пинс. Они просидели вместе ровно четверть часа, а по прошествии этого времени тот пробубнил себе под нос что-то дежурное и невнятное — словом, то, что разобрать у Лили не вышло, — и ушёл.

Лили понимала, что ему, вероятно, просто хочется немного побыть одному, и старалась не замечать растущую в груди катящимся с горы снежным комом — чем больше она становилась, тем быстрее росла — обиду. Ей ужасно хотелось поговорить, но Северус оставался Северусом. Он походил на запертый сундук, в который раньше она спокойно залезала и от которого сейчас не могла найти куда-то запропастившиеся ключи.

Но у Лили не получалось не размышлять о том, чем забита голова друга, в те моменты, когда ей удавалось разгрести учебные завалы в собственной черепушке. Если так подумать, прежде чем отправиться на «дуэль с Блэком», Северус отмалчивался. Мальчишки! Ну почему им так необходимо искать себе приключания на… ну, голову? Лили терялась в догадках о причинах теперешней отстранённости друга. Вдруг этот безумец снова что-то задумал учудить?.. А если она его не остановит?..

Впрочем, пока что ей не сообщали главные сороки — шестикурсницы Кетти Уитби и Пенни Тетчер, как вообще Хогвартс будет существовать, когда они выпустятся? — никаких новостей. Ни о том, что её лучший друг, например, нашёл у школьного лесничего Хагрида детёныша мантикоры и сразился с ним. Ни о том, что, может, сам не вывел какую-нибудь новую разновидность огневицы и та теперь ползает по замку, методично его разрушая… Лили могла об этом не беспокоиться, хотя действительно не переживать не получалось. Ведь она знала, что если по Севу не видно, что он что-то сотворил, это вовсе не значит, что он действительно во что-то не вляпался. Но если подозревать, что за каждым его задумчивым взглядом в потолок кроется какая-то страшная тайна… Так недолго из ума сойти. В потолок, размышляя, Северус смотрел часто.

Мысли и так было чем забить. Подготовку к СОВ никто не отменял. А мальчики-первокурсники за время её больничного умудрились забыть школьные правила напрочь. И вот, отправившись на очередное дежурство, Лили обнаружила двоих одиннадцатилеток подвешенными вниз головой в одном из заброшенных кабинетов.

Эти два летучих мышонка наперебой принялись убеждать Лили, что Пивз, так над ними посмеявшийся, поймал их после ужина. Лили слушала и качала головой. Всего за пару часов до этого разговора она просила Ремуса проверить, что первокурсники лежат по постелям, и тот подтвердил, что все на месте.

Маленькие нарушители были лишены пяти баллов каждый и спроважены в гостиную. Лили вообще не удавалось снимать много очков, и цвет нашивки на мантии не имел в этом вопросе значения. Ей всегда было мучительно стыдно перед теми, кто эти баллы зарабатывал. Она не понаслышке знала, как это обидно: месяц готовишь проект, получаешь за усердие двадцать баллов, а на следующее утро смотришь на факультетские часы — и видишь, что за ночь они опустели на полсотни рубинов.

Занятая делами, Лили не сразу обратила внимание на состояние Ремуса. А когда всё же обратила — поняла, что не может пройти мимо.

«Ремус Люпин — оборотень». Так говорила логика. Об этом едва ли не вопил Северус.

«Оборотней надо ненавидеть и бояться», так считало магическое сообщество. Так, похоже, считал и её лучший друг. Лили продолжала жалеть Ремуса. Последнюю неделю он выглядел особенно несчастным и одиноким, уходил от общения, а как староста, отчитывался по вопросам бездушно, так, словно внутри полностью опустел. Лили это пугало, и она не собиралась всё таким образом оставлять. Ремус был хорошим человеком, и ему не в чем было себя винить.

То, что профессор Косекансус утром тридцать первого октября отпросила их с уроков — у них стояла теоретическая астрономия и сдвоенная история магия (последнее, по мнению большинства студентов, на самом деле именовалось тихим часом) — и отправила украшать один из залов к празднику для профессора Слизнорта, определённо было Лили на руку.

Было в этом что-то забавное — первое в её жизни собрание Клуба Слизней она будет организовывать практически собственноручно. Впрочем, Северус буквально пропитал её своим пессимизмом насчёт сообщества, основанного его деканом, так что она и не ждала от этого многого.

Зал, выбранный профессором Косекансус или самим Слизнортом, Лили не знала, встретил их гулкой пустотой и густыми слоями пыли, которая сразу же осела на её лакированных туфлях. Лили закралось в голову предположение, что в последний раз это помещение выглядело украшенным ещё при основателях.

— М-да… — выдохнула она, и голос её унесло вперёд эхо. — И мы должны успеть здесь всё сделать за пару часов?

— Ага, превратить тыкву в карету, — хмыкнул Ремус.

Лили улыбнулась ему: ей всегда было особенно приятно слышать от волшебников магловские аналогии. С такими людьми она чувствовала себя как-то по-особенному уютно.

Прежде чем вырезать на хэллоуинской тыкве рожицу, её следует очистить от мякоти. Так и ребята сперва взялись за освобождение помещения. Благо, когда ты не на отработке и, следовательно, имеешь право пользоваться магией, уборка — дело пары минут.

Оставалось расставить мебель, а потом, наконец, приступить к самому приятному занятию — преображению этого скучного помещения в нечто, что потом не стыдно будет показать профессору Слизнорту.

— Странно, что Косекансус не заставила нас ещё и готовить для этого ужина, — хмыкнул Ремус, первым взмахом палочки двигая последний стол на положенное ему место, а вторым — стеля скатерть.

— Для этого, на нашу удачу, есть эльфы, — фыркнула Лили.

— А украсить зал они не могли не из отсутствия чувства вкуса, а потому, что слишком остра необходимость занять старост хоть чем-нибудь.

Лили засмеялась. Действительно, старостам постоянно придумывали занятия, словно у них было слишком много свободного времени. Или не было собственных идей, чем занять свой досуг.

— Рем, раз уж сегодня Хэллоуин, давай сыграем в игру? По очереди называем какие-нибудь магловские произведения про магических существ, и заодно посмотрим, кто больше знает.

— Зачем? — обернулся к ней Ремус.

— В тишине как-то работать… тоскливо. — Лили передёрнула плечами. — Ну так?..

— Давай, — кивнул Ремус. — Ты начинаешь.

— «Дракула» Стокера, разумеется. Ты кстати, когда-нибудь видел вампиров?

Вопрос вырвался сам собой. Магический мир необъятен, а особенно он кажется таким, если ты бо́льшую часть своей жизни и не догадывался о его существовании. И Лили хотела узнать, как много знают те, кто живёт в нём с рождения.

— Я… на самом деле — да, — признался Ремус не без заминки. — Мой отец был знаком с одним.

— Вау! — изумилась Лили. — И как? Расскажи, какие они на самом деле!

— Плохо помню на самом деле, — пожал плечами её визави. — Я маленький был, когда он к нам приходил. Я бы сказал, что вампиры — люди как люди, как бы странно это ни звучало. Только жутко выглядят, да и смотрят они на тебя как на еду… Особенно если тебе пять и ты лезешь к ним с глупыми вопросами.

Ей сложно было представить, чтобы Ремус навязывался кому-то. Однако улыбка, проступившая на его губах от воспоминаний, убедила её в искренности его слов.

— Теперь твоя очередь, — напомнила она, взмахом палочки трансфигурируя бокалы так, чтобы они напоминали скелетиков с огромными черепами.

— Ну… — протянул Ремус, задумчиво вертя палочку в пальцах. — Допустим, Франкенштейн.

— А в магическом мире есть существа такого рода? — В силу своего происхождения Лили знала мало, а в силу характера всегда стремилась узнать новое.

— Сшитые из всего подряд безумными учёными монстрами? — уточнил чуть Ремус насмешливо. — Которые ещё, например, расплодились и теперь колониями живут в лесах? Нет, таких нету, — покачал он головой. — Зато я читал про то, как один некромант пытался с помощью модификации одного древнего ритуала воскрешения создать сверхчеловека. Он тоже брал разные части животных, только потом варил из них зелье и выливал его на алтарный камень…

Лили смотрела на Ремуса и испытывала дежавю. Северус на третьем курсе рассказывал ей эту же историю, только глаза у него при этом горели почти восхищением.

Разговор у них с Ремусом наконец потёк рекой, а не едва живым ручейком, и работа пошла двойным ходом.

— Тогда «Волшебник из страны Оз», — объявила Лили в один момент. — Летучие обезьяны и всё такое…

— Классный вариант, — похвалил Ремус и даже улыбнулся. Задумавшись на мгновение, он произнёс: — Пусть будет «Хоббит» Толкиена.

— О, а ты во сколько лет его впервые прочитал?

— В шесть.

Таким не могла похвастаться даже она. Сама Лили впервые познакомилась с творчеством этого великого писателя лишь в восемь.

— Так, моя очередь… — протянула она. — Ну, допустим, мой любимый Дюма: «Предводитель волков».

Ремус замер, наклонившись к коробке с фигурными бокалами. Потом резко вскинул голову. У Лили внутри всё похолодело от его взгляда.

— Прости, Рем, — извинилась она. — Я забыла…

На эти её слова реакция Ремуса была ещё более острой.

— Забыла что? — вытаращился он на неё.

— Я не подумала, что тебе, вероятно, будет неприятно об этом думать…

— Думать о чём? О произведениях Дюма?

Лили прикусила щёку. И что на такой вопрос отвечать?

— Нет, Ремус, — начала она осторожно. — О том, о чём это произведение Дюма.

Ремус побелел, казалось, даже ноги перестали его держать: для надёжности он опёрся о стоящий рядом стул.

— Он тебе сказал? — спросил Ремус слабым голосом. Потом сглотнул — Лили заметила, как резко дёрнулся кадык на его изрезанной шрамами шее. — Кому ещё?

Лили понадобилось мгновение, чтобы понять, о ком Ремус говорит.

— Сев? Мерлин, нет, Рем, нет!.. Ну, то есть… Он мне очень давно об этом говорил… А больше… Рем, он никому не скажет. Серьёзно. Сев не такой, он понимает, что будет с тобой в таком случае, он не станет…

— Снейп не станет портить мне жизнь?

— Северус не такой, — отрезала она непривычно для самой себя холодно. — По нему это сложно понять, но он не злой. Правда.

Ремус явно ей не поверил. Несколько невыносимо долгих секунд о смотрел на неё молча, и по его глазам Лили буквально видела, как рушится его мир.

— Ты сказала, он давно об этом говорил?.. — спросил он наконец.

— Он… давно понял. А я не верила. Не хотела, наверное…

Лицо Ремуса исказилось так, словно она дала ему пощёчину.

— Теперь ты знаешь и больше не хочешь меня знать, да? Я чудовище, монстр; ты, наверное, меня боишься и ненавидишь… — затараторил он словно заученные фразы.

— Что?! — воскликнула Лили, подходя к нему. — Ремус, ты что?! Нет, нет, нет! Как ты можешь вообще так говорить! Ты — мой друг!

— Я оборотень, Лили. И теперь ты это знаешь.

— И? Знаю, не знаю, какая разница? — возмутилась Лили. — Ты хороший человек, а никакое не чудовище! Выкинь это из своей головы!

— Хороший человек, из-за которого ты едва не лишилась друга? — Ремус отступил от неё на шаг.

— Нет, Ремус, нет! — заспорила Лили. — Ты не виноват, ты себя не контролировал. И сейчас всё хорошо. Сев выздоровел. И он никому не станет рассказывать, я могу тебе в этом поклясться собственной жизнью. Дать… как его там… Непреложный обет. — Лили сделала ещё шаг к Ремусу и взяла его за ладонь, сжала пальцы. — Хочешь?

Ремус смотрел на неё совершенно неверяще. Затем закрыл глаза и медленно покачал головой.

— Нет такой необходимости, Лили… Спасибо тебе.

Они чуть постояли молча. Затем Ремус открыл глаза и задал, кажется, сокровенный для него вопрос:

— Так ты меня не боишься?

— Я боюсь тебя столь же, сколь ты меня, — закатила глаза Лили.

— Я боюсь тебя до безумия, — фыркнул Ремус. — Ты пугающе непредсказуемая.

Лили зарделась от похвалы и отпустила его руку — для того, чтобы заправить выбившуюся из прически прядку за ухо.

— Ремус, я не сделала ничего, что не сделал бы на моём месте любой другой человек.

Он несогласно покачал головой, но спорить не стал. Вместо этого внезапно признался:

— Я хочу с ним поговорить. Очень хочу.

Снова Лили не нуждалась в объяснениях, с кем «с ним». Она чуть задумалась, а затем предложила:

— Я могу устроить вам встречу.

— Правда? — Ремус спросил это с такой затаённой мольбой, что Лили поняла: она сделает для него всё что угодно. Тем более что сейчас это «всё» заключалось лишь в том, чтобы свести его с злым на весь мир Северусом… Что может быть проще?..

Тем более она давно думала, что и Севу это нужно. Может, от разговора с Ремусом ему станет легче? Может, Сев перестанет злиться на Ремуса?

Сев сможет.

И пусть инстинкт самосохранения вопил Лили о том, что она совершает ужасную ошибку, она пообещала:

— Я устрою вам встречу. Сегодня. В семь. В кабинете чар, он будет пустым. А теперь давай доведём этот зал до совершенства, иначе профессор Слизнорт нас убьёт. Кстати, а ты состоишь в его клубе?

Лили хотела переключить его внимание, но вопрос выбрала неправильный.

— Нет. Профессор знает, кто я. Вероятно, поэтому ставит на моём будущем крест. И правильно делает.

Ремус был человеком, по уши погрязшим в самобичевании. Почему она раньше этого не замечала? Почему они никогда раньше почти не говорили… по-настоящему? Как вообще так выходит, что люди могут проводить вместе тьму времени и, оказывается, совершенно друг друга не знать?

— А если бы ты мог выбрать любую профессию, без оглядки на… ну, на всё. — Лили махнула рукой, не желая уточнять. — Кем бы ты стал?

Этот простой вопрос, казалось, поразил Ремуса не меньше, чем все её предыдущие. Он думал долго — они почти завершили работу в молчании, прежде чем он наконец начал перечислять варианты. Когда же с делом было покончено, Лили напомнила про их уговор и, пока Ремус отправился в библиотеку, сама побежала наряжаться. Она с детства любила Хэллоуин, и пусть в Хогвартсе в выборе образа имелись существенные ограничения, это не значило, что ничего нельзя было сделать. Через час Лили уже смотрелась в зеркало, резюмируя проделанную работу, и совсем себя не узнавала.

Дело было даже не в том, что она надела новое ярко-оранжевое платье с открытыми плечами и рукавами фонариками — мама прислала его на прошлой неделе с Игнис, написав в записке: «Для особых случаев, моя хорошая». Лили тогда ещё подумала, что особых случаев в Хогвартсе и не предвидится, а теперь была благодарна материнской предусмотрительности.

Дело было также не в туфлях на каблуке, которые она нашла в школьном сундуке. И даже не в причёске — волосы, которые обычно кудрявились безобразным облаком, сегодня лежали мягкими волнами, и Лили до сих пор не могла поверить, что это она с помощью парочки заклинаний добилась такого эффекта.

Дело было в глазах. Они блестели: странно, озорно, сверкали дьявольским огоньком. Лили тысячи раз встречала упоминания о способных поселиться в зрачках искорках, сотни раз отмечала их у друзей, но никогда раньше не видела их у себя. Может, потому, что не имела привычки так уж часто смотреться в зеркало, в отличие от той же Памелы, например, которая сутками носилась с маленьким ручным зеркалом и всё поглядывала в него на себя, не в силах налюбоваться.

Лили провела ладонью по гладкой юбке. Внутри всё трепетало. Чудное, приятное, незнакомое волнение сдавливало грудь, и хотелось смеяться без причины. Она сделала шаг за порог спальни — и тут же отпрыгнула обратно, обхватив себя руками.

«Не слишком ли?» — промелькнула в голове тревожная мысль. Лили сама не понимала, чего конкретно боится. Что это слишком ярко? Слишком смело? Слишком… на неё не похоже? Но что тогда на неё похоже? Школьная форма и сумка с учебниками через плечо?

Она отличница, староста. Взрослая девушка. Не маленькая девочка, которая любит Хэллоуин до безумия и обожает наряжаться. Или всё же пока девочка?..

Она снова подошла к зеркалу и захихикала над собственными сковывающими мыслями. Нет, она просто пятнадцатилетняя девчонка, которой и хочется, и колется надеть что-то красивое на праздник. Пусть Хэллоуин в магическом мире — для большинства просто повод наесться до отвала и выпить сливочного пива, пусть волшебники не слишком заморачиваются с костюмами, предпочитая скучные мантии.

Лили была маглорождённой. Она имела право на маленькое безумство. Тем более если безумство заключалось в том, чтобы всего лишь одеться не в школьную форму и не в свободные штаны и свитер, а в довольно облегающее платье — что в этом такого, старшекурсницы так ходили и без повода? — и завершить образ ободком с двумя маленькими фонарями Джека на пружинках. С тыковками, которые она заколдовала так, чтобы в ближайшие часов пять они корчили самые разные рожицы.

Лили предприняла новую попытку выйти из спальни, и снова не преуспела.

— Лилс, ты как заведённая. — Марлин, которая как раз заканчивала завязывать шнуровку на своих объёмных сапогах, которые, в компании с кожаной курткой и чёрными брюками, черной же помадой и щедро подведёнными тушью глазами придавали ей вид настоящей рок-фанатки — как она, в общем, и хотела, — смотрела на неё с откровенным весельем. — Или идём, или остаёмся, но если ты ещё раз выйдешь и вернёшься, я тебя запру на весь вечер.

— Я просто… — Лили замялась, поправляя ободок и едва подавляя пугливое желание его снять. — Не уверена, что это… ну…

— Что — «это»? — Ребекка, сидевшая на кровати и поправляющая заколки в изысканно заплетённых волосах, подняла голову. — Ты прекрасно выглядишь.

— Это ты сейчас меня утешаешь или правда? — Лили закусила губу. — Тебе не кажется, что это как-то… слишком? Я могу переодеться…

— Ни в коем случае! — Бекки подошла ближе. — Ты выглядишь потрясающе, Лили. Абсолютно честно.

— Точно? — Лили всё ещё сомневалась.

— Точно, — подтвердила Марлин. — Поттер сегодня точно слюной захлебнётся.

— Марлин! — прикрикнула на подругу Лили.

— Что? Я серьёзно. Ты хоть раз видела, как он на тебя смотрит? Как на… ну, не знаю… на восьмое чудо света.

Лили почувствовала, как жар приливает к щекам. Она поспешно отвернулась к зеркалу, поправляя выбившуюся прядку.

— Никто на меня никак не смотрит, — пробормотала она. — И вообще, к чёрту Поттера. Мне всё равно, как он на меня смотрит. Мы говорим о другом.

Она сама не знала, что несёт. Понимала только, что не хочет обсуждать Джеймса Поттера. И ещё больше — выбранную им в этом году манеру всячески её доставать. Чем она только заслужила эти издевательства? И почему они так её смущают?

— О чём же? — Бекки подошла и встала рядом, тоже рассматривая себя в зеркале. Она выбрала простое чёрное платье с кружевными рукавами — элегантное, сдержанное, очень в её духе. Из деталей — серебряные серёжки-полумесяцы и тончайшие шпильки, заканчивающиеся крошечными цветами. Лили искренне восхищалась умению подруги собирать сложнейшие причёски и поражалась тому, как умело она скрывала этот талант, в обычные дни всегда предпочитая что-нибудь простое.

— О том, что волшебники совершенно не умеют праздновать Хэллоуин, — фыркнула Лили. — Честное слово, мне иногда кажется, что маглы проникаются волшебством даже больше магов. Я уговорила вас нарядиться, но, честно говоря, боюсь, что мы будем единственными в зале, кто не пришёл в школьной мантии.

— Ну, — Марлин пожала плечами, — тогда мы будем самыми красивыми.

— Это не смешно, — хмыкнула Лили.

— А я и не смеюсь. Зря я, что ли, наряжалась в маглу?

— Не зря, — улыбнулась Ребекка.

В гостиной к Лили подлетела Грейс.

— Ты выглядишь как принцесса! — восхищённо воскликнула она и потянулась ладошками вверх. — А дай посмотреть на ободок, та-а-акой красивый!

Лили улыбнулась девочке и не только дала посмотреть свой, но и трансфигурировала Грейс и подошедшим вместе с ней девочкам похожие ободки, под стать их костюмам.

Все три первокурсницы нарядились. Накануне, когда им уже пора была спать, а ей заканчивать домашние задания, Лили рассказывала им про Хэллоуин, про традиции, про легенды, про то, как они с Петуньей вырезали тыквы… Про то, как за год до их поступления в Хогвартс Северус по её просьбе нарядился в пирата… Если до этого первокурсницы смотрели на неё, словно она открывала им таинства вселенной, то на этом моменте они залились весёлым смехом, а потом выпытывали подробности, не веря, что этот мрачный слизеринец был вообще когда-то способен на такое. Лили самой уже иногда начинало казаться, что то был просто прекрасный сон…

Пусть все слизеринцы хоть удавятся, но она будет рассказывать первокурсникам про магловскую культуру. Хуже им точно не будет, а может, даже и лучше — не будут хоть в эссе по магловедению писать всякие глупости вроде того, что на заводах с самолётами на самом деле работают волшебники под прикрытием и только поэтому эти железные птицы держатся в воздухе. В работах Марлин, которые та предлагала ей на проверку, Лили иногда вычитывала подобное, и каждый раз не могла решить, смеяться или ужасаться.

Бо́льшая часть людей после праздничного ужина была полностью свободна, в то время как немногочисленные приглашённые в Клуб Слизней уже спешили на его собрание. Впрочем, едва Лили вошла в зал, в душе её прочно поселились подозрения, так ли уж немногочисленны эти приглашённые: людей в зале было просто не счесть. Лили бы обязательно решила, что тут собралась вся в школа, если бы не понимала, что этот зал не смог бы вместить всю школу. Вглядевшись внимательно в лица, Лили поняла, что тут очень много приглашённых. Слизнорт на последних уроках постоянно сетовал, мол, Дамблдор все не позволяет ему организовать собрание из соображений безопасности. То ли Слизнорту было столь оскорбительно даже предположение, что его гости могут оказаться недобропорядочными, то ли политическая ситуация заботила его существенно меньше, чем перспектива не встретиться лишний раз с бывшими учениками.

Лили не совсем понимала, чего от неё ждут, подруги её пребывали в таком же недоумении, поэтому они с девочками просто заняли свободные диванчики — те самые, которые этим утром Лили так старательно трансфигурировала и зачаровывала. Они получились с характером — на подлокотниках вертелись глаза, а под матрасом образовалась вмятинка, напоминающая изогнутый в ухмылке рот. Лили хотела добавить язык из платочка, чтобы диван ещё и облизывался, но время поджимало. Так что не срослось.

Результат стоил затраченных усилий. Парящие в воздухе светильники-тыквы — не хуже, чем в Большом зале, их принесли домовики — оставалось лишь зажечь и подвесить прямо в воздухе, этим занялся Ремус. Зал, разделённый на секции, каждый по тематике: например, кладбище — диванчики там были стилизованы под открытые гробы, в которых лежали трансфигурированные куклы в человеческий рост, веки которых под воздействием чар либо слегка подрагивали, либо раз в несколько минут резко распахивались. В некоторые гробы была набросана трансфигурированная же земля, как бы с намеком, что покойник сбежал. Чтобы на диванах — а в первую очередь, это были именно они — можно было сидеть, Лили сделала прозрачную опору; будь дело в магловском мире, та точно была бы из стекла.

Также была локация, которую Лили про себя называла «замок вампира». Над ней полностью работал Ремус, и это было просто потрясающе! Колбы с алой жидкостью в резном стеллаже черного дерева — до того, как они за него взялись, там, похоже, образовали настоящие колонии пауки. Разные антикварные безделушки, блестящие — под серебро — столовые приборы. Мебель стиля поза-, если не позапозапрошлого века. Стоящие гробы…

Вообще Лили было очень сложно продумывать стилизацию зала. В конце концов, то, что для маглов было необычно, для многих волшебников являлось абсолютной нормой. Так и костюм ведьмы, как вариант, по естественным причинам отпадал почти сразу, хотя у немагов был очень популярен.

Очень приятно было видеть, что студентам явно нравится получившаяся обстановка. Её прекрасно дополняли бесчисленные столы с фигурными бокалами и тарелками с закусками.

Она успела перекинуться парой фраз с подругами, взять бокал с тыквенным соком и даже съесть пару печенек, по иронии — ведьмины пальчики, — когда над головой раздался голос.

— Милая Лили! — Услышав профессора Слизнорта совсем рядом, Лили едва не подпрыгнула от неожиданности. — Дорогая моя, вы просто чудо! Чудо, я говорю! Зал выглядит великолепно!

Профессор, сияющий, в явно дорогой мантии, праздничного в которой только и было, что тыквы-пуговки, стоял перед ней и улыбался во все тридцать два зуба.

— Профессор, — Лили поднялась, потому что сидеть, будучи осыпаемой комплиментами, было решительно невозможно. — Спасибо…

— Я не перестаю восхищаться вашим вкусом, — продолжал Слизнорт восторженно. — Этот зал… все эти украшения… — Он обвёл рукой. — Вы превзошли все мои ожидания!

— Я только помогала, — смущённо пробормотала Лили. — Мы работали вместе с Ремусом.

— С Ремусом?.. — переспросил профессор. По его лицу было видно, что он не может понять, кого она имеет в виду. — Ах да, с мистером Люпином… — Слизнорт поморщился, и улыбка его стала чуть менее искренней. — Да, конечно… Способный молодой человек. Очень… способный.

Он не сказал больше ни слова о Ремусе. Перевёл тему так естественно, словно и не было никакой заминки.

— В общем, дорогая, вы проделали огромную работу. Я просто обязан вас отблагодарить! У меня есть знакомые в одном агентстве, они занимаются организацией магических торжеств… Уверен, им нужен свежий взгляд… Я мог бы дать вам рекомендательное письмо! Вы бы там…

— Профессор, — перебила Лили, чувствуя, как краснеет. — Я польщена, правда. Но я ещё даже не решила, кем хочу стать. Мне нужно сдать СОВ, потом…

— О, с вашими-то талантами! — отмахнулся Слизнорт. — Вы, моя милая, добьётесь успеха во всём, за что бы ни взялись. Я в вас не сомневаюсь. — Он наклонился ближе и понизил голос до заговорщического шёпота. — А знаете, кто сегодня здесь будет? Молодой человек из Министерства, отличная партия, очень перспективный… Я мог бы вас познакомить…

— Профессор! — Лили уже откровенно смеялась. — Мне пятнадцать!

— Ну-ну, я не тороплю, — поднял руки Слизнорт в жесте капитуляции. — Просто имейте в виду. Такие связи никогда не бывают лишними.

Он ещё раз сжал её пальцы, одобрительно кивнул и уплыл в толпу — здороваться с другими «избранными».

Лили выдохнула. Вот это да. Слизнорт, пусть он был деканом Слизерина, а она маглорождённой гриффиндоркой, всегда относился к ней почти как к внучке. Ей было приятно, но сейчас — после его реакции на имя Ремуса — стало как-то неуютно.

«Он знает, — подумала Лили. — Знает, кто такой Ремус. И относится к нему… Ну, по крайней мере не как к внуку. Как Ремус и сказал».

Она постаралась выкинуть это из головы.

— Честно, я думала, он сейчас предложит Лили не рекомендацию в агентство, а сразу руку и сердце, годовой запас ингредиентов для зельеварения и сорок килограмм собственного жира в качестве приданого, — фыркнула Марлин. Ребекка тихо засмеялась. — И вообще, почему он нам не предложил познакомиться с этим «молодым человеком из Министерства»? Я бы, между прочим, посмотрела бы…

— Ты же ходила всего пару недель назад на свидание с Блэком? — уточнила посерьёзневшая Бекки.

— Ходила и ходила. — Марлин говорила показно равнодушно, но щёки её налились пунцовым румянцем. — Погуляли, поговорили… Ну, вернее, он поговорил, а я послушала, с этим нарциссом иначе не бывает. Я поняла, что больше никогда никуда с ним не пойду. Хочу, могу и буду смотреть на всяких интересных парней из Министерства. И раз Слизнорт не хочешь его мне показывать — найду сама.

С этими словами она поднялась и юркнула в толпу — чересчур поспешно, чтобы не выдать этим своего волнения. Ребекка и Лили понимающе улыбнулись друг другу: обе были уверены, что их подруга ещё обязательно сходит с Блэком на свидание снова.

— Ладно, я пойду тоже кое-кого поищу, — сказала она Ребекке. — Без обид?

— Без обид, — махнула рукой Ребекка и достала из перекинутой через плечо сумки книгу — какой-то научный трактат об особенностях ухода за растениями, привезёнными из Южной Америки. Лили вновь почувствовала какую-то неловкость за свою любовь к художественной литературе — вот Сев и Бекки умеют получать удовольствие от учебной, ей бы так...

— Бекки, может, хоть чуть отдохнёшь от учёбы? Развеешься?

— Лили, ты прекрасно украсила зал, но тут всё равно скука смертная. Пока Слизнорт не пристанет ко мне — я буду читать. Это всяко интереснее.

Лили понимающе кивнула и отправилась искать своего лучшего друга. Задача эта вскоре стала казаться ей непосильной. Она обошла уже ползала, перездоровалась с половиной присутствующих, ещё дважды поговорила с профессором Слизнортом и получила от него ещё два предложения о рекомендации, одно — в модельное агентство «Ведьмополитена», другое — в жёны какому-то турецкому хану. От обоих отказалась, про себя задумавшись, чем обусловлена подобная щедрость профессора и невольно — насколько он в своём уме.

Лили остановилась у сложенных в пирамиду тыкв, забавно переглядывающихся и ворчащих на своих «соседей сверху», и стала вглядываться в толпу, хотя прекрасно понимала, что зря надеется увидеть друга в скоплении народа. Но он должен тут быть, не мог профессор его не пригласить, не мог же?..

— Эванс?

Резко обернувшись на оклик, Лили замерла. В полушаге от неё стоял Джеймс Поттер, неясно когда подобравшийся настолько близко. Что не могло не показаться ей подозрительным, сейчас он был один. Питера, насколько знала Лили, не приглашали. Ремуса — что грустно, если учесть, что он зал украшал, — тоже… А Блэк… Почему Блэка не было, Лили не могла и предположить, а порадоваться этому — вполне. Меньше Мародёров — меньше проблем.

Глаза Поттера подозрительно блестели, он улыбнулся ей — сперва робко, а потом — той самой открытой, мальчишеской, обезоруживающей улыбкой, от которой у Лили обычно поджимались губы.

Сегодня они почему-то не поджались.

— Эванс, — начал Поттер почему-то шёпотом — проникновенным, таким, которым можно было бы говорить искренне и от всей души. Таким, каким можно было бы сказать что-то важное, что-то, что зрело давно. — Ты сегодня… ты выглядишь невероятно.

Комплимент повис в воздухе. Лили почувствовала, как к щекам приливает жар и сердце начинает биться чаще, чем ему следовало бы. «Это просто платье, — одёрнула она себя. — И туфли. И причёска. И вообще, какое тебе дело? Поттер делает комплименты всем… Ну, не всем… Никому… В любом случае это его способ поиздеваться».

Прежде чем Лили нашлась что ответить, Поттер заговорил вновь:

— Эванс, может, потанцуем?.. — Он чуть запнулся. — Ну, потом? Наверняка же музыку…

— Поттер, я пришла не танцевать, — перебила Лили. Она хотела бы думать, что это прозвучало не испуганно, но не привыкла самообманываться. Сердце колотилось где-то в горле, это определённо мешало говорить ровно, но проглотить потерявшийся орган не удавалось.

«Поттер просто шутит над тобой, просто издевается, просто хочет тебя опозорить. Прямо как на матче. Завести на танцпол — если это вообще можно так назвать, — а потом подставить подножку. Или придумать что-нибудь более изощрённое…»

В любом случае думать об этом сейчас не стоило, у неё было важное дело.

— Поттер, я очень занята, мне нужно найти кое-кого.

— Кого? — Лицо Поттера стало обеспокоенным, словно он действительно был готов помочь ей в её поисках.

— Не твоё дело, — огрызнулась она, прекрасно представляя, что будет, если она всё же ответит.

— Что не так, Эванс? — В голос сокурсника просочились почти обиженные нотки. — Я же просто спросил.

— Я ищу Северуса, — раздражённо выдохнула Лили. Ей просто хотелось, чтобы он отстал. Время поджимало. — Ты его не видел?

Призрак улыбки на лице Поттера безвозвратно испарился.

— Нет, — сказал он сухо. — И, честно говоря, не хочу видеть.

Лили посмотрела ему в лицо. Что-то в нём было не так. Что-то в нём было искренним.

И пусть Поттер казался почему-то сегодня чуть менее невыносимым, чем обычно, удивление Лили этому факту не шло ни в какое сравнение с тем, как она поражалась собственным на него реакциям. Щеки жгло до сих пор.

Что изменилось с того матча по квиддичу, когда ей было совершенно плевать на его выкрутасы? Он сказал ей, что спас Сева? Поттер стал не таким крикливым, как обычно?

Почему три простых слова «ты выглядишь невероятно» от него — от Поттера, черт возьми! — способны так её взволновать?

Лили постаралась выкинуть из головы странные мысли.

— А я хочу, — ответила она на последнюю реплику Поттера и резко развернулась, направляясь в совершенно другую часть переполненного зала. Ремус, наверное, уже ждал.

Северус обнаружился в самом углу сектора зала, стилизованном под кладбище. Гробы, статуи-скелеты, замершие в самых разных позах, проекции призраков, лица которым она делала основываясь на портретах из учебника по истории магии — настоящие были бы лучше, но позировать весь вечер они бы не согласились ни за что в своей… загробной жизни?

Странная мысль пришла в голову: Сев казался здесь почти своим. Слишком потерянный. Слишком чужой для людей смеющихся, заводящих новые полезные знакомства, болтающих без умолку.

Лили мысленно обрадовалась, что друг сегодня пребывал в гордом одиночестве, хотя раньше этот факт обычно её расстраивал. В процессе поисков она успела пересечься с его сокурсниками — по крайней мере, встречу это можно было назвать какой угодно, но точно не приятной. Хотя именно Розье подсказал ей, где искать друга.

Выглядел Сев ещё хуже, чем когда она видела его в последний раз — вчера, кажется… Друг, казалось, скинул с того момента килограмма два. Лили даже не стала спрашивать, когда он в последний раз ел: ясно было, что очень давно.

Тяжко вздохнув, она, подойдя, молча сунула ему снятый с ближайшего стола с закусками бутерброд.

Северус чуть повременил, но затем всё же принял подношение. В три укуса заглотил бутерброд, не жуя, и вернулся в прежнюю позу — подпёр рукой подбородок и стал скучающе оглядывать зал, явно гадая, что он вообще тут забыл.

Лили осторожно опустилась рядом с ним, он чуть отсел.

— Всё в порядке? — спросила она.

— Угум, — хмуро кивнул друг. — Устал просто.

— От чего?

— От всего. Прилечь хочу.

— Куда?

— Да хоть прям сюда, — Северус указал большим пальцем на днище гроба-дивана, на котором они сидели. Получилось как-то двусмысленно.

Лили смотрела на него с минуту.

— Сев, не шути так, пожалуйста.

Он чуть посмотрел на неё молча, словно обдумывая ответ, но в итоге так и не сказал ничего на этот счёт. Даже не кивнул.

— Ты что-то хотела?

— Да, — Лили заставила себя сосредоточиться на деле. — Поговорить с тобой.

— Что ж, с этим мы справляемся и сейчас.

— Не так. — Заметив, что Северус смотрит на неё выжидательно, Лили пояснила: — Наедине.

У неё не было других идей, как заманить его к Ремусу, а сам он ни за что бы не пошёл.

Что-то в его бесстрастном лице на мгновение дрогнуло, словно он её предложения испугался. Лили решила, что ей померещилось, что это свечи так сыграли на его лице или ей так привиделось из-за волшебного тумана, который кто-то тут наколдовал, — наверное, сам профессор Слизнорт, когда совершенствовал их с Ремусом работу.

— О чём?

— Обо всём. — Лили почему-то стало очень сложно смотреть ему в глаза. Она понимала, что Северусу нужно поговорить с Ремусом, что так будет лучше, но от этого врать было не легче. — Ну… О том, как мы устали ссориться. О том, что… Сев, я скучаю. Просто хочу поболтать с тобой о ерунде. Как раньше.

— Зачем наедине? — Сев был самой подозрительностью, и Лили, кажется, даже начинала понимать, почему он такой. Иногда его опасения были оправданны… Как сейчас, например.

— Тут… шумно. Слишком много народу. Ты ведь согласен?

Он просто не мог с таким не согласиться, и Лили это знала.

— Допустим.

— Тогда подождёшь меня десять минут в кабинете заклинаний? — Лили поняла, что сказала это на пару тонов выше необходимого, только когда договорила. Он точно её раскусит!

— Зачем мне ждать тебя десять минут? — Естественно, он колебался. — Лили, что ты…

— Да мне нужно отпроситься у профессора Слизнорта и подруг… — принялась она придумывать отговорки.

— Я могу тебя подождать тут.

— Подожди там.

Северус смотрел на неё долго. Так долго, что Лили уже думала, что у неё на щеке, куда он смотрел — она его взгляд чувствовала, — образуется дыра.

— Ладно, — шумно выдохнул он наконец. — Но ты странная. Впрочем, я должен был давно к этому привыкнуть.

Северус поднялся и подал ей руку. Лили приняла помощь, хотя всё ещё не могла смотреть ему в глаза.

— Только не опаздывай, — попросил он.

Каждая ложь — даже во благо — стоила Лили куска души. Каждая ложь Севу — лучшему другу — двух кусков. Враньё высасывало душу не хуже, наверное, чем это делали дементоры. Оставляло после себя чёрные дыры, заделать которые потом если и выходило, то не всегда и не полностью.

— Не опоздаю, — соврала она, поднимая глаза.

Затем взгляд её упал на их сцепленные руки.

Северус, казалось, тоже заметил тот факт, что почему-то её так и не отпустил. Он тут же выпустил её ладонь. Лицо его при этом перекосилось от отвращения так, словно он только что держал флоббер-червя, а не её пальцы в своих.

Ничего не объясняя, Северус резко развернулся и зашагал по направлению к выходу из зала.

Лили чуть постояла, рассматривая собственную ладонь и пытаясь понять, что же в ней такого отвратительного. Да, веснушки, но они были у неё везде. Да, пальцы какие-то костлявые, но в целом… Ногти, по крайней мере, были подстрижены и грязи под ними не наблюдалось, как и чернильных пятен на коже. Списав всё на странности друга и его нелюбовь к физическому контакту, Лили с ужасом вернулась к действительно важным мыслям.

Она. Это. Сделала. Соврала другу. Отправила его туда, куда бы он добровольно не пошёл. Лили старалась заставить себя думать о хорошем, но внутренний голос упрямо твердил о том, что она совершила ошибку. Чтобы его заглушить, Лили стала пробиваться через толпу к подругам — или, может, только к Ребекке, если Марлин так и не вернулась. К безопасным разговорам, туда, где она, возможно, сумеет дождаться последствий своих поступков, не сойдя с ума.

С того самого утра, когда Ремус проснулся в Визжащей хижине и узнал, что чуть не убил Северуса Снейпа, мир для него раскололся на «до» и «после».

«До» были друзья, которые ради него стали анимагами. «До» были шутки, приключения, ночные вылазки, в которых он изредка, но всё же участвовал. «До» была надежда, что он может быть нормальным, хотя бы с ними.

«После» была тошнота, которая подкатывала к горлу каждый раз, когда он смотрел на Снейпа. «После» были слёзы, которые он давил в подушку по ночам, потому что не мог простить. Не мог забыть. Не мог понять, как Сириус — друг, брат почти — мог так поступить.

Он старался не пересекаться с друзьями, в спальню приходил, когда они уже спали, задержался на последнем дежурстве до самого утра, а в гостиной забивался в дальний угол и делал вид, что читает. Джеймс и Питер несколько раз пытались его разговорить, но диалоги с ними быстро сводились на нет.

Сириус не подходил вовсе. Он смотрел издалека, с болью и виной, но Ремус делал вид, что не замечает.

На уроках Ремус сидел за последней партой. Один. Это было так непривычно, что даже учителя, замечая это, запинались на полуслове и удивлённо смотрели в конец класса.

Джеймс и Сириус сидели впереди, но между ними теперь был невидимый, но осязаемый забор. Они не переглядывались, не перебрасывались шутками, не пихали друг друга локтями. Питер и вовсе остался один, и теперь вечно ёрзал на месте — с любопытством смотрели и на него.

Ремус чувствовал на себе взгляды. Сокурсники косились, шептались. Все уже знали — не о том, что случилось в хижине, конечно, а о том, что Мародёры рассорились. Ремусу было всё равно на сплетников.

Он не злился на Питера и Джеймса. Питер был ни при чём. А Джеймс… Джеймс полез за Снейпом, рисковал собой, спас его… Ремус был ему благодарен — так сильно, что словами не передать.

А вот на Сириуса… На Сириуса он злился. И не мог ничего с собой поделать.

«Это была шутка, — сказал ему Сириус, когда впервые встретился с ним после того полнолуния. — Я не думал, что он пойдёт. Как можно было вообще так подумать?!»

Ремус смотрел на него и не узнавал. А как можно было так не думать? Как можно было не знать, что Снейп — упрямый, гордый, безумный Снейп — пойдёт куда угодно, лишь бы не показаться трусом? Как можно вообще кому-то рассказывать про его убежище?

Ситуацию ухудшило пришедшее Сириусу письмо от родителей — очередной громовещатель Вальбурги Блэк. Сова прилетела прямо в спальню, Сириус не успел письмо уничтожить. В итоге они чуть не оглохли. Но больно было отнюдь не из-за грозящих лопнуть барабанных перепонок, а из-за оглашаемых письмом слов. Вальбургу Блэк администрация известила, что её сын едва не стал причиной гибели студента — Северуса Снейпа, и та страшная женщина, вероятно впервые в жизни, пришла от поступка своего старшего сына в восторг — это ж надо, почти избавил мир от полукровки, встает мальчик на «верный» путь!

Ремус знал — видел, что от этих слов Бродяге вдвойне тошно, но всё же отвратительные мысли, ничем не обоснованные и вообще лживые, никак не уходили из головы: своим ужасным поступком Сириус добился родительской похвалы. А Ремус, как никто другой, знал, насколько Бродяга на самом деле жаждал их признания, пусть и отказывался думать, что произошедшее со Снейпом как-то с этим желанием связано.

Ремус не ненавидел Сириуса — он не сумеет, наверное, возненавидеть никого из своих друзей никогда. Но Ремус не мог смотреть на него без боли. И боялся. Боялся, что однажды проснётся и узнает, что убил кого-то из-за очередной «шутки».

Снейп вошел на десять минут позже, чем обещала Лили, — десять минут, за которые Ремус уже успел сойти с ума от волнения. Сокурсник проскользнул в кабинет, не поднимая головы, наложил на дверь какие-то путаные чары — Ремус не сумел их разобрать и невольно задумался, как много этот его сокурсник знает и умеет. И о том, что заставило того всё это выучить.

Покончив со своим занятием, Снейп обернулся лицом к кабинету и облокотился спиной на запертую дверь, откинув голову назад и вообще заметно расслабившись, даже глаза прикрыл. Выглядел он измотанным и уставшим. Не понимая, почему сокурсник так себя ведёт при нём, Ремус чуть склонил голову набок.

Снейп каким-то неведомым образом то ли почувствовал это, то ли услышал. Он резко распахнул глаза и встретил взгляд Ремуса, стоящего у окна. И тут Ремус понял, что Снейп и не подозревал, кого встретит в этом кабинете, и, похоже, вовсе не ожидал здесь кого-нибудь встретить. Ремус в жизни не видел Снейпа таким и хотел удавиться от мысли, что ужас в его глазах — его, Ремуса Люпина, и только его заслуга. Снейп потерял всю свою расслабленность в одно мгновение, принял дуэльную стойку, а потом, явно нехотя, всё же опустил палочку. Ремус даже в сумраке кабинета отметил, что рука его дрожала.

Мордред, почему тот оборотень, что укусил его в детстве, не мог просто сразу перегрызть ему горло? Всем бы было лучше…

— Эванс, — выругался Снейп, и в этом имени было столько яда, что даже воздух в кабинете после его произнесения должен был стать ядовитым. Но Ремус услышал за этим и другое — такое жгучее разочарование, что у него заныло в груди… Впрочем, он не успел этого прочувствовать полностью: Снейп взорвался волной желчи: новые слова полились из него — настолько грязные, насколько это вообще было возможно. Слова, являвшие собой смесь магловских и магических культур. Ну или совершенной бескультурщины.

Ремус не знал, что делать. Он уже почти успел обрадоваться, что Снейп согласился с ним поговорить, но, судя по всему, нет. Сдавливающий грудь стыд перед этим человеком, которого от одного его вида, Мордред, трясёт, тот факт, что сам он дрожит не меньше — от озноба, от прохлады вечера, а вовсе не от мучающего его уже почти две недели осознания, что он — чудом не состоявшийся убийца, что он мог лишить жизни этого парня и лишь по воле случая этого не сделал… К горлу подкатывала тошнота.

— Какого чёрта, Люпин? — рыкнул Снейп, сцепив руки на груди. Похоже, он тоже заметил своё состояние и постарался его скрыть. Кончик его палочки оказался направлен прямо в лицо владельца, и с него то и дело слетали искры, выдавая состояние Снейпа. — Что ты тут делаешь?!

— Я… — Ремус не знал, как отвечать. — Лили…

— Лили, — повторил Снейп, не дав ему закончить фразу, которая не успела сложиться даже в голове. — Ну конечно, Лили. Моя лучшая подруга, решившая, что лучше знает, что мне делать.

Он говорил ровно, до неестественности, но в голосе, в каждом слове было столько затаённой горечи, что Ремусу стало ещё хуже.

— Я… — Он сглотнул, собирая все силы, чтобы наконец начать говорить: — Я хотел…

Снейп вновь не дал ему договорить.

— Ты хотел! — выкрикнул он. Его палочка взорвалась снопом ярко красных искр, прошедших в дюйме от лица Снейпа, но он их даже не заметил. Снейп вообще сейчас стал казаться Ремусу совершенно безумным. — Ты всегда что-то хочешь! Ты хотел учиться в Хогвартсе — и Дамблдор разрешил! Ты хотел, чтобы твоя тайна осталась тайной, — и я теперь вынужден молчать, потому что иначе меня вышвырнут! Ты хотел поговорить — и вот я здесь, у тебя на блюдечке!

Снейп осёкся, шумно втянул носом воздух и вновь заговорил. Ремус ждал новых криков — новых слов, впивающихся прямо в душу и выворачивающих её наизнанку, но сокурсник удивил.

— А чего хочу я?.. — прошелестел он едва слышно, подняв глаза к потолку, словно принося молитву богам, потом усмехнулся. — Впрочем, это неважно.

— Это важно, — тихо сказал Ремус. Он не знал зачем, просто показалось, что необходимо это донести. Питер много раз говорил про себя похожие вещи, и Ремус уже инстинктивно начинал переубеждать в таком людей… Хотя одно дело — робкий, добрый Питер, и совсем другое — Снейп.

— О, конечно! — Снейп рассмеялся — истерически, надрывно. — Ты такой хороший, такой правильный! Ты переживаешь! Ты чувствуешь себя виноватым! Но это ничего не меняет, Люпин! Ничего!

Снейп приблизился — в пару шагов преодолел разделявшее их расстояние, и Ремус невольно отшатнулся. Подоконник уперся чуть выше колен, и он едва на него не сел.

Почему-то казалось, что Снейп убьёт его прямо сейчас. В его глазах не осталось ничего человеческого, там только горел безумный огонь и плескалась жажда крови. Его, Ремуса, крови.

— Северус…

Ремус надеялся обращением по имени смягчить сокурсника. Мерлин, как же он ошибся! Снейп рассвирепел, кажется, даже сильнее, чем если бы он назвал его «Нюнчиком», как не называл никогда.

— Не смей! — рявкнул он. — Не смей называть меня так! Ты чуть меня не убил!

Снейп впился своими паучьими пальцами в воротник его рубашки, но когда его рука только отделилась от креста на груди, Ремус был уверен, что он целится в шею.

— Прости… — Ремус уже не знал почему — за что извиняется. За то, за что планировал, мечтал извиниться? За то, что «посмел» фамильярничать? Или просто этим словом он сейчас выпрашивал милосердия у слетевшего с катушек слизеринца? — Я знаю, Снейп… Знаю, что… что… что чуть не убил…

— Жалко, что не убил, да? — оскалился Снейп. — Сделал бы всем одолжение! Дамблдору не пришлось бы меня шантажировать! Блэку не пришлось бы краснеть за свою гениальную шутку! — Он звонко цокнул языком. — И вправду, ужасное упущение. Непорядок, ручной оборотень. Не оправдываешь возложенных на тебя ожиданий.

Каждое слово ощущалось вонзаемым в живот, под ребра, в сердце кинжалом. Ремус впервые в жизни понимал в полной мере, за что Снейпа можно ненавидеть так люто, как делали это Сириус и Джеймс. Этот человек правда был жестоким.

— Не… не говори так, — взмолился Ремус не своим голосом. — Я ненавижу себя за то, что сделал… Я не хотел… Я ничего, ничего не помню…

— Ничего не помнишь? — Снейп вскинул бровь, но это был не жест удивления. Ремус был уверен, что тот все понимает, что издевается, нарочно бьёт по больному. — Ты везунчик, Люпин. Ты никогда не вспомнишь ту ночь. Не будешь видеть в кошмарах звериные глаза, обладатель которых жаждет — да, Люпин, именно так — твоей смерти. Не будешь вспоминать клыки и когти в считаных дюймах от твоего лица…

Ремус похолодел от ужаса. И всё же он был решительно не согласен со Снейпом. Может, он и не обречён до смерти вспоминать монстра, зато точно вечно будет страдать от воспоминаний о том, как проснулся со странным солёным привкусом на языке, на залитом чьей-то кровью полу развороченной хижины, как в углу обнаружил волшебную палочку… Ремуса рвало, он рыдал, кричал во всё горло извинения, словно они могли достичь неведомого человека, которого, как он думал, убил; он измучил себя мыслями о том, что придут авроры, как его отправят к дементорам, и он ещё вечность будет проживать раз за разом, в голове прокручивать этот миг — миг, когда он стал монстром. Да, потом пришла Помфри и напоила его успокоительным, объяснила всё, но это не очистило ему память. Не спасло от кошмаров, в которых он в волчьем обличии носился по до боли знакомому помещению за живым — пока живым — человеком. И в которых потом всё же догнал.

Снейп молча смотрел на него несколько долгих секунд, словно взяв передышку, растягивая своё мрачное удовольствие. Потом заговорил снова, и каждое слово вышибало у Ремуса из лёгких воздух.

— Мне плевать на твои страдания, — сказал он явно искренне. — Мне плевать, как ты себя ненавидишь.

Снейп вдруг вновь замолчал, словно ощупывая глазами его лицо, по которому — Ремус не хотел этого, но знал, что это так, — текли слёзы. Брезгливо поморщившись, Снейп наконец отпустил его.

— Чего ты ждал от этого разговора, Люпин, я не понимаю? — спросил он, сделав шаг назад.

Не этого. Не того, что его убьют одними словами.

— Я… — вновь попытался заговорить Ремус. — Я… я… Мне жаль… Очень жаль…

— О, как трогательно! — Снейп не проникся его словами. — Бедный маленький оборотень страдает от чувства вины. Может, мне пожалеть тебя, Люпин? Может, я должен сказать, что всё в порядке, что я не держу зла, что ты классный парень, несмотря на свою маленькую проблемку с луной?

— Перестань, — взмолился Ремус хриплым шёпотом. Он был уже на грани. — Пожалуйста…

— А что? — Снейп вновь скрестил руки на груди, выражение его лица выдавало злорадство. Он чувствовал, что делает с Ремусом, и, похоже, был этим доволен. Только подозрительно подрагивали уголки губ Снейпа. — Ты же этого хочешь, правда? Чтобы я тебя простил. Чтобы мы стали друзьями. — Он шумно фыркнул от абсурдности собственных слов. — Чтобы ты мог спокойно смотреть на меня в коридоре, на уроках и не чувствовать себя виноватым… Так вот — не дождёшься! Ты чуть меня не убил! — крикнул он снова, хотя последние фразы говорил почти спокойно. — И если ты думаешь, что я забуду это, потому что Дамблдор так велел, — ты идиот!

Ремус ожидал продолжения этой агонии — агонии, которую он, оборотень, монстр, чудовище, точно заслужил. Но Снейп внезапно сжалился, или скорее ему этот разговор надоел.

Он резко отвернулся от Ремуса и зашагал к выходу из кабинета. Подошёл к двери, взмахнул палочкой, снимая заклинание.

— Если мы ещё раз столкнёмся в полнолуние, — бросил Снейп через плечо, — я не буду сдерживаться. Убью. Я не повторяю ошибок дважды, поверь. И плевать мне на Дамблдора. Плевать на школу. Плевать на всё. Имей в виду. И, ради Мерлина, держись от меня и в другое время подальше, Люпин.

Дверь за ним захлопнулась, и Ремус остался один. Он сполз по стене на пол, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Слёзы жгли щёки. Его трясло. И больше всего на свете он хотел исчезнуть.

Все слова этого человека — слова злые и жестокие — были правильными. Они въелись под кожу и жгли, жгли, жгли… И будут жечь ещё долго. Если не всегда.

Жизнь Северуса с каждым днём становилась всё интереснее, хотя он всё детство и убеждал себя мелочно, в порыве отчаянной, отвратительной жалости к самому себе, что интереснее уже некуда. Как тогда были скучны его мерки, прямо смех берёт!

Когда его наконец выпустили из больничного крыла, Северус тут же получил предписание на отработки. Каждый вечер с шести до девяти драить замок под присмотром Прингла — за нарушение комендантского часа. За побег из замка после отбоя. За то, что вообще посмел выжить там, где его пытались убить.

Иногда Северусу действительно нравилось представлять, наверное, не такую уж сюрреалистичную картину: Мародёров, в кабинете директора обсуждающих и дорабатывающих совместными усилиями план покушения на его жизнь. Он был ироничен до крайности, и, наверное, только это до сих пор помогало ему не свихнуться.

Декан, сообщающий ему о наказании, выглядел до смешного неуверенным.

— Вы нарушили правила, Северус, — говорил он, а его голос дрожал, как осиновый лист на ветру. — Дважды. Вы покинули замок после отбоя и сбежали из больничного крыла, не закончив лечение.

Упоминание второго его проступка вызвало новую жгучую волну стыда, и Северус даже не стал спорить. Только спросил:

— А те, кто меня туда заманил?

Слизнорт нервно помял скрещённые на его непомерном животе пальцы.

— Мистер Блэк и мистер Поттер также отбывают наказание, — всё же ответил он. — В другом месте.

Северус тогда даже не стал спрашивать в каком. Ему было плевать. Он знал одно: Дамблдор наказал их, но так, чтобы никто не пострадал по-настоящему. Люпин — любимчик, его не тронули. Он же «не виновен». Поттер — любимчик, его отработки наверняка заключаются в том, чтобы пересаживать цветочки в теплицах. Или вообще отрабатывать квиддичные приёмы на поле. Надо же выводить Гриффиндор на первое место в противостоянии факультетов! А пристрастия директора ни для кого не были тайной. Блэк — не любимчик, но тоже гриффиндорец и отпрыск древнего рода, пусть представители этого самого рода этим фактом справедливо возмущается, даже если его накажут, это будет формальность.

А он, Северус, слизеринец, полукровка без роду без племени, так и будет таскаться вечерами с Принглом, выслушивать его старческое брюзжание и угрозы, выполнять работу домовиков. А потом возвращаться в гостиную, где его будут обливать ведрами всеобщего презрения. И плевать, что на отработки к завхозу попадал не только он — да даже его сокурсники каждую субботу занимались тем же. Он же, Мордред, полукровка, это всё меняет!

Ненависть к Дамблдору — да и к Блэку, Поттеру, отцу, Розье и Люпину — пульсировала где-то под рёбрами, ровно и глухо, как второй сердечный ритм. Северус научился с ней жить. Как со шрамами на руках. Как с воспоминаниями о той ночи.

Отпуская его из школьного госпиталя, Помфри отказалась давать ему зелье сна без сновидений, сказав, что «проблему нужно пережить и осмыслить, а не спрятаться от неё», и напомнив, что такие составы быстро вызывают сильнейшее привыкание. Северус не был бы зельеваром, если не сварил бы себе зелье сна без сновидений сам. Официально он им и не был, но зелье — так же неофициально — сварил. И бо́льшую часть недели высыпался. А потом зелье закончилось.

Кошмары, слава Салазару, были странными: мутными, как стаканы в Паучьем тупике, и мерзкими, как сидр, в эти самые стаканы наливаемый. И так же, как в пристрастии отца к алкоголю, Северус в них ничего не понимал. Они были неясными и расплывчатыми, оставляли с тяжестью в голове наутро, но это всяко лучше, чем с безумно колотящимся от страха сердцем.

Когда он увидел в этом чертовом классе Люпина, пульс у него, наверное, подскочил до отметки в триста, и в крови вскипело не такое уж редкое для него в последние дни желание убивать. Он даже не знал кого: Люпина, Лили или вообще обоих.

Предательница с идеалистическими замашками, выбить бы из её головы всю эту дурь!

Жалко, Лили не была парнем. Будь это иначе, он и вправду мог бы просто дать ей за такую чудовищную подставу в нос, и дело с концом. Впрочем, жаль далеко не только по этой причине — жизнь была бы много проще.

Вообще жизнь не показывала ему ничего нового. Она всегда просто констатировала с хладнокровием аналитика очевидное: Ремус Люпин был слишком «жертвой обстоятельств», чтобы его за что-либо наказали. Эйлин Принц слишком любила своего мужа, чтобы понять, какой тот урод. Лили Эванс была слишком озабоченной дурой, чтобы видеть за рамками своих понятий о мировой справедливости. Северус Снейп был слишком никем, чтобы его чувства хоть что-то значили. Так чему удивляться?

Северус обнаружил подругу в компании гриффиндорских куриц — Маккиннон и Оакби. На самом деле те были не такими уж идиотками — хорошо, что Лили не якшалась с другими своими соседками, — но это не мешало Северусу плохо к ним относиться.

Лили сегодня была одета в платье цвета спелой тыквы, и Северус мог бы позволить себе на мгновение — всего на мгновение — задуматься о том, что этот оттенок ей идёт, что подчёркивает глаза и волосы… Мог бы, если бы не был так зол.

— Вставай, Лили! — резко бросил он подруге, подлетая к дивану, на котором она сидела с сокурсницами, наплевав на их присутствие.

Лили, до того не совсем осмысленным взглядом смотревшая куда-то в пол, вздрогнула и подняла на него глаза. Не успела она и рта раскрыть, как вскинулась разъярённой кошкой Маккиннон.

— Чего тебе надо, Ню… Снейп? Отвали, не порть вечер!

— Лили, если ты не встанешь сама, я тебя потащу, — зашипел Северус, игнорируя гриффиндорку.

— Мы никуда её с тобой не отпустим! Слизеринец!

Северус шумно выдохнул. Нет, всё таки Лили якшалась с дурами. Он на всякий случай убрал пальцы с палочки, а то мысль проклясть лезущую не в своё дело сокурсницу становилось всё навязчивее.

— Мне кажется, я не спрашивал твоего разрешения, Маккиннон. — Северус был сама любезность, хотя всё ещё не смотрел в глаза невольной собеседнице. — Иди ты.

Эта идиотка его не поняла — когда Лили наконец встала, Маккиннон схватила её за руку, стремясь удержать. Северус не был намерен играть в перетягивание каната, а потому просто дал Маккинон более конкретные указания, куда ей со своими принципами следует отправиться. Та так и не поняла, но, слава Мерлину, подключилась более сообразительная Оакби, и ей удалось отцепить гриффиндорскую охотницу от своей добычи, в роли коей сегодня выступал не квоффл, а его подруга.

Северус почти летел по коридору, ловя краем уха едва слышный за стуком каблуков его ботинок тихий звук торопливых шагов Лили и не оборачиваясь к ней. Он чувствовал себя идиотом. Вызвал её на тет-а-тет всего минуту назад, а сейчас почему-то больше всего захотел сбежать.

Он. Не. Трус. Доказал это Блэку, так докажи себе! Тем более чего тут бояться?

Взяв себя в руки, Северус остановился у приоткрытой двери кабинета, заставил себя принять нейтральное выражение лица, сыграть равнодушие. И только тогда повернулся. Лили, подбежав, посмотрела на него слегка испуганно. Почему-то захотелось извиниться, хотя он точно не был ни в чём виноват.

Приоткрыв дверь и чуть мотнув головой, Северус пропустил её в кабинет. Шагнул внутрь сам, закрыл дверь и, не став себя утруждать запирающими и сложными заглушающими, просто поднял купол Муфлиатто.

— Сев… — начала Лили.

— Ты меня обманула. — Северус понимал, что если кому из них и обвинять другого во лжи, то точно не ему. Знал, но ничего не мог с собой поделать. — Ты заманила меня в ловушку.

— Сев, я просто хотела, чтобы вы поговорили…

Хотела. Ну конечно. Мало ли кто чего хочет…

— Мы поговорили, Лили! Он извинился. Я сказал, что мне нет до его извинений дела. Ты довольна?

Судя по её лицу, последнее, что она сейчас чувствовала, — удовлетворение. Северус уставился в стену.

— Как же я хочу, чтобы все от меня отстали… — прошипел он. — Включая тебя.

Лили вздрогнула.

— Включая меня? — переспросила она.

— Да! — Северус рубанул рукой воздух. — Ты вечно лезешь, куда тебя не просят! Ты вечно хочешь, чтобы все мирились. Чтобы все были друзьями. Чтобы не было ссор, обид, ненависти. Но мир устроен иначе, Лили!

— Но, Сев, вам нужно было поговорить! Ты мучаешься, Ремус мучается, вы оба страдаете, а я…

— Из-за Петуньи ты тоже мучаешься, но, насколько мне известно, поговорить с ней начистоту не спешишь.

Северус выплюнул это на эмоциях. Ударил по больному. И тут же пожалел. Глаза Лили наполнились слезами.

Но он уже не мог остановиться.

— Лили, переставай играть в миротворца. У тебя это плохо получается. Знаешь, в чём твоя проблема? Ты слишком веришь в людей. Думаешь, что в каждом есть что-то хорошее. Даже во мне. Особенно во мне.

— Это не проблема… — слабо возразила она.

— Проблема, — отрезал Северус. — Потому что однажды ты ошибёшься. И эта ошибка может тебя убить. — Он шумно выдохнул. — Я не хочу, чтобы ты за меня переживала. Не хочу, чтобы ты пыталась меня «спасать». Не лезь в мои дела! Поняла?

Лили побледнела. Северус ждал, что она кивнёт, но она упрямо смотрела ему в глаза, вздёрнув подбородок. И только дрожали губы. И слёзы оставляли мокрые дорожки на щеках.

Отвратительное что-то в груди бесновалось. Барабанило в возмущении по рёбрам, обещая истолочь их в труху, рвалось наружу. К ней.

Чтобы стереть эти мокрые капли с её щёк, чтобы обнять, чтобы согреть и утешить…

Северус разучился обнимать — делал это лишь с мамой, и то в исключительных случаях, а утешать и вытирать слёзы и вовсе никогда не умел. Мать ему в детстве не позволяла, а когда он иногда пересекался с плачущей Лили, ещё до Хогвартса, только и мог, что обещать превратить обидевшую её Петунью в жабу, летучую мышь или ещё какую неприятную представительницу фауны.

«Довел — и думает об утешении! Какой же ты лицемер, Северус! — издевался внутренний голос. — Даже Тобиас до такого не опускался. Решил делать больно — так делай до конца. А уж если решишь стать мягким и тонкокожим… Что ж, поглядим, сколько в таком случае протянешь».

— Не плачь, — попросил Северус уже тише, абстрагируясь от странного, тянущего ощущения где-то в районе солнечного сплетения. — Просто… оставь меня в покое. Хотя бы на время.

— Сев, я не… — рвано вздохнув — звук этот прошил Северуса насквозь, — заговорила Лили, — не хотела…

— Ты хотела как лучше. — Он усмехнулся. Злость, сдавшая было позиции под напором глупых эмоций, вернулась в строй. — Всегда хочешь как лучше. Знаешь, что говорят про дорогу, вымощенную благими намерениями?

Она молчала.

— Она ведёт в ад, Лили. Прямиком.

Северус развернулся и практически выбежал из кабинета. И всё же на пороге ему, как нож, прилетело в спину:

— Прости, Сев, прости!..

Оно звенело в ушах ещё долго, а в темноте за веками четко проглядывались очертания двух залитых слезами — по его вине — лиц, пока Северус бежал, вслепую бежал в подземелья, в относительную безопасность спальни и кровати, пока ворочался, уткнувшись носом в подушку, пока стучал по своей дурной голове кулаками в тщетной надежде выбить из неё болезненные воспоминания.

Зачем он только пошёл к Лили после разговора с Люпином?

«Хотел высказаться — высказался! Доволен, придурок?»

Нет.

В этот момент он, наверное, впервые в жизни завидовал своим сокурсникам не из-за состояния их семей, а из-за их характеров. Как бы он хотел оставаться столь же равнодушным — более того, даже получать удовольствие, — видя чужие страдания. Слабак.

Всё же принявший Северуса в свои объятия сон не принёс ни ужаса, ни облегчения. Ему снилось, что он идёт в больничное крыло за зельем сна без сновидений, что было довольно иронично.

Мадам Помфри — вернее, её копия из сна — встретила его на пороге стандартным для медика замечанием:

— У вас температура, мистер Снейп. И пульс как у испуганного кролика. — Она прищурилась, всматриваясь в его лицо. — И вы плакали.

— Я не плакал. — Северус не собирался признавать своей способности на это даже во сне. — У меня просто аллергия на оборотней.

— Аллергия на оборотней? — Помфри во сне склонила голову набок. — Интересный диагноз. И какие симптомы?

— Сопли, слёзы, желание убить кого-нибудь.

— Обычное дело, — понимающе кивнула целительница. — Особенно после встречи с мистером Люпином. Он приходил сюда недавно — с похожими симптомами. Правда, без желания убивать — с желанием умереть.

Северус проснулся отчего-то в холодном поту и долго лежал, глядя в темноту балдахина, слушая дружное сопение сокурсников в это первое ноябрьское утро, и в который раз поражался, какое у судьбы странное чувство юмора. Даже его подсознание было против него, вопило ему, что он моральный урод — весь в папашу! Как будто он не знал об этом сам! Словно не понимал, что он в этом мире лишняя, никому не нужная, даже не так — всем мешающая, — деталь.

Северус был осведомлён об этом прекрасно. Только — какая досада! — не собирался ничего менять. Мир его породил — миру придётся его и убить. Может, даже в скором времени. В любом случае Северус не собирался в этом ему помогать. В конце концов, он Принц — пусть лишь по крови. Он упрямец, и мир ещё сто раз пожалеет, что создал его именно таким.