Скелеты в шкафу (гет)

К середине понедельника обе пары пинеток были готовы, и Мирабель, дозвонившись домой, узнала, что операция прошла успешно, и Долорес стала матерью двух чудесных мальчиков — Педро и Диего. Заверив абуэлу, что в пятницу сразу после занятий приедет домой и поможет семье с подарками, Мирабель вернулась в свою комнату в общежитии, чтобы написать письмо Бруно.

Занеся ручку над тетрадным листом, она ненадолго задумалась, глядя в окно, по которому бежали дождевые капли. Её кузина сегодня стала матерью, пересекла невидимую черту, кардинально менявшую жизнь на «до» и «после». Но не только Лола — они все теперь изменились: она, Мирабель, стала tía, пусть и двоюродной, а её кузены Камило и Антонио теперь были tíos для новорождённых малышей. Восьмилетний Антонио — tío! Мирабель покачала головой, осознав, что её tía Пепа теперь стала абуэлой, а абуэла — бисабуэлой. В этом факте было что-то трансцендентное и захватывающее дух: сегодня на свет появились два новых маленьких человека, изменившие всю их семью. Мирабель зябко передёрнула плечами, склоняясь к письму, и отгоняя неуместную мысль, что с технической точки зрения, tío Бруно теперь становился tío абуэло Бруно.

Во вторник Мирабель приехала в Национальный банк к открытию, и, получив квитанцию об оплате услуг адвоката, несколько минут просто стояла, глядя на штамп о проведённой оплате, боясь поверить, что это не сон, а явь.

— Что-то не так? — спросила банковская служащая, заметив её неподвижную фигуру, и Мирабель, очнувшись, замотала головой с неловкой улыбкой:

— Нет, простите, я просто задумалась.

Поколебавшись, Мирабель подошла к телефону-автомату и, набрав оператора, передала на пейджер доктора Моледо сообщение об успешной оплате. Сердце гулко стучало в груди, пока Мирабель неторопливо шла к автобусной остановке, вдыхая сырой и прохладный, пропахший выхлопными газами и запахами ближайших закусочных, воздух. С этого момента каждая секунда означала, что tío Бруно был ближе к свободе и восстановлению справедливости.

В университет она вернулась как раз вовремя, чтобы не опоздать на первую пару по критическому мышлению и аргументации для юристов. Дождавшись, когда все займут своим места в аудитории, профессор Лосано напомнил, что близится конец семестра, а значит — грядёт время зачета по его предмету.

— В качестве проверки ваших знаний, я предлагаю вам групповой проект. Разбейтесь на небольшие группы, по три-четыре человека, не больше, а затем выберите одну из тем, которые я предлагаю: «Процесс 8000», демобилизация движения М-19, политика президента Сезара Гавирии, ликвидация глав картеля Кали и эскалация вооруженного конфликта с военизированными организациями и партизанскими группировками. Все эти темы хорошо освещались в прессе, поэтому вашей задачей будет провести сравнительный анализ подачи одного и того же события в разных источниках и разными людьми. Цель исследования: научиться выявлять манипулятивные техники, смещение акцентов и формирование общественного мнения, — профессор Лосано поправил круглые очки, окидывая притихшую аудиторию строгим взглядом. — Я понимаю, что объём работы кажется вам невозможным, и именно поэтому это не индивидуальное, а групповое задание. Сдать эссе можно не позднее двадцать седьмого ноября…

— Но семестр заканчивается шестого декабря! — раздался наполовину возмущенный, наполовину — жалобный голос Серхио, и профессор Лосано приподнял брови:

— А вы считаете, я проверю работы за один вечер? Я повторюсь, сеньор Гонсало, сдать работу нужно до двадцать седьмого ноября. Опоздаете на день или два — считайте, что у вас незачёт, и в феврале добро пожаловать на повторную сдачу. Ещё вопросы?

— А эссе у каждого своё должно быть, или одно на группу? — спросил Карлос-Чарльз, и профессор Лосано благосклонно кивнул:

— Так как проект групповой, то можно сдавать одно эссе. Но я буду спрашивать каждого участника группы, так что бездельничать не стоит.

— Ну это понятно, — пробормотал Карлос, почесывая подбородок. Мирабель со вздохом окинула взглядом записанные темы и переглянулась с Дианой.

— Шо угодно, тока не про партизан, мы утонем в этих статьях, — сразу заявила та, и Мирабель согласно кивнула:

— Согласна. А про ликвидацию Кали?

— А может, политика Гавирии? — предложила Алехандра, и они пару минут шёпотом обсуждали темы, после чего всё-таки остановились на ликвидации картеля Кали. Мирабель уже подняла руку, чтобы назвать их группу и тему, когда к ним шустро пересел Карлос:

— Девушки, можно к вам в команду? Честное слово, я не бездельник.

— Ты просто хочешь торчать у нас на кухне и стоныжничать про свой чай! — с лёгким смешком возмутилась Диана, и Карлос замотал головой:

— Клянусь Богом, не буду! И вообще, мне его вернули с таможни! Так что, я вас угощаю…

— Не, ну ты смотри, как этот нахальный гринго своим чаем покоряет скромных девушек, — Диана рассмеялась, с хитринкой глядя на Карлоса.

— Да потом уже наговоритесь, сейчас надо тему застолбить, пока не увели! — напомнила Алехандра, и Мирабель торопливо вскинула руку. Профессор Лосано записал их имена напротив выбранной темы, и краем глаза она заметила, как надулся Серхио — он сидел вместе с Марко, Бернардо и Хуаном, и, судя по лицам, энтузиазма в их команде не наблюдалось.

После того, как все темы были разобраны, профессор Лосано вновь взял слово:

— В библиотеке нашего университета хранятся выпуски газет El Espectador, El País и El Tiempo, каждый из них проиндексирован и занесен в каталог, так что вы сможете с лёгкостью найти необходимые данные и сделать с них копии. И советую вам не затягивать с выполнением проекта, чтобы не омрачать грядущие каникулы. Итак, возвращаясь к учебе, тема нашего сегодняшнего занятия: доказательство и его структура, виды доказательств. Записываем: доказательство есть логическая операция обоснования истинности какого-либо суждения или, иначе говоря, тезиса с помощью других истинных суждений — аргументов…

После пары в коридоре их догнал Серхио и зашагал рядом.

— Это мы хотели взять тему про картель Кали! — обиженно буркнул он, и Мирабель пожала плечами, пытаясь на ходу засунуть тетрадь в сумку:

— И что дальше?

— Пошли к профессору Лосано, пусть он поменяет наши темы! Это нечестно… мы первые руку подняли!

— Серхио, ты совсем дурак? — Мирабель даже остановилась от неожиданности. — У меня младший кузен и то взрослее себя ведет, а ему только восемь лет.

— А ты самая умная, да? — огрызнулся он. — Нам теперь про этот военный конфликт писать, а там материалов куча!

— Тогда не теряй время и иди в библиотеку, — отрезала догнавшая их Алехандра.

Серхио с оскорбленным видом отвернулся, продолжая бурчать что-то о том, что профессор Лосано специально не заметил его поднятую руку, и вообще, нужно было спрашивать по фамилиям в алфавитном порядке…

— От же пшиздрик дурноголовый, — Диана закатила глаза, и Мирабель, согласно кивнув, наконец-то затолкала тетрадь в сумку. На остальных парах им тоже напомнили о конце семестра, грядущих экзаменах и проверочных работах, и всё то воодушевление, поселившееся у неё в душе после утреннего визита в банк, слегка померкло.

Профессор Лопес начала свою лекцию с уже ставшего привычным напоминания о конце семестра, а затем спросила:

— Кто-нибудь играет на музыкальных инструментах, поет? Вопрос, конечно, в первую очередь к девушкам.

— А почему именно к ним? — тут же спросил Артуро, и профессор Лопес пояснила:

— День колумбийских женщин⁽¹⁾ . От каждого курса нужны участницы для выступления.

Мирабель, услышав последние слова, тут же передумала поднимать руку. Одно дело — играть на аккордеоне в семейном кругу, и совсем другое позориться на глазах у всего университета. Профессор Лопес, окинув аудиторию внимательным взглядом, со вздохом добавила:

— Участие в университетской активности добавляет лишние полбалла на экзаменах.

Рука у Мирабель взметнулась в воздух быстрее, чем она успела моргнуть. К счастью, несколько девушек тоже подняли руки, и профессор Лопес улыбнулась:

— Аргумент с баллами никогда не подводит. Сеньорита Мехиа, вы поёте или играете?

— Пою, — немного неуверенно ответила Мариса и тут же тряхнула головой. — Да, в детстве меня водили на пение, и в школе я тоже выступала.

— Отлично… Сеньорита Рохас, вы?

— Играю на аккордеоне, — ответила Мирабель, и профессор Лопес довольно потёрла руки. Кроме них еще в «группу активности» попала Эухения, которая играла на типле, и, решив таким образом организационные моменты, профессор Лопес вернулась к лекции.

После всех пар Мирабель уже тихо ненавидела себя за это решение — под конец семестра задания посыпались, как из рога изобилия, а теперь ещё и репетиции для выступления! Последняя пара закончилась почти в семь часов вечера, когда уже не было смысла идти в библиотеку, и Мирабель согласилась на дегустацию «Того Самого Чая», как с придыханием произнёс Карлос. На кухне было почти не протолкнуться, но они всё-таки отвоевали себе уголок, хоть Карлосу и пришлось сидеть на подоконнике. Тактично не замечая висевший у себя над головой чей-то кружевной лифчик, он с торжественным видом вручил им кружи и картинно вдохнул чайный запах:

— Вот это я называю идеальным английским чаем!

Мирабель вежливо промолчала: с её точки зрения, этот чай ничем не отличался от их родного Hindú, разве что был более горьким, но ей не хотелось ранить Карлоса, который и так чуть не облился кипятком, когда Диана предложила покрошить в кружку панелу или добавить каких-нибудь ягод.

— Или вообще настоечку на мандариновых корках, — с воодушевлением продолжила Диана, косясь на свой чай. — У меня tío Филиппе такую настойку делает — мёртвого на ноги поставит! Первое лекарство от всех хворей, ты тока её понюхаешь — сразу здоровенький!

— Серьёзно? Это что ж за чудо-средство? — со смехом спросила Алехандра, осторожно отпивая чай, и Диана, отставив свою кружку на стол, чтоб не облиться, всплеснула руками:

— В общем, смори: он берёт хорошие мандариновые корки…

— Нет в вас чувства прекрасного! — жалобно произнес Карлос, тем не менее, с интересом слушая рецепт чудо-настойки. Мирабель прислонилась плечом к стене, обхватив горячую кружку ладонями, и ненадолго прикрыла глаза. Последние недели выдались достаточно напряжёнными, а теперь еще и экзамены приближались… И, Господи, нужно было срочно искать работу. Пусть второй семестр у неё оплачен, но дальше стоит рассчитывать только на себя: ведь не скажет же она родителям, куда потратила почти все деньги.

Мирабель открыла глаза, глядя на стоящую у плиты Марису, и с тяжелым вздохом допила свой чай. В остывшем виде он был ещё более горьким, но зато бодрил гораздо сильнее, чем кофе: почти до середины ночи она лежала, таращась в потолок, и клятвенно обещая себе больше никогда не пить этот «идеальный английский чай».

В среду с её «нулевой» сменой было немного проще, и потому сразу после последней пары по введению в римское право Мирабель отправилась в библиотеку, проигнорировав здравое предложение Дианы сначала пообедать.

Уточнив у библиотекаря, как ей отыскать нужные выпуски, Мирабель прошла к стеллажу с газетами и, вздохнув, присела на корточки, аккуратно перебирая старые, пахнущие типографской краской и пылью стопки.

Несмотря на то, что газеты были разложены по датам, кто-то тут уже успел порыться с утра, и пару раз в разделе с табличкой «1995 год» ей попадались газеты из 90-го и 88-го годов. Да ещё и месяцы кто-то перепутал… Мирабель отодвинула газету и, охнув, застыла, чувствуя себя так, словно её ударили под дых.

С тонкого серо-желтого листа на неё с улыбой смотрел Бруно.

Сердце провалилось куда-то в пятки, тут же заколотившись внутри черепа взбесившейся птицей, и Мирабель сглотнула, ощущая на языке вязкую горьковатую слюну. Эта фотография была сделана не дома — за спиной Бруно, державшего в руке фужер с шампанским, виднелся обрывок праздничной ленты с куцей надписью: «…с 40-летием радиоста…» и она сообразила, что речь идет о юбилее RCN в 1988 году⁽²⁾. Она всматривалась в фотографию с жадным, голодным чувством, не обращая внимания на плохое качество снимка и бумаги, видя только улыбку Бруно, видя — и вспоминая его настоящего: обаятельного, харизматичного, острого на язык, проницательного…

Она привыкла, хоть это и было чудовищно сложно, к тому, как он выглядел теперь, после четырёх лет в Ла Пикоте. Она почти привыкла к тому, как он выглядел на своих фотографиях эпохи молодости, будучи её ровесником (но, видит Бог, его фото в джинсах-клёш до сих пор, порой, являлось ей в грешных снах), но забыла о том, каким он был в промежутке между этими двумя вехами своего жизненного пути. Точнее… Мирабель бездумно прикусила губу, ведя кончиком пальца по тонкой шероховатой бумаге, касаясь его улыбки. Она помнила его с точки зрения ребенка… ну, хорошо, подростка, но теперь видела Бруно совсем иначе. И тем тяжелее было осознать, что действительно отняли у Бруно сеньор Ортис и сеньор Ортега: его семью, его работу, любимое дело, в которое он вкладывал душу, друзей, коллег… И, конечно, ещё была Рената, чтоб её… А теперь он остался один в аду.

Мирабель осторожно положила газету себе на колени, краешком сознания отмечая, что от её пальцев на тонкой серой бумаге остались волнистые следы. Теперь она была в состоянии заметить заголовок статьи, от которого во рту сразу стало кисло и горько одновременно: «Кровавое Рождество: радиоведущий убивает одного из гостей на семейной вечеринке»

Мирабель трясущимися руками слегка разгладила страницу, скользя взглядом по мелкому шрифту: если верить статье, то «безвременно покинувший их Освальдо Ортис» был ангелом небесным, заслуживающим канонизации. Он делал пожертвования в церкви, на его деньги был осуществлен ремонт муниципальной школы в Сьюдад-Боливар, его модельное агентство дало сотням девушек путёвку в лучшую жизнь, а сам Освальдо больше всего заботился о здоровье пожилых родителей — Мирабель только зубами скрипнула, обратив внимание на второе фото, где Освальдо держал свою мать за руку, помогая ей выйти из церкви.

И, в противовес Святому Ортису, её Бруно — её tío Бруно — был представлен чудовищем. Нет, журналист не клеймил его явно, но оставлял намёки, которые было трудно понять двояко. «Его замечали в обществе юных… чрезвычайно юных девушек, чьим воспитанием явно никто не занимался», «любил вечеринки, на которые можно было попасть лишь по особому приглашению — и кто знает, что на них происходило?»… Да и контраст между фотографиями играл тону статьи на руку: весело улыбающийся Бруно с шампанским в руке — и Ортис на пороге церкви со своей матерью.

— Какая мерзость, — выдохнула Мирабель, едва шевеля губами. На секунду её затопило жгучее желание поехать на кладбище и плюнуть на могилу сеньора Ортиса, но она всё-таки справилась с этим душевным порывом.

— О, вот ты где! — услышала она бодрый шёпот Дианы, и, вздрогнув, судорожно прижала к груди газету. — Ты шо перепугалась?

— Я… да так, задумалась, — Мирабель понимала, что ведет себя глупо, ведь ей никто не позволит унести из библиотеки старую газету, но она не хотела, чтобы кто-то еще прочитал эту насквозь лживую статейку…

— Так, ну что, ищем газеты и сразу делаем копии на всех, — Алехандра наклонилась, с одобрением кивнув на уже отложенные выпуски. — Отлично, тогда эти сразу отнесем… Карлос, давай, четыре копии.

— Понял, — Карлос безропотно взял пять газет и пошел к библиотекарше, рядом с которой стоял копировальный аппарат.

Мирабель, переведя дух, опустила газету, перекладывая на стеллаж с табличкой «1992 год», в глубине души радуясь тому, что ни Диана, ни Алехандра не обратили на неё внимания, и вернулась к поискам. Из библиотеки они вышли каждый с увесистой стопкой копий и Мирабель слабо представляла, как ей выплыть из этого бумажного моря за оставшееся время.

— Сеньорита Рохас! — профессор Лопес возникла словно из ниоткуда. — Репетиция в зале 105, вы где были?.. А, вижу. Давайте, мы вас ждем.

Мирабель, мысленно взвыв, ускорила шаг, относя копии в их комнату и бегом вернулась в аудиторию. В последний раз она играла на аккордеоне ещё в школе, но пальцы довольно быстро вспомнили, как перебирать клавиши и нажимать на кнопки, и профессор Лопес, выслушав её, довольно кивнула.

— Прекрасно. В пятницу и в понедельник ещё две репетиции, а в четверг уже будете выступать. Так как четырнадцатое ноября выходной, собираемся в главном зале, где мы снимаем репортаж…

— В смысле, снимаем? — в один голос выпалили Мирабель и Эухения, и профессор пожала плечами:

— Ну, не мы, конечно, а команда с Первого национального.

— В смысле, телевидение?! Я боюсь, — пробормотала Эухения, и Мирабель машинально кивнула. Теперь даже полбалла на экзаменах не казались такой привлекательной наградой — это что, её вся страна увидит?! Профессор Лопес, раздув ноздри, выпрямилась, указав на плакат с изображением Поликарпы Салавариеты Риос:

— А теперь посмотри в лицо этой отважной девушке, отдавшей жизнь за свободу и независимость нашей страны, и скажи, что ты боишься выступить на сцене.

Аргумент был сильным, но ещё больше успокоило ворчливое заверение, что сам репортаж будет состоять из нарезки выступлений всех участников, и Мирабель тайком выдохнула. Вряд ли она вообще даже на экране мелькнёт, а полбалла лишними не будут — не то, чтобы она сомневалась в своих силах и знаниях, но, всё-таки, первая сессия…

В пятницу, сразу после репетиции выступления, Мирабель отправилась домой, везя в подарочном пакете многострадальные пинетки, упакованные в серебристую бумагу и перевязанные белой ленточкой, и размышляя о том, что купить для Бруно — хотя он, конечно, в своем письме как обычно талантливо проигнорировал этот её вопрос, ограничившись поздравлениями для Долорес и напоминанием о том, чтобы она больше отдыхала.

После семейного обеда, прошедшего под планирование завтрашнего визита и проверку готовности и наличия всех подарков, Мирабель, улучив подходящий момент, небрежным тоном спросила у своей мамы, какие фрукты особенно полезно есть при проблемах с сердцем.

— Какая боль, когда, какие ещё симптомы? — мама моментально схватила её за запястье, отсчитывая пульс, и Мирабель торопливо замотала головой:

— Это не у меня! Это у… Дианы, моей подруги! У неё есть tío Филипе, и он как-то на сердце жаловался в письме, она говорила…

Судя по маминому лицу, врать Мирабель так и не научилась, но огонёк тревоги в её глазах слегка угас.

— На самом деле, любые фрукты и овощи, чем здоровее еда, тем лучше, — мама, принялась загибать пальцы. — Папайя, манго, гуава, киви, гранаты, красные яблоки, любые цитрусовые — это навскидку. Орехи в небольшом количестве тоже будут полезны. Ну и конечно, уменьшить количество алкоголя и сигарет, а в идеале и вовсе не пить и не курить. Больше прогулок на свежем воздухе под солнцем, но не в самую жару, умеренный физический труд…

Мирабель машинально кивала, запоминая мамины слова, и надеясь, что уже скоро, благодаря доктору Моледо, Бруно сможет вдохнуть морской воздух на побережье Чили.

— А вообще, на каникулах тебе пора навестить доктора Пенинья, что-то мне твои синяки под глазами не нравятся, и какая-то ты слишком бледная и взвинченная стала, — закончила мама, и Мирабель, очнувшись от размышлений о tío Бруно на чилийском пляже, почувствовала себя кроликом, попавшем в силки. — Я понимаю, учеба, экзамены, но лучше проверить.

— Хорошо, mamí, — безропотно согласилась Мирабель. К счастью, даже самому талантливому невропатологу не дано узнать, о ком она думает, а со всем остальным можно справиться.

На следующее утро они всей семьей отправились в дом Гузманов, нагрузившись подарками. Первыми шагали, конечно, tía Пепа и tío Феликс, за ними — абуэла, а следом и вся остальная семья. Мирабель услышала, как Антонио шёпотом уточнял у своего старшего брата, как именно появились дети у Долорес и Мариано, и боролась с собой, чтобы не захихикать, слушая вдохновлённую чушь, которую на ходу сочинял Камило. Лола, непривычно тоненькая без своего живота и со слегка запавшими щеками, словно светилась изнутри, и, увидев сверток с пинетками, залилась слезами, расцеловав Мирабель в обе щеки и шепотом повторяя, как она ей благодарна. Оставив новоиспеченных родителей принимать поздравления, Мирабель заглянула в детскую и со странным чувством в груди уставилась на двух одинаковых младенцев, тихо лежащих в колыбельке. Их жизнь только началась, и что ждёт их впереди, какие взлеты и радости? Услышав шаги, Мирабель покосилась в сторону и заметила Камило, который остановился рядом с ней с очень сложным выражением на лице, и тихонько подтолкнула его локтем:

— Ты чего?

— Я стал tío! — в голосе кузена звучала настоящая паника. — Мира, ты понимаешь, что мы стали взрослыми?! Мы! Я же должен теперь за ними следить…

— Ну, пока что они только спят и едят, — заметила Мирабель, и Камило рассеянно кивнул, продолжая смотреть на колыбельку:

— Да, но потом? Помнишь, как… — он осекся, бросив нервный взгляд через плечо на своих родителей и абуэлу. К счастью, tía Пепа ворковала над Долорес, а абуэла и сеньора Гузман обменивались сладкими воспоминаниями из детства своих детей и внуков, и на них никто не обращал внимания. Понизив голос, Камило продолжил: — Ну, помнишь, когда он с нами сидел?

— Он пел El pato Renato и La Serpiente de Tierra Caliente⁽³⁾, — Мирабель улыбнулась, вспоминая детство — да, на каждом семейном празднике все младшее поколение моментально прилипало к tío Бруно, не давая ему ни секунды покоя.

— Вот именно. А если я так не смогу? — Камило нервно потер руки. — Помнишь, когда мы два часа его мучили тем несчастным Утенком? Он уже охрип в конце концов…

— Ты придумаешь что-то ещё, — Мирабель похлопала его по плечу. — Правда, ты станешь отличным tío.

— Надеюсь, — с сомнением в голосе протянул Камило и, хмыкнув, подтолкнул её плечом. — Интересно, а если бы вдруг, каким-то загадочным образом, он узнал о том, что у Лолы и Мариано родились дети…

Мирабель уставилась на своего кузена, испытывая жгучее желание придушить его прямо здесь и сейчас, и только мысль о том, что маленькие Педро и Диего не заслужили лицезреть труп своего tío в первые же дни жизни, её останавливала.

— Я думаю, если бы вдруг он об этом узнал, то был бы очень счастлив за Лолу, — прошипела Мирабель, и Камило закивал с самым серьёзным видом:

— Вот и мне так кажется.

Четырнадцатое ноября для Мирабель началось со звонка домой, чтобы поздравить Луизу. Сестра, к счастью, была дома и предупредила её, что праздновать будут в воскресенье в кафе, и Мирабель в глубине души порадовалась тому, что суббота остаётся свободной, а значит — можно будет наконец-то приехать к tío Бруно!

Ближе к одиннадцати часам, к Университету дель Росарио подъехали фургоны телевидения, и Мирабель ощутила зябкую и противную слабость, расползшуюся по телу. Телевизионщики невозмутимо сновали туда-сюда по внутреннему дворику мимо статуи Основателю, и время выступления приближалось с каждой секундой.

Не чувствуя собственных ног от страха, Мирабель деревянным шагом прошла следом за профессором Лопес в аудиторию, где все участницы торопливо переодевались к концерту. Надев одинаковые белоснежные блузки и длинные белые юбки с широкой оборкой в цветах колумбийского флага, они забрали у профессора Лопес музыкальные инструменты с кратким напутствием не волноваться и помнить, как всё было на репетициях. Первыми, к счастью, выступали девушки с пятого курса и Мирабель удалось слегка успокоиться… но когда подошёл их черёд, волнение и озноб вернулись, только усилившись раза в три.

— Боже, зачем, зачем я согласилась?.. — пробормотала Эухения, стискивая гриф типле. Мирабель машинально вытерла потные ладони о юбку и взяла аккордеон, молясь всем святым, чтобы он не выскользнул у неё из пальцев посреди выступления.

Первые ноты она отыграла абсолютно машинально, таращась в пустоту ничего невидящим взглядом, но потом волнение стихло, как по щелчку. Мирабель, на мгновение прикрыв глаза, отбросила мысль о возможной неудаче или оплошности, пропуская мелодию через себя. Она чуть качнулась, чувствуя, как подол юбки мягкой волной прошелся по её лодыжкам, и, распахнув глаза, улыбнулась, забыв про камеры, следящие за ней неподвижным черным зрачком объектива. Она любила музыку, она любила игру на аккордеоне, и сейчас просто наслаждалась моментом.

А ведь tío Бруно умел играть на типле — он вечно аккомпанировал себе на каждом детском празднике. Если бы можно было с ним спеть и сыграть дуэтом… «Жаль, что в тюрьму нельзя пронести аккордеон» — мелькнуло у Мирабель в голове, и она снова улыбнулась, переступая с ноги на ногу, следуя за музыкой… и только когда песня закончилась, она растерянно остановилась. Осознание, что она не просто стояла за спиной у Марисы, а танцевала, заставило Мирабель покраснеть, но, судя по одобрительному взгляду профессора Лопес, катастрофы не случилось.

Путаясь в юбке, Мирабель вместе с Марисой и Эухенией пробрались к своему куратору, и профессор Лопес торжественно пожала каждой из них руку:

— Девушки, вы молодцы, выступили просто с блеском!

— Это Мирабель спасибо, она когда начала пританцовывать, я подумала: «Ай, и чего боятся?» — и как-то… успокоилась, — с нервным смешком призналась Эухения. — Правда, я кажется где-то сбилась, но Мариса вытянула.

— Вы все отлично справились. Университет Марии дель Росарио гордится вами, — подытожила профессор Лопес, и Мирабель издав тихое: «Ура!» стукнулась кулаками с Марисой и Эухенией. Правда, как выяснилось этим же вечером во время просмотра новостей, их выступление пустили в эфир полностью — видимо, кому-то на телестудии понравился голос Марисы, и Мирабель почти три минуты сгорала со стыда, видя себя на экране, безмятежно отплясывающей за спиной у Марисы.

Групповой проект для профессора Лосано, к сожалению, оказался более сложным делом, чем выступление под телекамерами. Несмотря на то, что до срока сдачи было почти две недели, следовало уже хоть как-то систематизировать их разрозненные заметки. В конце концов, когда время приблизилось к полуночи, Мирабель, не выдержав, отправила Карлоса за его английским чаем — они вчетвером сидели в комнате в женском общежитии, разложив ксерокопии статей на полу и двух кроватях.

— Зачем тебе тот гринговский чай, лучше наш, — вяло возразила Диана, сидя с карандашом над двумя статьями из El Tiempo и El Espectador, и Мирабель помотала головой, в третий раз перепечатывая предложение — проект решили печатать на машинке.

— Наш не такой бодрящий.

Карлос вернулся, неся четыре кружки и чайник, и Диана, оторвавшись от газет, уставилась на него с чем-то вроде восхищения:

— Ты тока не говори, шо умыкнул общий чайник с кухни.

— Я одолжил. Нам нужнее, — Карлос зевнул и разлил по чашкам исходящий паром чай.

— Ты глянь, ещё чуток, и прям нормальным человеком станешь! — порадовалась Диана, забирая свою кружку и с тоской заглядывая в неё. — А может, хоть панелу туда накрошим?..

Мирабель с легкой дрожью уставилась на практически чёрную жидкость в чашке, и, поблагодарив Карлоса, снова ринулась в сражение с печатной машинкой, прихлебывая горький до зубовного скрежета чай. Учебный подвиг обошелся ей в головную боль на первых парах в пятницу, но зато половина задания была сделана.

В субботу Мирабель вышла из общежития немного раньше, чем обычно, чтобы купить по дороге свежих фруктов. Пакет с едой ощутимо оттягивал руки, и Мирабель довольно улыбнулась — на этот раз она везёт tío Бруно что-то более существенное, чем несколько ареп! Охранник на КПП уважительно хмыкнул, пока Мирабель выкладывала все покупки для проверки:

— У вас какой-то семейный праздник?

— Нет, просто навещаю своего tío, — честно ответила Мирабель, и охранник кивнул, разглядывая упаковку Chocoramo⁽⁴⁾ с клубничным джемом:

— Повезло ему…

Мирабель улыбнулась, складывая уже проверенные две упаковки порционных кексов Gala⁽⁵⁾ обратно в пакет. По коридору на этот раз её вёл не офицер Муньос, а офицер Анхель, видимо, недавно заступивший на службу — до этого дня Мирабель его ни разу не видела.

Зайдя в комнатку для свиданий, Мирабель торжественно поставила пакет на столик и, расправив заранее прихваченную полотняную салфетку, разложила рядом фрукты: солнечно-рыжие апельсины в сетке, зелёный виноград, красные яблоки в пакете… Кивнув с довольным видом, она обернулась к открывшейся двери, и дыхание сразу перехватило от ослепительной улыбки tío Бруно. Он шагнул к ней, заключая в объятия, и Мирабель прижалась к его гладковыбритой щеке, обвивая шею руками — и краем глаза замечая очень странное выражение на лице офицера Анхеля, закрывавшего двери.

— Здравствуй, звезда экрана, — с легким смешком произнес Бруно, и Мирабель, издав невнятный звук, вздрогнула:

— Что… Ты о чем?

— О вашем выступлении, росаристас, — tío Бруно чуть отстранился, и его теплые ладони соскользнули с её спины на талию.

— Только не говори, что ты его видел! — Мирабель выпрямилась, недоверчиво заглядывая ему в лицо и, заметив весёлый взгляд, застонала, уронив голову на плечо. — Tío, это же мой позор!

— Не смеши меня, ты великолепно играла и танцевала! — возмутился Бруно. — Я думал, что лопну от гордости за мою потрясающую и талантливую племянницу.

— Скажешь тоже, талантливую… — смущённо проворчала Мирабель, устроив голову на его плече поудобнее. — Ты ко мне предвзято относишься.

— В присутствии моей сеньориты авокадо я говорю только правду, и ничего кроме правды, — заявил Бруно, и Мирабель невольно задержала дыхание — от его слов по коже пробежали щекочущие мурашки.

— Как ты вообще увидел этот выпуск? — торопливо спросила она, и Бруно с долей иронии пояснил, разжимая объятия:

— Ну, не забывай, у нас же очень гуманное отношение к заключённым, нам даже телевизор смотреть разрешают. Но, если честно, это был очень приятный сюрприз, увидеть тебя…

Мирабель с неохотой отстранилась, чувствуя себя на редкость неуютно без его тепла, и, поправив слегка сбившиеся очки, широким жестом обвела столик:

— Тогда, надеюсь, ты не против ещё одного сюрприза.

Бруно рассеянно взглянул на столик и удивлённо вскинул брови, впервые обратив на него внимание:

— Ничего себе, какой натюрморт ты тут создала…

— Я специально у мамы спросила, какие фрукты для сердца лучше, — Мирабель шагнула вперед, принимаясь доставать упаковки из пакета. — И ещё просто для перекуса, я тебе взяла Chocoramo с джемом и обычный, и порционные Gala — скажешь потом, какой вкус тебе больше нравится. И вафли, есть с шоколадным кремом, есть с ванильным и ореховым, и…

— Мирабель, подожди, подожди! — tío Бруно замахал руками, непонимающе глядя на неё. — Это что, в честь рождения малышей у Долорес?

Мирабель удивленно остановилась, держа в руках два пакетика с сушёными дольками манго.

— Нет, — растеряно ответила она. — Это просто для тебя. Ты прости, что я столько раз к тебе приезжала почти с пустыми руками, и только сейчас додумалась…

Tío Бруно с потерянным видом подошёл к столику, глядя на яркие упаковки, и медленно перевёл взгляд на неё:

— Мирабель, тебе и не нужно об этом думать, — осторожно сказал он, и Мирабель непонимающе наклонила голову, невольно напрягаясь:

— Почему?!

— Потому что… — помедлив, Бруно сел на стул, сутулясь и обхватывая себя руками, словно прячась в серой, потертой ткани спортивной куртки. — Тебе восемнадцать лет. Тебе нужно думать не о том, что привозить в тюрьму, а о прогулках с друзьями, тебе нужно петь, танцевать и сиять — так, как было на сцене. Мирабель, ты молодая девушка, у тебя вся жизнь впереди…

— А ещё я твоя племянница, так что, прости, tío Бруно, но я все равно буду думать о тебе, — сердито перебила его Мирабель, плюхнувшись на стул напротив него и непримиримо вскинув голову. — И, к слову об этом: я снова спрошу тебя, что тебе нужно привезти, и на этот раз пожалуйста, ответь мне честно. Мыло? Зубную щетку или бритву? Пену для бритья?

— Мне ничего не надо, малыш, — напряжённым голосом отозвался Бруно, и Мирабель сердито нахмурилась:

— Tío, я не понимаю, почему ты всегда отказываешься и говоришь, что тебе ничего не нужно?! Ты ведь знаешь, что я и так к тебе приеду…

— Я не хочу, чтобы это стало для тебя повинностью! — почти выкрикнул он, и Мирабель вздрогнула от неожиданности. Tío Бруно, замерев на секунду, вдруг сгорбился на стуле, и, не глядя на неё, продолжил говорить, захлёбываясь словами:

— Я не хочу, чтобы ты приезжала сюда из чувства долга, потому что «обязана», потому что пообещала что-то мне привезти, я не хочу, чтобы вместо того, чтобы жить нормальной, светлой, собственной жизнью, ты тратила на меня своё время, жертвуя отдыхом и общением с друзьями, я не хочу, чтобы ты мучилась и считала каждую секунду до того момента, как зайдёт охранник…

Мирабель оторопело уставилась на него. Первый, импульсивный порыв — взорваться возмущением, был начисто заглушен осознанием, что его слова были не упрёком, а отчаянием. В памяти на мгновение вспыхнули однажды услышанные слова абуэлы: «Это мой крест, и я буду его нести столько, сколько должна», и Мирабель прикусила губу, чувствуя, как внутри что-то лопается с оглушительным треском. Не думая, она подалась вперед, уронив ладонь ему на ногу, и tío Бруно смолк на полуслове, глядя на неё измученными, уставшими глазами.

— Ты никогда не будешь для меня «долгом» или «обязанностью», — Мирабель невольно стиснула пальцы на его колене, пытаясь найти нужные слова в том ворохе эмоций, который сейчас бушевал у неё внутри. — Ты — мой tío, ты — моя семья, ты для меня самый важный, после родителей, человек! Я никогда не приезжала к тебе только потому, что «должна», я приезжаю, потому что я хочу увидеть тебя, я хочу поговорить с тобой.

Бруно продолжал молчать, не сводя с неё напряжённого взгляда, и Мирабель, переведя дух, машинально погладила его колено, краешком сознания отмечая, насколько горячим кажется его тело в этом вечном сыром холоде, впитавшемся в стены Ла Пикоты.

— Когда я спрашиваю, что тебе привезти, я это делаю не из пустой вежливости, а потому что я хочу тебя поддержать… может, порадовать, — Мирабель тяжело вздохнула, глядя на пеструю гору сладостей и фруктов. — Я понимаю, что этого слишком мало, и вся эта ерунда которою я приношу…

Бруно резко подался вперед, сгребая её в объятия и придвигая к себе ближе вместе со стулом — Мирабель только зубами клацнула, чудом не прикусив язык.

— Не ерунда, — тихо пробормотал он ей в шею, и Мирабель рвано вздохнула от ощущения его губ так близко к её коже. Дурацкое тело моментально отреагировало слабой дрожью, и она только понадеялась, что Бруно этого не заметит или спишет на холод в комнате для свиданий. — Ничего из того, что ты приносишь или говоришь не было и никогда не будет ерундой. Просто мне чудовищно тяжело смириться с тем, что ты столько для меня делаешь, а я ничего не могу дать тебе взамен.

— Но… это ведь не торговая сделка и не соревнование, правда? — тихо спросила Мирабель, положив вторую руку ему на затылок, бездумно зарываясь пальцами в короткие волосы, и Бруно вздрогнул — наверное, потому что у неё были слишком холодные ладони. — Я просто хочу тебя поддержать. Потому что…

Она смолкла, буквально на кончике языка поймав рвущиеся наружу слова: «Потому что я люблю тебя».

— Потому что мы семья, — тихо сказал Бруно, отстраняясь, и Мирабель кивнула, стараясь не обращать внимания на скребущих на сердце кошек:

— Да. Потому что мы семья.

Он опустил взгляд, и Мирабель с запоздалым смущением уставилась на свою руку, которая так и лежала на его ноге всё это время. Откашлявшись, она неловко похлопала его по колену и выпрямилась, не зная, куда теперь смотреть и что вообще делать с руками. Tío Бруно машинально провел ладонью по своему затылку, там где она его коснулась, и с неловким смешком заметил:

— Ну, семейное сходство и впрямь налицо. Сначала ты покупаешь племяннице чуррос после школы, а потом она привозит тебе в тюрьму шоколадные вафли.

Мирабель попыталась сдержаться, но у неё все-таки вырвался сдавленный, хрюкающий смешок, и они оба рассмеялись, окончательно избавляясь от неловкости. Отдышавшись и стерев проступившие на глазах слёзы, Мирабель мягко спросила:

— И все-таки, что тебе привезти в следующий раз?

Tío Бруно, замявшись, закрыл глаза и обречённым голосом признался:

— Зубную пасту без шалфея в составе.

Мирабель, опешив, замерла с открытым ртом: вид у него был таким, словно Бруно собирался попросить протащить в тюрьму контрабандный холодильник, набитый элитным алкоголем, а не простую зубную пасту.

— Серьезно? — сипло переспросила она, и Бруно кивнул, приоткрыв один глаз. Застонав, Мирабель схватилась за голову. — Tío… Господи, да ты давно уже мог меня об этом попросить! Это же действительно мелочь!.. Просто без шалфея, или какую-то определенную?

— Любую, честно. Я ненавижу шалфей, а здесь выдают только такую, — Бруно, открыв уже и второй глаз, машинально взял со стола упаковку Chocoramo, вертя ее в руках.

— Из одежды что-нибудь нужно? Например, новые крысоноски? — Мирабель хихикнула, и Бруно улыбнулся в ответ, не сводя с неё тёплого взгляда:

— Твои крысоноски я надеваю только по праздникам, так что они в отличном состоянии. Нет, одежду мне привозит твоя абуэла, насчёт этого не стоит беспокоиться.

— Тогда договорились, в следующую субботу я привезу тебе зубную пасту, я смотрела, можно сразу три тюбика принести…- Мирабель, воодушевившись, принялась загибать пальцы, и Бруно многозначительно кашлянул, открыв пачку Chocoramo и протягивая ей бисквит в ярко-красной упаковке:

— Любимая моя… племянница, а ты не забыла, что у тебя конец семестра и экзамены? Ты обещала, что будешь отдыхать, так что моя паста вполне подождёт до твоих каникул. Лучше съешь бисквит.

Мирабель, чьё сердце подскочило к горлу во время крохотной заминки в его словах, поправила очки с нарочито суровым видом:

— Любимый мой tío, на этот раз я здраво оцениваю свои силы, и это, вообще-то, для тебя угощение!

— Ты же знаешь, меня не так мама воспитала, это во-первых, и во-вторых — шоколад полезен для ума, так что бери и ешь, росариста, — Бруно весело приподнял брови, продолжая держать бисквит на ладони, и Мирабель, сдавшись, сорвала обертку, впиваясь зубами в мягкое тесто, покрытое темным шоколадом, и невольно жмурясь — настолько ярким был контраст между вкусом, знакомым с самого детства, и этим местом. Бруно почему-то раскашлялся, отворачиваясь к столу и с преувеличенным вниманием разглядывая апельсины.

— Фрукты обязательно съешь, — Мирабель затолкала пустую обертку в сумку, пообещав себе сегодня же навести в ней порядок. — В субботу я тебе постараюсь ещё привезти папайю, нужно только её заранее нарезать, и гранат…

Tío Бруно снова раскашлялся, и Мирабель встревожено подалась вперед.

— Ты что, простыл?

— Нет, со мной все в полном порядке, — Бруно почему-то не смотрел ей в лицо, и Мирабель недоверчиво хмыкнула. — Честное слово, малыш, просто… наверное, воздух не в то горло попал. Или опять наш знаменитый папоротник пылит. Я абсолютно здоров, не волнуйся.

Мирабель скептически хмыкнула, подталкивая ему пакет с яблоками:

— Знаешь, меня мама тоже не так воспитала, так что, tío… Тебе нужны витамины для здоровья и сердца. Съешь, или я не успокоюсь.

Tío Бруно уставился красные яблоки, а затем на Мирабель, и она вздрогнула от какого-то странного выражения, промелькнувшего в его глазах.

— У Адама не было ни единого шанса, — непонятно пробормотал он, развязывая пакет. Взяв яблоко, Бруно улыбнулся краем рта и снова перевёл взгляд на Мирабель. — Для моего сердца.

Мирабель заворожено следила за тем, как он поднёс яблоко к губам, словно целуя его… а затем с хрустом впиваясь в мякоть, ни на секунду не сводя с неё глаз. Вспышка короткого, хлёсткого вожделения ударила по нервам, и Мирабель вздрогнула, чувствуя на собственных губах кисловатую сладость яблочного сока.

Стальная дверь громыхнула, словно гром небесный, и Мирабель, подпрыгнув от неожиданности, оторопело уставилась на офицера Анхеля появившегося на пороге:

— Время вышло, — объявил он, с подозрением оглядывая комнатку. Мирабель торопливо вскочила со стула, подхватив сумку, и шагнула к Бруно, который осторожно приобнял её одной рукой, отведя яблоко в сторону:

— Прости, поцеловать на прощание не могу, не хочу испачкать в соке, — с весёлой улыбкой сообщил он, ткнувшись носом в её висок, и Мирабель хихикнула, поцеловав его в щёку:

— Зато теперь я абсолютно спокойна. До встречи, Бруно.

— До встречи, малыш.

Поправив сумку на плече, Мирабель вышла из комнатки для свиданий, всё ещё видя перед глазами красное яблоко в его руке.

---

1) 14 ноября отмечается День Колумбийских женщин — Día de la Mujer Colombiana. Посвящается он памяти национальной героини страны — Поликарпы Салавариеты Риос, известной так же как Ла Пола. Дата праздника выбрана в честь годовщины смерти Салавариеты в 1817 году.

Вернуться к тексту

2) Радиостанция RCN была основана 17 мая 1948 года

Вернуться к тексту

3) Песни, которые упоминаются в тексте: El pato Renato (https://youtu.be/NdPsbxHQDdA?si=KQ6SJWIIrwEpwivd) и La Serpiente de Tierra Caliente (https://www.youtube.com/watch?v=kJzT79vSKIc) являются популярными и известными детскими песнями в Колумбии

Вернуться к тексту

4) Бисквит, покрытые шоколадом, иногда — с джемовой прослойкой внутри. Одна из самых любимых и узнаваемых сладостей в Колумбии

Вернуться к тексту

5) Кекс с различными добавками/вкусами. Есть со вкусом ванили, кокоса, шоколада, маракуйи и «зебра» — смесь шоколада с ванилью с характерными разводами внутри кекса. Еще один известный и любимый десерт в Колумбии.

Вернуться к тексту