Аргайл-энд-Бьют в чернилах (джен)

От автора:

Новогодняя глава — добрая (возможно, даже слишком, потому что у нас тут бело-серая мораль, стало быть, в Новый год стекло может быть только на ёлке в виде игрушек, а запах хвои и мандаринов на всех действует, как «добродуш Э. Успенского» из Отдела Тайн), но будут ответы на вопросы и вопросы на ответы, а также некоторое количество оправдывающих рейтинг подробностей, потому что Пожиратели Смерти мы или где?

Есть прямо влияющие на понимание (лучше заглянуть туда) пересечения с финалами глав II. Weave и VI. Pierce, и сюда тянется крючок, закинутый в главе XIX. Arctic, а еще эта глава как-то сама собой увенчалась неформальным эпиграфом:

Те, кто верит во всемирно организованные теории заговора, хоть раз пытались организовать что-нибудь сами? (с)

К разговору с матерью Эйдан готовился так, как готовился разве что к переговорам с новым Министром Магии: выписал аргументы, отрепетировал перед зеркалом те пункты, по которым сам себе не до конца верил, и попытался заручиться одобрением вышестоящих инстанций.

Вышестоящие инстанции ответили, что они-то не возражают, и единодушно («малодушно», — сердито подумал Эйдан) добавили, что будут рады встрече и в любой другой день. «Я вообще только на той неделе подписывал со старшим бумаги», — развел руками Альфред. «А мне и подавно теперь торопиться некуда», — хмыкнул Арчибальд с портрета, почесывая Дрейка. Увековеченный вместе с любимым хозяином книззл довольно мявкнул.

С моральной поддержкой тоже не задалось: портрет бабушки Марианны должны были вернуть с переделки только к Мабону, брать на разговор Алана было непедагогично и контрпродуктивно, и даже Госпожа Чжэн⁽¹⁾, угольно-черная внучка Дрейка, вывернулась из рук Эйдана на подходе к кухне — не то из женской солидарности, не то не желая помогать двуногим чинить (или ломать, как повезет) политес.

Шифра была в умиротворенном настроении — на плите булькала кастрюля, нож и терка споро расправлялись с сырой картошкой, пока сама хозяйка читала книгу: судя по рыцарю и ундине на обложке, это был не справочник по чарам и не сборник судебных решений, да и намерение жарить драники или запекать пастуший пирог без помощи эльфов явно свидетельствовало о свободном времени.

И слава всем богам: с тех пор, как Лорд вернулся в мир живых аккурат в ночь рождения Ифы, и до последних полугода màthair была на грани нервного срыва. «Когда я составляла первый список, я не думала, что у меня будет пятеро детей», — призналась она через пару месяцев после Позорища-в-Хогвартсе и заключения соглашения с новой властью, между двумя визитами разбирая очередную стопку корреспонденции, — «но я уже и не думала, что мне придется заниматься всем этим снова, когда…»

Эйдан зашел издалека: упомянул, что на побережье сегодня сильный ветер, спросил, что нужно докупить в Косом переулке Нэнси и Алану к сентябрю, согласился, что неплохо бы освежить обстановку в холле и столовой, и зацепившись за «к Рождеству», осторожно перескочил на Новый год — мол, этот год особенный, важно собраться всей семьей и отпраздновать…

— Даже не начинай.

Эйдан от неожиданности споткнулся на полуслове.

— Что не начинать? — он сам слышал в своем голосе слишком много досады, чтобы его «недоумение» обмануло хоть кого-то. — Я не понимаю, о чем ты…

— Оно и видно, — Шифра захлопнула книгу, и рыцарский конь на обложке испуганно забил копытами. — Эйдан, мы об этом ни разу не говорили — должно быть, зря — но давай начистоту: то, за что покойный Крауч отправил твоих кузенов…

«Твоих кузенов» — Мордредовы подштанники, он, конечно, знал, что легко не будет…

— …и жену старшего в Азкабан, за что собственного сына… как все считали, не пожалел — это даже по меркам того времени преступление. Я не лицемерка, Эйдан: все мы тогда замарались кто по локоть, а кто и по самое плечо. Артуру, не будь он уже в могиле, светило бы пожизненное по соседству с Долоховым, Альфреду — долгий срок выше этажом, у тебя и Рика по несколько трупов из рейдов, думаю, наберется, да и меня есть за что привлечь. Но вломиться в дом к чистокровным волшебникам из числа Священных, когда всё уже кончено и никто не ждет…

— Мама, это тебе что, квиддич: снитч пойман — всё, конец матча?

— …устроить не просто допрос, а инквизиторское дознавательство с пытками из-за каких-то обрывков непроверенных сведений…

— Источник тех сведений…

— …и оставить маленького ребенка не просто сиротой, а сиротой, вынужденным видеть своих родителей беспамятными, как младенцы, и обязанным заботиться о них до их или своего смертного дня — кем надо быть для этого, Эйдан?

— Родольфус говорит, что они не планировали причинять в ходе… беседы серьезный вред — они и оставили Лонгботтомов в доме, потому что думали, что целители смогут вернуть тем рассудок, — это был один из тезисов, отрепетированных перед зеркалом особенно тщательно.

— Пф-ф-ф, и ты ему веришь?

— Конечно: он же рассчитывал, что к тому времени он, Беллатрикс и Стэн будут уже далеко, а на Барти никто не подумает — сын самого Крауча, ни в чём раньше не замечен. Говорит, что, если бы знали, конечно, лучше бы добили на месте… — Эйдан осекся. — Я хотел сказать, если бы знали, то лучше б вообще не ходили до прояснения ситуации или не применяли бы ничего, кроме Сыворотки правды и легилименции, но если уже случилось, из милосердия…

— «Не планировали»… «Если бы знали»… И кому от этого легче? — Шифра взмахнула книгой так, что рыцарь чуть не вылетел из седла, а ундина бросила гребень и от греха подальше скрылась в нарисованных волнах.

— Мне. А еще Рику, дяде Альфреду, да и… — Эйдан сообразил, что за «и тебе, серьгу даю», можно и вправду лишиться серьги путем выкручивания уха, и перешел к следующему аргументу. — Мы-то с ними общаемся всё это время — оба сейчас…

— Да, Альфред говорил мне. Я за них очень рада. Нет, Эйдан, я правда рада, что они не поцелованы дементорами, как несчастный Барти Крауч, не лежат с Лонгботтомами в одной палате, не сидят в Азкабане и, как покойная Беллатрикс, не лежат в земле… в смысле, прахом на дне, хотя какая, дракл дери, разница…

Шифра махнула палочкой в сторону терки и ножа, которые уже давно обрабатывали воздух, и те с лязгом упали на стол.

— Но я не хочу, чтобы Алан опять наслушался баек с Первой и Второй и рисовал себе Метку чернилами, Нэнси читала утреннюю газету вперед Альфреда, а Ифа и Эндрю ночами рыдали от кошмаров. И сама хочу спать спокойно — мне кажется, я это заслужила.

Эйдан вопросительно приподнял бровь, чувствуя, что они подобрались к сути вопроса. Màthair отвела глаза, побарабанила пальцами по столу и сдавленным голосом пояснила:

— Рик говорил, что после Азкабана оба вели себя… что их душевное состояние было несколько… banjaxed⁽²⁾.

— Все мы после Азкабана были несколько banjaxed, — это должно было прозвучать легко, в духе «со всеми бывает» и «когда это было», но рука сама дернулась к двум рунам и трем цифрам под воротом, и màthair поджала губы. — Но это было два года назад, мам, а если считать только первый срок, то и все три. Они всё те же, всё еще нормальные люди, которые делали… всё, что они сделали, не для собственного удовольствия и не собираются… продолжать.

Молчание.

— Да Родольфус вообще одним из первых и инициировал потом сотрудничество, — по принципу «возглавить то, что невозможно пресечь», но это сейчас не важно, равно как длина и запутанность цепочки челночной дипломатии.

Молчание.

— Я ручаюсь, как за себя: они после Хогвартского Позорища не сделали вообще ничего плохого!

Под «ничего плохого» он, разумеется, не подразумевал темную магию, взятки, шантаж, контрабанду и «крышу», богатый арсенал джентльменских способов напомнить о себе и заставить вновь себя уважать, уклонение от налогов и оформление документов задним числом — потому что, во-первых, Эйвери более чем успешно занимались всем этим сами, а во-вторых, что в этом плохого, в самом-то деле.

Молчание.

— Ладно, ладно, — он демонстративно поднялся со стула и направился к двери — достаточно медленно, чтобы проговорить тот аргумент, к которому так не хотел прибегать, но достаточно быстро, чтобы оказаться за порогом, когда màthair слова осмыслит. — Руди, Стэну и Антонину так и передать: миссис Эйвери племянников видеть не желает, детей ими пугать не хочет?

Он не видел спиной, но почувствовал пристальный взгляд и услышал шорох ткани — Шифра сложила руки на груди.

— При чем здесь Долохов?

— А он давно Россию посмотреть зовет. Вот втроем на Новый год к нему в гости и поедем.

Он едва успел прикрыть дверь — в деревянную створку впечаталась книга, следом полетел хитровыплетенный из двух гэльских нецензурный оборот и, уже по-английски, что Эйдан Конуэй, отца его, Эйвери может встречать Новый год где угодно и с кем угодно: хоть на Холмах с зеленокровными предками из главной ветви, хоть в Сибири под ёлкой, хоть в последнем кабаке Лютного…

— Папа, папа! Почему мама плачет?

— Угомонись, Ифа — màthair просто лук режет, — топот по лестнице прервался, будто кого-то перехватили на полпути в кабинет главы семьи.

— Маме надо помочь? — это уже Эндрю.

— Не надо, — если по голосу успокаивающего младшую Алана было не понять, грел ли он уши возле кухонной двери, то стальной тон Нэнси заставил Эйдана усмехнуться. Хлопнула дверь, гомон на лестнице стих: Альфред вышел из кабинета и негромко втолковывал что-то младшим.

Эйдан сидел на крыльце, безуспешно пытался закурить — северный ветер сбивал пламя и трепал волосы — и наблюдал, как белье на веревках порывается улететь на… зюйд.

* * *

— Ты Лестрейнджей приглашать собираешься или как? — спросила Шифра как ни в чем не бывало, когда ивовая роща возле дома подернулась желтизной, а камины стали топить не только в гостиной и для уюта, а во всем доме для тепла. Эйдан поперхнулся чаем и, видимо, посмотрел на màthair глазами по галеону, потому что Шифра раздраженно закатила глаза. — Дуллахановы п… подтяжки, Эйдан, почему, чтобы в этом доме было что-то сделано, нужно, чтобы я об этом напомнила? Вы все уже не в том возрасте, когда вещи в чемодан побросал — и попутный ветер в спину: просто отпуск оформить может месяц занять, а уж если надо решать, с кем встречать… И, кстати, про отпуск: Рику напомни, чтобы не как в прошлом году!

— Если будет как в прошлом году, Лестрейнджи будут наименьшей из проблем, — машинально огрызнулся Эйдан, — и, боюсь, отпуск Рика с этим никак не связан.

«Лестрейнджей». Ну, хоть не «твоих кузенов» — уже что-то.

* * *

Эйдан мог сколько угодно убеждать màthair и дядю Альфреда, осаживать Алана, игнорировать пристальные взгляды Этельрика и Нэнси, но тридцать первого декабря у него в голове разворачивалась, наподобие бечевки с колдографиями, целая вереница перспектив-боггартов.

Например, что Родольфус и Рабастан могут не поговорить лицом к лицу заранее, а встретиться только в доме Эйвери и начать с порога выяснять отношения — нет, он, конечно, намекал обоим, но Родольфус, замечающий угрозу на этапе взгляда на палочку, иногда удивительно глух к дружественным предупреждениям, а Рабастан — это Рабастан, он же меняет планы, как носки, и любое «важно» ему в одно ухо влетело, в другое вылетело…

Или что Эндрю, Ифа или оба сразу действительно испугаются гостей — нет, Шифра никуда не убирала семейные колдографии, так что все младшие Эйвери знали «сыновей маминой сестры, ваших кузенов» в лицо… только лица на колдо были двадцатилетней давности. Или что Алан начнет задавать какие-нибудь вопросы в духе «а сколько авроров ты убил» или «какие есть пыточные заклятия, кроме Круциатуса» — вот тут-то все ожидания màthair и оправдаются…

Эйдан планировал первым встретить кузенов у дверей, а лучше — еще во дворе, продумывал схемы, как бы не позволить им пересечься с младшими иначе как под присмотром màthair, а с самой Шифрой в первый раз — иначе как в присутствии Альфреда… или, наоборот, лучше, чтобы сперва без Альфреда?.. И старался не думать о самом главном страхе, который прятался под слоями опасений, как сердцевина под шелухой.

В глубине души он больше всего боялся, что все будут сидеть за столом, как чужие люди, что даже меткие вопросы Рика и душевные тосты Альфреда будут бессильны разрядить обстановку, и в воздухе будет стыть, как жирная пленка на кастрюле от рагу, неловкость и неприязнь — и это в день смены века и тысячелетия, лучше бы правда встретились втроем, как взрослые люди, и не портили семейный праздник!

Эйдан думал обо всем этом, пока прилаживал ёлку на втором этаже — поставленная еще к Рождеству, она за последнюю неделю покосилась в разные стороны по меньшей мере раз десять, испытала на себе магию всех домовых эльфов и завидный арсенал укрепляющих и приклеивающих чар. Творческое предложение Рика «А давайте её просто Пизанской назовем?» было встречено категорическим протестом Шифры и Альфреда, а тоскливое Эйданово «Может, выбросить её уже к…» — зацензурено возмущенными воплями младших: Ифа и Эндрю специально дожидались Нэнси и Алана из Хогвартса, чтобы украсить «свою» ёлку вчетвером. Эйдан балансировал на стуле, материл — пользуясь отсутствием màthair и младших вблизи — так и не восстановившуюся после Азкабана мелкую моторику, приземисто-тяжелую конфигурацию ёлки и изрядно превышенное игрушкоизмещение, неровный потолок и свою инициативу…

Поэтому пропустил отдаленный хлопок двери, не обратил внимания на голоса в холле и не сразу понял, с кем разговаривает с лестничной площадки Нэнси. А когда сообразил — притянул ёлку к ближайшему канделябру первым пришедшим на ум заклятием для корабельных снастей (дерево выпрямилось с нехорошим хрустом, канделябр тоже подозрительно звякнул — ничего, одну ночь как-нибудь продержится!), спрыгнул со стула и, на ходу убирая палочку, подчеркнуто неспешно, чеканя каждый шаг, пошел по лестнице вниз.

— …в малую гостиную. Отец разговаривает по камину с нашими родственниками из старшей ветви, а матушка сейчас спустится: я попросила Тинки её позвать… Эйдан! — Нэнси почему-то решила разговаривать с гостями прямо с лестницы, пары ступенек не дойдя до пола, и если бы Эйдан бежал, он бы попросту смел сестру-кузину, не успев притормозить.

— И вам здравствуйте, — он обвёл взглядом сцену у дверей холла и, сразу вычеркнув в списке опасений несколько пунктов, мысленно выдохнул с облегчением: Лестрейнджи прибыли вместе, вроде как, не были настроены с кем-либо выяснять отношения и внешне не походили на ночной кошмар: Родольфус соблаговолил закрыть незрячий глаз повязкой, гм… очевидно, Рабастан — даже одеться не в черное, а большой и — судя по растопыренности в разные стороны — наскоро зачарованный мешок и вовсе делал братьев похожими на двух припозднившихся Отцов Декабря (или Крампусов — но сытых и от этого добрых). — Я думал, вы только через час… дракл — вы решили, что это по времени Дурмстранга, что ли?.. а, Мордред с ним — раньше не позже. Ну, с Энн вы знакомы, она с вами — тоже…

Рабастан кивнул и тут же чихнул, потому что полурастаявший снег с макушки посыпался на лицо. Родольфус вежливо — в своем понимании — улыбнулся, и Нэнси спиной вперед сделала шаг на ступеньку вверх. Эйдан только сейчас заметил, что она дышит через раз, а её грозно скрещенные на груди руки бледны до лиловых ногтей.

— Нэнси, ты чего? — тихо спросил он, пока братья отряхивали верхнюю одежду, прежде чем передать её эльфам, и сушили обувь. Нэнси ничего не ответила, только тяжело вздохнула и вцепилась в синие рукава своего праздничного платья еще крепче.

Да уж, знакомство, если подумать, вышло еще то: в разрушенном и опаленном пожаром Хогвартсе, в окружении брезгливо оттащенных защитниками подальше тел Пожирателей Смерти. Эйдан был последним идиотом и последней же скотиной дважды: первый раз — когда не просто спрятал Нэнси и Алана в кустах, а и сам отсидел с ними там всю битву; второй — когда после безуспешных попыток отправить их домой плюнул и прямо с ними вернулся в Хогвартс проверять, кто жив и цел, кто ранен, а кто…

Рабастан тогда чуть не вытряс из Эйдана всю душу, и в том, что он орал, цензурными были только предлоги — но от того, как Альфред неподалеку тряс Алана, это отличалось только словарным запасом. А вот Родольфус, похоже, произвел на Энн неизгладимое впечатление: сперва рядом с телом Беллатрикс стоит на коленях нечто едва ли похожее на человека, раскачивается и что-то безумно шепчет из-за завесы волос (само по себе зрелище не для слабонервных), а через несколько минут кто-то из разведчиков подходит с вопросом, «нечто» тут же поднимает голову и, не отпуская руки мертвой жены и не вставая с колен, начинает отдавать приказы в излюбленной манере: «неспособность понять с первого раза — Круцио, ошибка в выполнении — Авада на месте, кругом — марш!!!» — и почему-то это выглядит еще страшнее, чем если бы он встал во весь рост.

— Нэнси, они боятся тебя больше, чем ты их, — сестра-кузина покосилась на него недоверчиво. — Ну… не то чтобы боятся, конечно, но ты о них знаешь намного больше, чем они о тебе. И вообще, ты у себя дома, а они в гостях.

Когда Эйдан вернулся из Азкабана и, едва отлежавшись и подлечившись в Малфой-мэноре, первый раз переступил порог дома, Шифра исполнила давнее обещание и закатила ему такую трепку, что небо показалось с сикль: бранила на чем свет стоит, мешая слова из английского и двух гэльских, отлупила тем, что в руках держала (кажется, полотенцем), и оттаскала за волосы — а потом рыдала, прижимая к груди прежде времени поседевшую голову сына, и Эйдан, увидевший и в прическе матери первые седые пряди, сам позорно шмыгал носом.

Алан тогда был с Этельриком в Эдинбурге, Ифа и Эндрю спали под Заглушающими и под присмотром эльфов, а Нэнси…

Нэнси проскользнула к нему в спальню, когда заботами Альфреда все уже успокоились и разошлись спать, но в доме еще витало что-то послегрозовое, с чашкой горячего шоколада и с Госпожой Чжэн на руках: забирай, мол, на ночь, тебе нужнее.

— Отец рассказал мне и Алану. О Лорде и его возвращении. О Метке и о том, из-за чего всё началось. О дяде Артуре и о том, что он умер не от сердечного приступа. Об Азкабане, о первом побеге и об операции в Министерстве, после которой тебя посадили, — выдав это, Нэнси выжидающе замолчала. Не дождавшись ответа, добавила с нажимом: — Но он рассказал не всё. Рик кое-что добавил, но и это еще не всё, я точно знаю.

— И? — Эйдан прошел не один допрос в качестве подозреваемого и обвиняемого, а уж запротоколировал и вовсе бессчетное множество и в такие примитивные игры не играл, да и долго разговаривать пока был не то чтобы в состоянии.

— Если отец и màthair разгневают Лорда — наш дом перестанет быть нашим и станет еще одной Ставкой? — Эйдан чуть не вылил горячий шоколад себе за ворот. — Если мы опять проиграем, вас всех посадят или, на второй раз, уже могут отдать дементорам на Поцелуй? И что тогда будет с нами — ладно я и мальчики, мы как-нибудь справимся, но Ифа же еще младенец совсем… И еще: если меня вызовут на допрос и будут спрашивать о ваших делах, что мне отвечать?

Эйдан тогда рассказал ей, пожалуй, несколько больше, чем следовало бы, и уж точно насоветовал намного больше, чем одобрили бы Альфред и màthair — рассказал и насоветовал, потому что азартно играющего во взрослость ребенка, вроде Алана или самой Нэнси пару лет назад, еще можно и нужно щелкнуть по носу-который-не-дорос, а вот железная решимость подростка «семейные дела — мой крест, и мне его нести»…

— А наши кузены, которые сыновья маминой сестры… Родольфус и Рабастан… и жена Родольфуса, как её, Беллатрикс, да, — спросила Нэнси, обернувшись уже у порога комнаты, когда за окном брезжил рассвет. — Кто встретил их в Лестрейндж-Холле, когда они вернулись из Азкабана?

— Никто, — почти машинально ответил правду Эйдан и споткнулся об это слово, как о порожек. Нэнси давно ушла — а он всё кубарем катился, считая ступеньки, в глубину своего же ответа.

Наверху хлопнула дверь кабинета главы семьи, послышался топот: Алан, которого Альфред в порядке введения в семейные дела (и наказания за непрекращающееся баловство в каникулы, не без того) прихватил на каминный разговор со старшими Эйвери, прогалопировал по коридору с таким выражением лица, будто его сейчас стошнит — но, увидев гостей, тут же просиял:

— Мистер Лестрейндж! Эндрю, давай сюда, и Ифу тащи, Ро… мистер Лестрейндж приехал! Мистер Лестрейндж, а это с вами кто? И где Ра… мистер Лестрейндж-младший?

— Р-Рихтер, сними ты уже эту х… хиромантию, тебя под ней родн… — Эйдан спохватился, что «родная мать» — не лучшее выражение, и, как бы объясняя заодно перешептывания с Нэнси, исправил фразу на полуслове, — родные кузены не узнают!

— А вот Августус, кстати, узнал с порога, — заметил Родольфус с непонятной усмешкой. — Хотя и сказал, что европейские маскировочные чары как научная область развиваются с похвальной скоростью…

— Не п… приукрашивай, Руквуд спросил, чем я буду отрабатывать — мол, «расколотое зеркало» стоит больше, чем всё, что я смогу предложить Дурмстрангу в ближайшие лет пять, — «Рихтер Бертольдсен» вытащил из кармана кусок пергамента и забормотал, видимо, формулу полной отмены, на виду становясь всё более и более узнаваемым. Энн прыснула в кулак, а Эйдан с облегчением вычеркнул еще один пункт из списка опасений.

— Это когда вы успели с ним увидеться? И как он? Я заскакивал в Мунго на Рождество утром…

— На Рождество? Вот скрытный старый жук! Мы тоже были на Рождество, только вечером — там тогда многие из наших собрались, чтобы он не встречал Рождество один, даже Антонин вырвался в Британию для такого дела дня на три…

— Пока не очень — после Нового года вернется в Мунго, но на сам Новый год Джозеф его выписал: мол, как встретишь, так и проведешь, нехорошо получается. Я, правда, не знаю, как трактовать то, что Новый год Август в итоге встречает в гостях у Трэверсов. Альфред, да тебя, никак, укачало — твоя дочь говорит, разговаривал со старшими, главными…

— …чистокровнее некуда и древнее всех вас будем, — Альфред и правда вышел на лестничную площадку с таким выражением лица, будто смог наконец высунуться из трюма на свежий воздух, и сразу протянул руку Родольфусу: больше в знак понимания, чем для приветствия.

— Освальд и Эдит?

— Кендрик, Элоиза и их старшенькая, Джоселин, — Эйдан содрогнулся и мысленно возблагодарил всех богов, приезд кузенов и проклятую ёлку за избавление от «душевной беседы».

— О… — Родольфус протянутую руку крепко пожал — и вдруг замер, словно наложили Остолбеней. Рабастан вздрогнул и чертыхнулся, и даже Эйдан от неожиданности сделал шаг назад по лестнице, чуть не наступив Нэнси на ногу.

Шифра, высунувшаяся из-за плеча Альфреда, как балерина из шкатулки или черт из табакерки, с деланным удивлением протянула:

— А я-то думаю — кто развел здесь такой margadh⁽³⁾, — выдержала паузу, пристально оглядев братьев с ног до головы, а потом сказала попросту: — Ну, иди сюда…

И, обнимая Родольфуса, шепотом договорила что-то ему на ухо, пользуясь тем, что несколько ступенек лестницы сгладили разницу в росте — явно что-то невместное, чтобы называть так вслух главу одной из Священных семей при детях, но подходящее для вернувшегося на каникулы племянника, о чьем поведении ничего плохого не писали учителя, зато много разного рассказывала старшая тётя.

— Э, aintín, а меня? — картинно возмутился было Рабастан и тут же поплатился за это: пока Эндрю по-взрослому протягивал руку для знакомства, Ифа подкралась к гостю сзади и вцепилась в мантию, повиснув на локте.

— Ифа, нельзя — то есть, прекрати!..

— Кого там младшенькая опять тиранит — Кендрик Эйвери с наследниками всё-таки почтил нас своим визитом, что… О, какие люди!

— Рик, смотри под ноги! — крикнула было Шифра, но было поздно: Этельрик растянулся на полу, из мешка посыпались разноцветные свертки и коробки, Нэнси еле успела удержать Ифу от прыжка мантикоры в сторону подарков, но не успела остановить Алана и Эндрю, и в холле начался форменный дурдом святого Мунго — тот, который всегда сопровождает встречу и провожание гостей (если гости и хозяева не кто-нибудь вроде старших Эйвери, разумеется — бр-р-р, слава всем богам, Лестрейнджам и ёлке…)

* * *

Когда все наконец были нормально представлены друг другу; обмен подарками произошел — взрослые, включая Нэнси, свои вежливо отложили, дети поглядывала на свои с нетерпением; стаут-пирог был съеден, и чай с пудингом выпит, над столом повисло молчание — Эйдан было подумал, что главный страх начинает воплощаться в жизнь, но тут Альфред посмотрел на часы и хлопнул ладонью по столу.

— Так. Это всё, конечно, прекрасно — однако мне еще надо завершить в этом году несколько дел и, — Альфред с Шифрой коротко переглянулись и кивнули друг другу, будто подтверждая договоренность, — подготовить кое-что к празднику. Энн, Ифе надо поспать хотя бы пару часов, чтобы она не превратилась в гремлина ночью — уложи её, будь так добра.

Ифа, не размениваясь на хныканье, возмущенно завопила, как баньши, что она не маленькая, и вообще. Энн, кажется, была близка к тому же, но — видимо, прикинув, каковы будут альтернативы — схватила сестру за руку и повела-потащила в сторону детских комнат.

— Сколько, говорите, лет гремлину? — поинтересовался Родольфус, наблюдая, как большая полосатая коробка (оживающие фигурки российских и восточноевропейских солдатиков разных эпох, предназначавшиеся, так-то, Эндрю), уплывает по воздуху вслед.

— Четыре… с половиной, — Альфред развел руками без всякой неловкости и даже с некоторым ехидством: мол, я понимаю, что ребенок так себя вести не должен, но вспомните себя, чей бы фестрал мычал. — О чем я? Эндрю, Алан — покажите Эйдану и Рабастану, что вы сделали с их общей детской…

Эйдан явно хотел сказать что-то в духе «я, вообще-то в этом доме живу», а Рабастан — «да ну, когда это было-то», но оба посмотрели на Альфреда и промолчали, Эндрю безвременно покинувший его подарок интересовал больше, чем что-либо другое, Алан почему-то заалел ушами, а Этельрик хлопнул себя по лбу, пробормотал что-то насчет того, что у него тоже осталась пара дел, и стал выбираться из-за стола.

Вскоре в гостиной остались только двое. Некоторое время оба молчали, разглядывая друг друга через стол, потом Шифра встала, подошла к шкафу в углу комнаты и вытащила оттуда флакон. Родольфус, который последние полчаса то и дело прикрывал глаза и массировал переносицу, удивленно моргнул, когда флакон со стуком встал перед ним на столешницу.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — Шифра отодвинула соседний стул, чтобы сесть рядом, внимательно посмотрела на племянника вблизи и сокрушенно покачала головой. — Я думала, ты просто на колдографиях в «Пророке» плохо получился.

— Увы, — Родольфус протянул было руку к повязке, но встретился взглядом со своим отражением в стеклянной дверце шкафа и передумал. — Теперь так и не скажешь сходу, кто из нас старше — забавно, да?

— Лжец и льстец — двадцать лет лишку и четверо детей со всем, что к этому прилагается, еще никого не украшали, — отмахнулась Шифра, помолчала немного и продолжила уже серьезно, без натянутой оживленно-гостеприимной непринужденности: — Эйдан, конечно, такой gombeen⁽⁴⁾: упрямство Артура да к миротворчеству Марианны… Я бы встретилась с вами обоими так или иначе, поговорила бы без детских ушей и глаз — но нет, обязательно надо было устроить трогательное семейное воссоединение, и непременно в громкую дату!

— А почему же не поговорила? — это должно было прозвучать с хорошо выдержанным интересом, если он не хотел скандала, и риторически-презрительно — если хотел, но вышло так, что самому не понравилось. — Ладно — с грудным младенцем на руках, пока в стране творилось дракл-те что, и мы были в самом эпицентре. Но полтора года спокойной жизни, antaidh, уж письмо-то можно было написать.

— Спокойной? Видно, твоя разведка в войну работала не так хорошо, как ты думал, а после мая девяносто восьмого… Ладно, не будем играть в горячую картошку, — Шифра встала, подошла к каминной полке с колдографиями — намного более многочисленными, чем в доме Андромеды Тонкс, разномастными по размеру и качеству, в разной степени выцветшими — и стала бессмысленно двигать их на дюйм вперед-назад. — Мне нужно было время, Рудольф. Время убедиться, что никто из вас не ненавидит нас, «временщиков», настолько, чтобы открутить мне голову за «какой-то не такой» взгляд. И время успокоиться, чтобы не оторвать голову тебе. Такой ответ для тебя приемлем?

— А что, риск был? — неожиданно для самого себя развеселился Родольфус, прикладывая к виску еще теплую чашку с чаем. — И почему только мне — чем Баст лучше или хуже? Да и Эйдан, в общем-то…

— Эйдану сама оторвала — сама пришила…

— А, так вот, почему он теперь шарфы и шейные платки не снимает — шов прячет, понятно.

— Стэн в жизни не принял ни одного серьезного решения без оглядки сперва на Пэд, потом на тебя…

— Если только считать, что большая часть решений принималась по принципу «отрежу нос лицу назло».

— А ты… — Шифра замолчала, остановившись взглядом на двух старых колдографиях. — Тоже тот еще купаж лучших семейных качеств — но тебя с рождения воспитывали как старшего, тебя, в конце концов, вообще воспитывали, чем не каждый может похвастаться, и некоторые твои поступки и решения я просто отказываюсь понимать.

— Да и не надо, в общем-то, — Родольфус, прямо с чашкой в руках, тоже поднялся из-за стола и подошел поближе. Одно колдо, где Бертольд Лестрейндж гордо приобнимает за плечи своих сыновей, Родольфус знал, в Лестрейндж-Холле где-то даже должна была быть копия. А вот второе…

— Ты ее помнишь?

Родольфус было собрался ответить-отмахнуться: «Конечно», — но всмотрелся в колдографию и признался:

— Смутно.

* * *

— А вы правда во время Йольского погрома в Сыром Болоте под Йоркширом развесили по деревьям полдюжины авроров с выпущенными кишками?

— Правда, — охотно согласился Рабастан. — Все, кто рядом стоял, потом бежали до ближайших кустов и там блевали дальше, чем видели — животы вспороли не очень чисто, тот еще был… йоркширский пудинг.

— Справедливости ради, авроры, которые прибыли потом на место акции, должны были блевать еще интенсивнее — Болото-то и правда Сырое, всё тухнуть начало, ещё когда мы уходили.

— И вы оба тоже блевали? — с поддевкой уточнил Алан, разочарованно сморщив нос. — И поэтому Рик нам никогда об этом не рассказывает, да? Я так и знал.

— Нет, я умный — всегда с собой мятные конфеты ношу.

— А я там надолго не задержался, в Ставку трансгрессировал — еще в самом начале так отхватил Режущим по физиономии, что даже бадьян не брал, — Этельрик хмыкнул, но добавлять, что причиной боевого ранения стали простейшее Секо и наспех застегнутая маска, не стал, спасибо ему за это. — Пришлось к Трэверсу… Джозефа знаешь?

Алан закивал, как ученик, хорошо выучивший предмет:

— И знаю, что на самом деле он никого не убивал, Визенгамот использовал ложные показания Каркарова, чтобы было за что его посадить! И Евангелину знаю — она работает в Мунго, роды принимает и лечит детей, которые совсем мелкие. И Максимилиана знаю, его все вечно с Джозефом путают, только Макс не целитель, а министерский, и Джона знаю...

— Мистер Трэверс — хороший человек, — вставил Эндрю. — И совсем не страшный, хотя и с гусями.

— С чем?

— Со странностями. Он не любит есть и пить чай в гостях, но всё равно из вежливости соглашается. И всегда всё протирает носовым платком. А ещё в перчатках здоровается, хотя это неприлично…

Алан на слове «перчатки» аж подпрыгнул:

— О! А вы знали Арго Пиритса?

— Кто его не знал, больного уб… убийцу-наемника, — Рабастан покосился на Этельрика, но тот чиркал что-то в записной книжке и пресекать разговор не спешил. Да, да, конечно, никаких разговоров о Пожирательских подвигах — но вы сами послушайте, какие уж тут подвиги?

Выходящая окнами к морю комната с двумя окнами была самой просторной, светлой и продуваемой из всех, что в доме Эйвери использовались в качестве детских. Обычно в ней размещались Родольфус и Рабастан, когда оставались ночевать в гостях у Эйвери — но Родольфус с возрастом стал всеми силами избегать проводить ночь в чужом доме, даже если в итоге ему приходилось скакать через камин по два раза каждый Мерлинов день.

Комната на несколько лет стала Эйдану и Рабастану общим местом для совместных ночевок, секретных экспериментов и разнообразных ценных заначек — пока Рабастан не получил в пользование аж отдельный флигель Лестрейндж-Холла, что, разумеется, в том возрасте было уже куда как прельстивее и для него, и для возможных гостей, включая Эйдана, замуштрованного родителями до цвета слизеринского галстука… да-а, чего только не видел тот флигель! Если бы стены могли говорить, они бы так нажаловались Родольфусу… а может, прикрыли и одобрили бы, еще бы и советы давали — предки тоже были не дураки повеселиться.

А после Азкабана, побега и возвращения из Ставки домой Рабастан во флигель ни разу и не зашел, пока не потребовалось собрать вещи. Жить с Родольфусом и Беллатрикс в одном доме, но не видеть и не слышать их хотя бы «на периферии» почему-то казалось не то чтобы небезопасным, просто… неправильным, что ли? Так, всё: правду Антонин говорит, что голова — предмет тёмный, и копаться в ней лишний раз не надо.

«Что-то сделали» с комнатой скорее старшие Эйвери и, видимо, сделали не для красоты. Шкаф-стенка в форме волны, заканчивающийся столешницей, на которой восседал сейчас Этельрик, теперь разделял комнату пополам — отделяя то, что Долохов называл «vinegret», из книг, газетных и журнальных подшивок, метательных дротиков и ножичков, метлы и квиддичной формы, и тому подобное, и всё нужное на принадлежащей Алану стороне от безупречного порядка на стороне Эндрю, разбавленного лишь большими тетрадями с какими-то закорючками и пестрым орнаментом по потолку, в котором раз за разом повторялась руна Иса ⁽⁵⁾.

— А это что такое — защита, что ли?

— Ага, моих ушей, — страдальчески закатил глаза Алан.

— Я немного играю на скрипке, — пояснил Эндрю, и кому угодно, кто не вырос бок о бок с Эйданом, застенчивая улыбка Эндрю показалась бы признаком смущения.

— Ага, щас, немного — утром, вечером, когда приходят гости, и еще дуэтом с Нэнси иногда! Ему уже учителя наняли, но и это не помогло — ему всё равно не надоело!

Рабастан запоздало сообразил, что, когда Эйдан оставил их на середине пути и отправился вызволять солдатиков из цепких ручек Ифы со словами «иначе Эндрю вам сейчас устроит концерт», «концерт» было вовсе не эвфемизмом для истерики.

— А Энн тоже играет на скрипке?

— Нет, мистер Лестрейндж, Энн играет на пианино…

— …как нормальная девчонка, а этого с Холмов подбросили, я точно говорю!

— Насчет Эндрю, Ал — это ты загнул, а вот скрипку, Стэн, нам действительно пару лет назад подбросили, — с каменным лицом добавил Этельрик, — Кендрик и Элоиза в качестве рождественского подарка… и с тех пор мы их любим еще сильнее, чем прежде, если это вообще возможно.

Из коридора донеслось: «Тш-ш-ш, только не кричать и не бегать, помнишь? А то папа услышит и приставит к тебе Динни», — и дверь приоткрылась, впуская донельзя воодушевленную Ифу. Следом в комнату просочилась Энн — она протянула Эндрю избавленную от упаковочной бумаги и помятую, но, вроде бы, целую коробку с солдатиками, а в ответ на взгляды только развела руками:

— Что? Как говорится, чем невыполнимей задача…

— …тем быстрее стоит прекратить её выполнять, разумно. — Рабастан эту мудрость познал, будучи еще младше, чем Энн сейчас, да и «распределение обязанностей» считал несправедливым — если Альфред так хотел, чтобы младшую уложили, мог бы попросту эльфам приказать, а если не хотел, чтобы старшая слушала мужские разговоры, он подзабыл… так, стоп, не надо о ней сейчас, хотя как же с определенного ракурса похожа, а о другой тем более не надо… что Энн — дочь своей матери и внучка своих бабушек, да. — А где Эйдан — к вам же пошел?

— Эйдан здесь, Эйдан там, — обтекаемо ответила Энн, и Этельрик кивнул, будто ему это что-то объясняло.

— Его приглядывать поставили, а он подслушивает, чтобы кто-то кого-то не порвал, как шишуг грелку…

Алан тут же оживился:

— О, к слову, мистер Лестрейндж: а правда, что Фенрир Сивый…

— Мистер Лестрейндж, а вы правда профессор? — с нажимом перебила брата Энн. Этельрик хрюкнул в записную книжку, и Энн густо покраснела. — Нет, я не сомневаюсь, конечно…

— Нэнси просит рассказать о Дурмстранге, — дипломатично перевел Эндрю. — И о ритуалах. Я бы тоже послушал.

* * *

— Что-то случилось?

— Нет, всё прошло даже лучше, чем я думал.

— А почему тогда ты оставил всех?

— Не оставил, а развел по углам в наиболее безопасных комбинациях. Имеет же глава семьи право собраться с мыслями? Нет, правда, порядок полный, — Альфред постучал по корпусу огромного глобуса, чтобы не сглазить, и извлек из глубин Южного Полушария тяжелый стакан и бутылку рома. — Вы зря решили не спускаться до новогодней ночи.

— Ну, нет, милый, мы это уже обсуждали — у вас и так хватает, о чем поговорить.

— «Спускаться» — хорошее слово. Когда в этом доме не останется ни одного человека, который будет лично нас знать и захочет видеть в кабинете или гостиной, я, пожалуй, назову это «переехать».

— Ну, это, я надеюсь, еще не скоро, — Альфред сел за письменный стол, плеснул ром в стакан — чисто символически, на палец — и отсалютовал. — Сеф и я приложили все усилия, чтобы не в этом веке, а там, глядишь, и парни сподобятся… тьфу, я хотел сказать, «не в наступающем»!

— Вы в предстоящем году повнимательнее с бумагами, повнимательнее: помнится, в тысяча девятисотом Магическую Британию просто затопило письмами, документами и даже газетами с неверной датой.

— Да уж, думается, не только Магическую и не только Британию — старшая Розье, правда, она тогда еще не была старшей…

Альфред молча слушал, как его собеседники перекидываются именами и событиями, о которых он сам имел крайне смутное представление, и, когда наступила тишина, негромко признался:

— Сказать по правде, я до последнего думал, что придется… — он символически стукнул кулаком по столу. — И рад, что до этого не дошло. Когда я пытаюсь сказать, что будет так и никак иначе, потому что я всё обдумал, я так решил, и мне нести за это ответственность, у Сеф в голове будто шестеренки клинит — пару раз, прости Мерлин, чуть до развода не дошло, а один раз… ну, ты помнишь.

— Зато ты позволил Эйдану стукнуть кулаком по столу, — недовольство в голосе собеседника граничило с презрением.

— Когда так делает Эйдан, Сеф принимает это за мальчишескую блажь, — Альфред покачал ром в стакане и приподнял брови, показывая крайнее недоумение, — даром что «мальчик» уже разменивает пятый десяток и переплюнет старшую ветку в витье веревок из людей. Я иногда волей-неволей сравниваю: мой, хоть и умный черт, и без мыла везде пролезет, на дальней дистанции всё-таки довольно бесхитростен — даже не знаю, огорчаться этому или радоваться.

— Шифра — умная девочка… ох, слышишь, и я туда же… умная женщина, — деликатно заметила собеседница. — Но она иногда забывает, что Эйвери и Лестрейнджи никогда не были единой семьей. Деловыми партнерами — да, друзьями — если повезет, семьей — никогда.

— И знаешь, что я тебе скажу? Это было правильно! Проще деловому партнеру простить, что он в очередной войне вышел на поле с другой стороны, если деньги за эту кампанию вы поделили пополам, чем родственнику, что он разбивает яйцо с острого конца, когда ты — с тупого. И вот, стоило один раз...

— Семья мы или не семья, — с расстановкой произнес Альфред, — но моим детям придется иметь дело с Лестрейнджами — возможно, не с самими Рудольфом и Стэном, но с их детьми и внуками — хоть бы те ели клобкопухов на завтрак, устраивали аутодафе в обед и оргии после ужина. Если я хорошо помню истории наших семей, в иных поколениях примерно так и было — причем, будем честны, в обе стороны. А если мои дети решат не иметь дела с бесчеловечными инквизиторами, грязными развратниками и пожирателями клобкопухов, я хочу, чтобы они понимали: что получают, что теряют, и что им важнее, клобкопухи или…

Альфред прервался, потер лицо рукой, махнул разом половину рома и невесело рассмеялся.

— Якорь мне в печень, я начинаю рассуждать, как Люциус. Пытаешься разделить личное и наличное — а оно не делится, с приличием и двуличием та же дрянь. Хочешь преумножить деньги, масштабировать дело, хоть бы еще одного ребенка — но вместо того же в кратном количестве на выходе получается что-то вообще иное. Это как складывать три и четыре, а в ответе видеть десять… или отнимать от десяти минус пять, надеясь, что число станет на пять больше — а в итоге получать минус двадцать во второй степени. Как жить?

За дверью кабинета мелко-протяжно затрещало, будто разорвалась цепная гирлянда из хлопушек, в воздухе запахло серой и почему-то апельсиновым «Друбблсом». Несколько секунд тишины показались оглушительными — а потом что-то шумно обвалилось, и почти сразу другое что-то рухнуло с таким грохотом, что содрогнулся пол.

* * *

— Мне жаль. Насчет Беллатрикс.

Родольфус было скривился: не надо, дескать, лицемерных фраз вежливости, нормально же разговаривали, — но Шифра успела первой:

— Я никогда ее не любила, это правда. Но вы еще в Хогвартсе дружили, прожили вместе почти четверть века, не раз прогулялись до преисподней и обратно и каждый фунт соли от жизни, я уверена, честно съели на двоих — вы всегда были достойны друг друга и в худшем, и в лучшем. Потерять такого человека, даже если он ставил что-то намного выше вашей семьи, временами бесил до кровавых драклов в глазах, был твоей постоянной головной болью и причиной для беспокойства — я знаю, что это такое, Руди: проще сердце вместе с печенью вырвать, чем привыкнуть жить без него.

Совсем еще «зеленый» Артур Эйвери гордо стоял навытяжку на общей фотографии с молодыми Лордом, Антонином, Бертольдом, Абраксасом, старшими Мальсибером и Ноттом, молодой Артур Эйвери и юная Шифра уже-не-Макмахон скептически косились друг на друга в черно-белых отблесках витражей, взрослый Артур Эйвери, уже слегка потрепанный и уставший, но еще не сожранный наполовину войной, учит Рика и Эйдана управлять яхтой…

— И были дети — всем в итоге плохо, и не было их — тоже нехорошо, остальное-то общее всё проходит, — пробормотала Шифра, разглядывая колдографии одну за другой, и вдруг посмотрела на Родольфуса. — Получается, у тебя есть внук! С ума сойти — у меня еще нет внуков, а у тебя уже есть!

— Пока ситуация не будет обозначена более четко — двоюродный внук, — желчно поправил Родольфус. — Или внучатый племянник?.. Там всё сложно, в общем.

— Настолько сложно, что ты не встречаешь с Андромедой и Эдвардом такой важный Новый год? Рудольф, если она сейчас дома одна — во-первых, ты штырехвост, а во-вторых, еще не поздно…

— Настолько, что это я бы встречал Новый Год один или с братом — потому что Андромеда и, соответственно, Тео празднуют с самим Поттером и половиной Ордена Жареной Курицы. Не надо из меня чудовище делать… более чудовищное, чем я есть, — Родольфус сел на банкетку у камина и мрачно уставился в огонь. — И я могу ее понять. Кто она сейчас? Человек, который поддерживал Сопротивление, вдова героя, мать и свекровь героев, осталась одна с маленьким внуком на руках. Кем она станет, стоит общественности заподозрить, что я для нее — больше, чем муж покойной сестры и «бывший не-личный враг», которому она, в милосердии своем, периодически уделяет время, чтобы не свихнулся один в фамильном склепе? Вот-вот.

— Дуллаханово распятие, я сейчас расплачусь — можно еще больше патетики и на бис?

— Эй! Я, вообще-то, до сих пор не знаю, мой ли Тео внук вообще… в смысле, двоюродный или нет… в смысле, племянник или внучатый… тьфу! И он в любом случае полукровка и сын оборотня, не забывай об этом.

— Если бы тебя это останавливало, ты бы просто прислал ей открытку с соболезнованиями, получил бы обратно со сглазом и оставил всё идти как идет, — безапелляционно хмыкнула Шифра, подогревая и разливая оставшийся чай. — А теперь колись: про покупку Азкабана пополам с Люциусом — правда?

— Конечно, нет — на кой дракл он мне сдался, что Азкабан, что Люциус, — отмахнулся Родольфус, принимая свою чашку. — Спасибо. А вот с Ричардом… ну, с Этельриком, но как с Ричардом… у нас есть «задумка на основе гроссбуха».

— Что? Какого еще гроссбуха?

— Да так, есть один. И при поддержке таких богатых, как у тебя, колдоальбомами шкафов. Ты же помнишь, какой лет через двадцать после подвигов герра Грин-де-Вальда возник спрос на архивные документы о войне и мемуары его сторонников?

— Та-а-ак, — Шифра прищурилась, схватывая мысль на лету, — чует мое сердце, замышляются те еще «Сказки Каледонского леса».

— Только правда и ничего, кроме правды — ну, и красивая обложка, куда без этого.

Темное окно отразило в свете камина, как два поживших человека, давно и прочно уразумевших разницу между «правдой» и «истиной» (один в своем кабинете главы разведки и в пыточных, другая — в светских салонах и на допросах в аврорате), понимающе кивнули друг другу.

— Хочешь победить врага — воспитай его детей?

— Внуки тоже подойдут. Знаешь, насчет Лонгботтомов…

— Рудольф.

— Всё, молчу.

* * *

— Я всё чаще вспоминаю, как отец и Старый Финн подрались на свадьбе старших Лестрейнджей.

— Тьфу! Ты бы еще вспомнил, как вы с Артуром в детстве устроили дуэль на подштанниках.

— Из-за того, что Финнеган сказал что-то в духе, что если отец хочет Артуру и мне добра, то ему стоит меньше заботиться о том, чтобы мы продолжили семейное дело, и больше — о том, чтобы нам не пришлось его продолжать. А отец ответил… не помню, как это прозвучало, но это было о том, что мы не можем дать своим детям того, чего у нас самих сроду не водилось.

— «Наследство в кредит — кредиты в наследство», — припомнил Арчибальд, зажигая нарисованную лампу на своем столе: за окном совсем стемнело, кабинет наполнил приятный полумрак. — Надо же было чем-то подпортить радость мерзавцу, а то прям язык чесался предложить лимон: пристроил одну дочь в Хогвартс ассистентом, другую выдал за главу семьи из Священных, стоит такой довольный, кум королеве, сват Министру, меня жить учит — меня! Да если бы я тогда Бертольду не обрисовал перспективу…

— То Бертольд бы сам как-нибудь разобрался и с женитьбой, и с Финнеганом — а ты не казнил бы себя потом полвека за то, что сам не понял, кому потрафил. Да, дорогой?

Арчибальд замялся и кашлянул в усы:

— Ну, в общем, было такое, было, признаю — но тебе-то о чем переживать?

— Полагаю, о том, чтобы дети смогли унаследовать хотя бы то, что было у нас, Арчи, — резюмировала со своего портрета Мэри-Энн, которой только сейчас удалось отцепить от платья в ужасе перебежавшего через две рамы к ней на колени Дрейка. — Например, хорошее воспитание и наш добрый, старый, много поколений повидавший дом. Альфред, ты точно не хочешь выйти и посмотреть, всё ли там в порядке?

— Нет, — Альфред решительно покачал головой, не прекращая в задумчивости «дирижировать» пустым стаканом в такт музыке. — Или не доверяй, или не проверяй лишний раз, иначе сам будешь выглядеть дураком. Их там трое взрослых мужчин — уж как-нибудь сами разберутся, у них есть на это еще… почти час.

— А если не разберутся?

— То всё равно не буду ничего говорить им до завтра, а завтра — да помогут им все боги. Если бы случилось что-то серьезное, меня бы уже звали на весь дом и выломали дверь в кабинет… — Альфред поставил стакан на стол, потянулся и со смесью досады и гордости выдал: — Мне кажется, я старею: меня всё больше радует, когда все справляются без меня, и я никому не нужен.

— Что ты, мой милый, разве же это старость, — нежно и снисходительно улыбнулась Марианна. — Старость — это когда ненужность становится твоим боггартом.

* * *

— Да будет тебе дуться — даже если они что-то и запомнили, в чем я лично сомневаюсь, эта фигня до скрежета зубовного безобидна…

— Кхм.

— Ну конечно, ее используют чисто для проверки правильности построения. Магической силы, которая целенаправленная, в ней с драклов хвост…

— А какой у дракла хвост?

— А х… кхм-кхм, хвост дракла знает только дракл — с чешуей, наверное.

— Дракл — яшперица?

— Чего-чего… ящерица? Не знаю, мелкая, я не магозоолог. Импульс векторный vulgaris, с ними — так, молодежь, слушаем и запоминаем — только три правила: не запускать вблизи источников наколдованного огня, при подозрениях на повреждение проводника… ну, палочки, на усиленных магией транспортных средствах — автомобилях, поездах, кораблях…

Эйдан выразительно обвел взглядом коридор и саркастически-вопросительно развел руками.

— Хорошо, четыре правила: и в доме, где что-то может неожиданно оказаться пришишуглено флотским способом.

— Эйдан, зайка, — тоном медиведьмы с обложки Playwizard проворковал Этельрик, не отрываясь от настройки колдорадио, — глазки закрываем, дышим ровненько, завтра мы общими усилиями всё вернем на место, а сейчас уже лучше не бывает… в смысле, лучше уже не будет, что объективно одно и то же… почему ты сидишь как на иголках?

— Maggots⁽⁶⁾, — беззлобно выплюнул сквозь зубы Эйдан и поерзал, устраиваясь поудобнее — хрустнули тонкие ветки, запахло смолой и хвоей.

Коридор второго этажа к одиннадцати часам вечера представлял собой нечто среднее между постмодернистской экспозицией (версия Этельрика), отведенным ритуалистам-недоучкам кабинетом (версия Рабастана), причиной для массовой казни (версия Энн), «полным пи… — так, а ну-ка! — здрасте, а ты сам что сказал? — «беспорядок»! — ну да, ну да» (версия Эйдана и Алана) и (невнятный набор звуков, версия домовых эльфов).

Меловые контуры, впечатавшиеся в стены жирными угольными линиями полдюйма глубиной, никто одной магией и на скорую руку убрать даже не пытался — потому что чем невыполнимее задача, тем быстрее стоит прекратить ее выполнять. Канделябр после нескольких безуспешных попыток вернуть на место (увы, там выкрошился солидный кусок потолка) отволокли в угол, чтобы сегодня уже точно не упал дальше пола. Сам пол, когда эльфы его вымели и вымыли, начерно зачинили, лишь бы никто не споткнулся, и на всякий случай продули Тергео Максима, лишь бы никто не порезался. Уцелевшие и поддавшиеся Репаро игрушки с многострадальной ёлки сложили в кривую пирамиду рядом с канделябром — а сама ёлка…

У Эйдана случился приступ самобичевания и мазохизма, Рабастан в своей жизни сидел в чем и на чем похуже, черная книззла, которая теперь была у Эйвери вместо старины Дрейка, не лежала на ёлке, а нюхала и грызла ветки, как самая умная в этой компании, а Ифа разлеглась скорее не на хвое, а на полах мантий вечно занятого очень старшего брата и нового интересного взрослого, который показывает огонь по стенам, чтобы оба никуда не сбежали, и крутила в руках зачарованный снежный шар.

В Дурмстранге дети возраста Ифы делились на два типа: одни были дети коллег, и их карманы и головы были полны сюрпризов, а другие назывались не детьми, а «пациентами» или «объектами». Студенты как-то рассказали мастеру Бертольдсену, что у магглов есть много фильмов и книг о маленьких детях — особенно маленьких девочках — с которыми что-то не так или они сами не те, кем кажутся. И то, что вот эта вот маленькая девочка родилась, по словам Эйдана, аккурат в ночь возвращения Лорда, и вовсе навевало ненужные мысли...

— Э-э-эйда-а-ан, а maggot — это «маг» на ирландском?

— Да, что-то вроде того… — Энн, чинно усевшаяся на пуфике рядом с ёлкой листать одну из подаренных книг, внимательно посмотрела на Эйдана, и тот осекся. — Нет! Слушай, Ифа, я не то чтобы знаток — спроси у…

— У Рика, — пришла на помощь Энн, — он может знать.

— Maggot, — каким-то уж очень невинным тоном повторила Ифа, вылезая из ёлки. — Ma-a-aggot. Mag-go-o-ot.

— Ифа, не надо это повторять столько раз…

— А то я забуду. Ри-и-ик! Maggot! — книззла, отвлекшись от вкусной хвои, побежала за снежным шаром. Этельрик посмотрел в сторону ёлки и покрутил пальцем у виска. Настройка колдорадио тут же пошла эффективнее, судя по постепенно расширяющимся в шипении проблескам музыки.

«То был Сочельник, детка. Старик-сокамерник по вытрезвителю сказал мне: «Следующий уж не увижу»…»⁽⁷⁾

Ифа захлопала в ладоши и потащила Этельрика в центр коридора танцевать — тот едва успел поставить приемник на лестницу. Энн снова посмотрела на Эйдана очень внимательно, но Эйдан махнул рукой и задумчиво уставился на стену возле лестницы: там была закреплена — к счастью, не флотским способом — тройная застекленная полка с мелкими, не больше трех дюймов в высоту, корабликами на штырях.

— Дети собирали? — спросил Рабастан, краем глаза поглядывая, как Алан за каким-то Мордредом бросает дротики в «поверженный» канделябр: ладно, не в людей и не в книззлу, значит, можно пока за шкирку не брать…

До покойного дядьки Алану пока, конечно, как до Фэнхуана раком, какой мальчишка бы не полез в «настоящую битву, где наших бьют и наши бьют», да и нарочитая кровожадность еще ни о чем не говорит — у большинства она проходит, стоит один раз увидеть кровь в количестве «скотобойня», но… Наделает братец-кузен Эйдану хлопот, если кто-то вовремя не приберет этого молодца к рукам. А если приберет кто-то не тот, наделает еще больше (почему-то так и подумалось: не семье, не родителям, Эйдану — и эта мысль, в отличие от суеверно-дурашливой оторопи перед Ифой, вызвала желание постучать по паркету от сглаза)

— Альфред с отцом — привозили из каждого нового города по кораблику наперегонки: кто откуда быстрее успеет, — а, так вот, почему они такие разномастные: с тканевыми парусами и цельные, деревянные, бронзовые, из мыльного камня, даже серебряные…

— Там, в нижнем ряду, третий штырь пустой… Потеряли?

— Нет, почему? — Эйдан, ушедший куда-то глубоко в себя, встрепенулся будто даже оскорбленно. — Альфред этот корабль отцу в гроб положил. Вы тоже кладете в свои ладьи разные вещи, чему ты удивляешься?

Рабастан не удивлялся, удивилась Энн:

— Дедушке? Ты что-то путаешь: папа тогда разбил бутылку, вынул оттуда большой корабль и…

— Моему отцу, — Эйдан странно посмотрел на Энн, сжал губы в тонкую линию и закрыл глаза, будто этот короткий разговор его окончательно утомил. Или... резко разозлил.

«В тот сад ни ногой!»⁽⁸⁾ — могли сказать тетушки, когда с кем-то что-то не стоило обсуждать, чтобы ненароком не вступить в навозную кучу, капкан или огненный защитный периметр. Рабастан, в принципе, знал, что в «саду» у покладистого уравновешенного кузена спрятано немало всякой дряни — иногда обида на màthair, злость на отца, несогласие с заданиями Лорда, нездоровая гордость и пробирающий ужас от собственных пророчеств утаптывались кузеном с таким трудом и треском, что не заметить было сложно. Но лишь сегодня впервые задумался: хватит ли в этом саду места для… И почти сразу понял: хватит, если поглубже закопать и подольше никого туда не пускать, А там зарастет травой, впрочем, зачем травой, можно посадить цветы, или нет, лишняя драма, лучше огород: лук, репа, морковка... а там можно и пускать, кого интересует будничный огород, особенно если своя захватывающая личная драма в самом разгаре, да, Рабастан?

Да нет, хрень полная, просто сумерки, просто устал, просто после мороза мог не заметить, что эльфы в чашку налили не только чая, бывает же.

«Ты взял мою руку в холодный Рождественский вечер — ты обещал, что Бродвей ожидает меня!»

— Слушайте, всё хочу спросить: а это я отстал от британской моды — или Рики правда одет как репортер или сутенер?

Он зачем-то сказал это громко, почти вызывающе — Этельрик аж оглянулся с середины коридора, чуть не споткнувшись об Ифу — хотя, положа руку на сердце, на самом деле стилизованный под драконью кожу пиджак и подозрительно смахивающие на маггловские джинсы штаны выглядели вполне прилично.

— Потому что Этельрик и есть репортер, — ответила Энн крайне вежливо, глядя, как когда спрашивала: «А вы точно профессор?» — Корреспондент «Ежедневного Пророка».

Эйдан открыл глаза, полюбовался на лицо Рабастана и добил:

— Ты читал его статьи — в подборке прессы за четырнадцать лет их было… было.

— Да не было такого — я что, слепой, его имя и фамилию не заметил бы?

— Ага, сейчас, разрешил бы мне отец позорить семейную фамилию, пока статьи были г… героическими юношескими пробами пера, — фыркнул Этельрик, подхватывая на руки Ифу и примериваясь, как бы половчее и на ёлку сесть, и в самую колючую сердцевину не влезть. — А потом бы я и сам не стал — если кто-то хочет прислать мне плюющийся ядом громовещатель или забросить гиппогрифью башку в кровать, пусть хотя бы попотеет, чтобы меня найти.

«Счастливого Рождества тебе в жо…» — голос девицы из колдорадио вынудил Рика ужать саспенс и повысить голос:

— Сестренка мне польстила: на «Ежедневный Пророк» я работаю без году неделя. До этого то в «Новостях волшебного мира», то в «Каком колдуне», а то и… Как тебе моя статья для «Придиры» о побеге Сириуса Блэка, кузен? Я тогда сам чуть не загремел на верхние этажи за взятку должностному лицу и незаконное проникновение, но материал получился как будто бы неплохой. Да и воспоминаниям потом применение нашлось. Ну, ты понимаешь.

В этот раз Рабастану много времени не потребовалось:

— Ричард Вебб? Драклова мать, чтоб меня… публиковали, — желательно, в качестве автора, а не новости, — ну конечно! Кто еще пишет такой мозголомной штырехвостовой латынью⁽⁹⁾: на каждый абзац по лирическому отступлению, то природа, то погода, то влюбленная парочка, то отсылка на классику, и всё это что-то да значит!

— Ричард Вебб, — согласился Рик, улыбаясь, как акула, и отнюдь не пера. — Зачем позорить семейные имя и фамилию, указанные во всех документах, если можно позорить доставшиеся от любезной матушки? И вообще, кто бы говорил, Рихтер Бертольдсен, Мерлин, если уж скрываешь свою личность от европейских властей, мог бы придумать что-нибудь понадежнее.

— Не от властей, а от родителей студентов: почему-то они проще относятся к… — Рабастан покосился на детей и быстро переформулировал, — к «послужному списку», как у Антонина, чем к одному резонансному случаю кучу лет назад. Им бесполезно объяснять, что я не начну пытать их чадушек не отходя от доски... хотя некоторым бы не повредило, честное слово. А так: кто запросил — тому ответили в частном порядке, кто не спросил — тому и знать не надо.

Покопался в памяти — и приподнялся, царапаясь о ёлку, озаренный мыслью:

— Так, получается, это ты на прошлый Новый год в самый разгар атлантического урагана полез в маггловский ядерный реактор в Айршире, а потом написал разгромную статью? Как сейчас помню: «Нюхлеры с гоблинской взрывчаткой», даже в консервативной европрессе перепечатывали!

Эйдан кивнул и демонстративно хлопнул себя ладонью по лбу, Энн посмотрела на Рика укоризненно, даже Алан и Эндрю обернулись на знакомые слова, и Ифа хихикнула, а сам Этельрик-Ричард буквально взвыл:

— Сколько можно повторять: не на Новый год, а на День подарков⁽¹⁰⁾, и не полез, а неудачно трансгрессировал, и не в реактор, а на территорию атомной электростанции, а началось всё вообще с того, что я забыл отнести редактору заявление на отпуск и поехал на праздники в командировку, и даже не в Айршир, а на остров Мэн… Хотя за «разгромную» спасибо, конечно, хорошая была статья.

— А то, что этот реактор, в смысле, станция потом...⁽¹¹⁾

— Да не я это!!!

«Все парни-полицейские хором пели «Залив Голуэй», все колокола возвещали Рождественский день…»

* * *

— Смотрю — и понимаю: как же нас мало, — покачала головой Марианна, глядя с нового места на стене в столовой на большой стол, где едва ли возле трети мест стояли столовые приборы.

— Смотрю — и понимаю: какой у нас большой стол, и сколько за ним еще мест, — хмыкнул Арчибальд.

Из-за двери доносился пестрый шум голосов и шагов вниз по лестнице, периодически прерываемый шумными попытками отжать дверную ручку — Госпожа Чжэн рвалась к столу.

Напольные часы пробили без четверти двенадцать.

1) Госпожа Чжэн — она же Чжэн Ши, китайская морская разбойница, одна из самых известных женщин-пиратов.

Вернуться к тексту

2) Banjaxed — слово из ирландского языка, означающее примерно «сломанный, не в порядке»

Вернуться к тексту

3) Margadh — базар (из ирландского языка)

Вернуться к тексту

4) Gombeen — из ирландского языка, между безобидным «пройдоха» и радикальным «хитрозадый без меры и совести товариш»

Вернуться к тексту

5) Одно из значений руны Иса — покой, тишина, безмолвие

Вернуться к тексту

6) Maggot — довольно грубое ирландское оскорбление, означающее «кретин» или «придурок», также используется в словосочетании, означающем «валять дурака», что в определенной коннотации делает его почти ласковым

Вернуться к тексту

7) Скорее всего, Этельрик поймал маггловскую волну, потому что звучит Fairytale of New York — написанная в 1987 песня ирландской фолк-панк группы The Pogues. Но чтобы под это можно было танцевать, это должен был быть сбой таймлайна на ремейк от Santiano и Сары Джейн Скотт (не намек).

Вернуться к тексту

8) Getta outta that garden — ирландское или, скорее, сленговое выражение, означающее «держись подальше от этой темы»

Вернуться к тексту

9) Штырехвостова (у магглов поросячья) латынь — тайный язык, представляющий собой зашифрованный путем перемешивания слогов и добавления лишних букв английский

Вернуться к тексту

10) Ураган «Стивен», он же Великий шторм в День подарков: атлантический ураган, вышел на сушу на северо-западе Ирландии, бушевал с 24 по 29 декабря 1998 года, достигнув пика 26 декабря (в День подарков)

Вернуться к тексту

11) ...сломалась :) Реакторы на АЭС «Хантерстон-Би» в Айршире были остановлены из-за отключения электроэнергии, возможно, из-за дугового разряда на опорах, вызванного солёными брызгами с моря во время урагана.

Вернуться к тексту