Против течения времени (гет)

Северус проснулся оттого, что не мог дышать. Горло сдавило ледяной рукой, в нос словно кто-то залил быстросохнущий цемент. Он попытался вдохнуть ртом — и закашлялся. Грудь раздирало изнутри, словно там, запертый в клетке рёбер, кто-то скрёбся когтями, требуя выпустить его на свободу.

«Только этого не хватало», — прорычал Северус мысленно — горло не позволило бы сделать это по-настоящему. Он прекрасно знал эти симптомы: простуда. А может, грипп. В любом случае что-нибудь пустяковое, что у нормальных людей проходит за два дня и чем он сам болеет уже несколько недель.

Не успел Северус вдоволь нарадоваться тому, что сегодня суббота и, соответственно, никуда не нужно спешить, как осознание окатило его ледяным душем. Твёрдые пружины, ощущающиеся сквозь тонкий матрас, подтвердили: он дома. Воспоминания о прошлом вечере нахлынули волной.

Северус не помнил, как ложился, как закрыл дверь спальни, как наложил заглушающие — только бы не слышать, если мать снова заплачет. Помнил только, что долго сидел на полу, прислонившись спиной к кровати и глядя в одну точку.

Северус сел в постели, безрезультатно массируя большим пальцем правый висок и другой рукой поправляя сползающее с плеч одеяло. Осмотрел комнату. Всё было на своих местах: покоцанный стол, на котором лежала школьная сумка, тумба с книгами. Стул, который он разрушил в последний вечер дома, но который мама, похоже, восстановила. Старая тумба. Пустая банка, в которой ещё недавно жил бундимун… И пусть.

Северус не чувствовал ничего. Вот вообще. Ни жалости к матери — хотя нет, жалость была, но какая-то далёкая, будто вовсе не его. Ни облегчения — хотя должен был бы. Ни радости — хотя мечтал о произошедшем пятнадцать лет.

Словно кто-то закупорил флакон, из которого ещё вчера фонтаном били эмоции. Словно кто-то остановил всегда ярче его самого реагировавшее на происходящее в мире сердце.

«Чудовище. Ты — чудовище, Северус, — констатировал внутренний голос с ледяным спокойствием опытного палача. — У тебя умер отец, а тебя беспокоит только то, что ты не прыгаешь от счастья. И что нос забит».

Северус усмехнулся своим мыслям — криво и беззвучно. Он слез с постели, всё ещё кутаясь в одеяло. На носочках — холод пола обжигал ступни — подошёл к столу, провёл указательным пальцем по гладкой поверхности. Пыли на коже почти не осталось. Значит, мать убирала здесь, пока его не было. Он не знал, злиться на это или не стоит. Та его часть, что всегда отвечала за эмоции, сейчас ошарашенно молчала и не собиралась давать ему подсказки.

В детстве мир был проще. Северус часто фантазировал, что если Тобиас уйдёт, то жизнь сразу станет лучше, мать перестанет плакать и начнёт улыбаться светло и искренне, как учителя в магловской школе — другим детям, как женщины на детских площадках — своим, как миссис Эванс — Лили. Что они будут счастливы в чистом доме, в достатке и тишине. Что солнце засияет на небе вдвое ярче, выйдет радуга, заскачут по ней единороги и запоют праздничные песни маленькие человечки с крылышками за спиной, материализовавшись прямо с иллюстраций из магловских книжек… Ладно, настолько сопливых мечтаний он не лелеял. И всё же!

Ничего подобного! Мир оставался грязным и порочным. Небо было затянуто тучами. Мать вчера битый час рыдала по отцу, шепча сквозь всхлипы: «Его больше нет, Северус, больше нет…» Он целый час сидел и думал о том, как её слезы бессмысленны и безосновательны.

Северус всерьёз задумался над собственным безразличием. «Отсутствие реакции — один из симптомов», — всплыли на поверхность сознания слова из какой-то брошюры. Симптом чего?

Он не мог вспомнить.

Тряхнув головой, прогоняя тем самым странные мысли, Северус замер и прислушался. Дома было тихо. Даже слишком. Тишина была какой-то неправильной. Не такой, как когда все спят, а такой, когда никого нет. Неужели Тобиас всегда издавал настолько много шума, что его отсутствие ощущается столь остро?..

Северус отправился на поиски матери. В комнате, открытой нараспашку, её не оказалось. В гостиной и на кухне тоже. Северус даже безуспешно заглянул в подвал. Он уже почти ощутил беспокойство — почувствовал хоть что-то, когда увидел её через окно на заднем дворе.

Мать сидела на покосившейся скамейке, опустив голову на руки, скрещённые на уличном столе, за которым Тобиас иногда выпивал… В старом пальто, накинутом поверх легкого домашнего платья, с распущенными волосами, которые ветер трепал и путал.

Северус выругался. Ослабшие пальцы отпустили одеяло, и оно опало на грязный пол. Ему было плевать. Северус быстро сунул ноги в старые сапоги, которые отец отдал ему года три тому назад, потому что они совсем истрепались, они были ему на пару-тройку размеров велики, и он теперь шумно захлюпал по влажной от прошедшего ночью дождя земле.

— Ты что тут делаешь?! — каркнул он, подбежав к матери.

Она резко вскинула голову, впилась в его лицо глазами. Они блеснули радостной надеждой, облегчением, лучистым счастьем, которого Северус в них раньше не видел никогда. А потом во взгляде матери появилось узнавание, а вместе с ним — жгучее разочарование, боль, глухая и острая одновременно. В чёрных зрачках потерялись блики, они из глянцевых стали матовыми, совершенно гладкими, как поверхность озера, гладь которого не колышется его жителями, потому что таковые отсутствуют, озера, которое и ветер боится потревожить. Потому что от него веет смертью.

— Ты так на него похож, — прошептала мама как загипнотизированная.

— Нет, — отрезал Северус, выныривая в реальность. — Не похож ни капли. И не буду.

Северус знал, что это ложь. Но признавать это перед ней — или кем угодно другим — не собирался.

Вместо этого он подошёл к матери, взял её за локоть. Поразился его тонкости и хрупкости. Настолько запущенную худобу он видел лишь у одного человека. Видел в зеркале, и не желал наблюдать её ещё и у матери.

— Вставай. — Он дёрнул её вверх, принуждая подняться. — Замёрзнешь.

Его собственная дрожь усилилась — повезло, что зубы не стучали… По крайней мере, не слишком громко.

Дома теплее не стало, но хотя бы встревоженный уличным ветром табун мурашек обещал в скором времени успокоиться. Мордред, зачем он вообще попёрся на улицу в одних только футболке и бриджах… Придурок!

Северус всё так же за локоть отвёл мать на кухню и усадил на тот же стул, что и вчера. Поставил перед ней любимую чашку. Снял с полки банки с травами. Бросил пару пучков — столько, сколько, если он правильно помнил, любила мама. Налил воды.

— Фервеус⁽¹⁾! — скомандовал он, выполняя нужный пасс. Стремительно зеленеющая вода пошла паром.

Это заклинание редко использовалось в зельеварении, зато было практически незаменимо в качестве бытовых чар.

— Что ты там делала?! — повторил Северус раздражённо свой вопрос и вдруг зашёлся грудным кашлем.

Успешно справившись с задачей «не выплюнуть собственные лёгкие» лишь через десять секунд, Северус опасливо поднял глаза. Чёрт… Мать сейчас точно отправит его в постель — лечиться, а у него ещё куча дел…

Она не смотрела на него. Казалось, его присутствие её вообще не заботит. Мама глядела куда-то в стену, и, похоже, в её мире не существовало ничего интереснее оставшихся там дыр от гвоздей — когда-то давно, в прошлой жизни, здесь висели картины.

— Мам? — позвал её Северус хрипло. Говорить было больно. Глотать — ещё больнее.

Она вздрогнула и перевела на него взгляд.

— Северус?..

— Что ты делала на улице?

Прошло несколько секунд, прежде чем она ответила каким-то неземным, потусторонним, незнакомым голосом:

— Ждала.

Северус не знал, как обстояли дела в мире, а у него в душе в это мгновение наступила арктическая зима. Он не стал спрашивать, что это значит. Не готов был услышать ответ.

— Пей чай.

Он подтолкнул ей чашку. Керамика обожгла кончики пальцев, но не согрела сердце. Мама посмотрела на подношение совершенно безучастно и вновь перевела взгляд на стену. Только глаза снова заблестели от слёз.

Северус резко отвернулся, зажмурился и открыл глаза, только вслепую, по памяти, дойдя до холодильника. Открыл его. Внутри обнаружилась кастрюля с видавшей виды овсяной кашей, тонким слоем едва покрывавшей дно посуды. Один-единственный солёный огурец сиротливо лежал в банке. Небольшой кусок мяса покоился на тарелке. В довершение безрадостной картины в углу на нижней полке еле полз обессиливший от неприспособленных для жизни условий жучок, невесть как сюда угодивший. Северус уничтожил его заклинанием, избавив от дальнейших страданий сурового бытия.

Вытащив эти скудные запасы, он постарался сервировать из них завтрак для матери. Искромсал в немногочисленные кубики мясо. Сгрёб кашу. Наложил согревающие. Нарезал равными — чувствовалась рука зельевара — дольками огурец. Закинул в рот огуречный хвостик — пожевал, скривился от горечи. Но хоть что-то — всяко лучше, чем ничего. Он знал это ещё с раннего детства.

Поставил завтрак перед матерью, не слушая протестующих воплей собственного желудка. Сам виноват, что не ел в Хогвартсе, когда была возможность. Потерпит.

Появилась здравая мысль: мучное. Но хлебница оказалась пуста. И спрашивается, на кой он только с каждым письмом отсылал матери часть заработанных денег?.. Неужели папаша пропивал вообще всё?..

Северус устало опустился на стул рядом с матерью, растирая плечи ладонями и обещая себе, что сходит за свитером совсем скоро.

— Ешь, мам, — поторопил он родительницу, которая всё не приступала, даже к чаю не притронулась синими губами. — Пожалуйста.

— Не хочется, — покачала она головой.

— Знаю. Но тебе нужно.

— А тебе, Северус? — спросила мама, посмотрев на пустоту на столешнице перед ним самим.

— Я не голоден.

Желудок возмутился подобной наглой лжи и словно уколол иголкой. Северус мысленно пообещал себе вырвать взбунтовавшийся орган, если это продолжится, и тот, будто испугавшись, затих, притаился.

Наконец мама стала есть. Медленно, механически, словно выполняла повинность. Северус нахмурился. Всего несколько месяцев назад она обещала запереть его в комнате и не пускать на работу, если он не будет есть. А теперь он сам сидит у неё над душой. Как меняются роли…

Когда мама опустила вилку на опустевшую тарелку, раздавшийся от этого звон повис в воздухе. Северус буравил глазами собственные скрещённые пальцы, не зная, что сказать матери, и не совсем понимая, хочет ли говорить в принципе. Она решила за него.

— Северус, — позвала она шёпотом. — Что мы теперь будем делать?

Северус перевёл взгляд на запылённое окно. И снова он не имел ни малейшего понятия. Он привык, что в этом доме всё было плохо. Плохо и предсказуемо. Отец пьёт, мать терпит, он выживает и прячется от них.

Но теперь Тобиас умер, и правила игры изменились, а новых Северус не знал — их никто не объяснил.

— Всё будет хорошо, — сказал он то, что должен был сказать. То, чего, наверное, ждала от него мать. То, во что сам он не верил.

Мама смотрела на него несколько секунд, потом покачала головой и снова уставилась в стену.

— Хорошо, — повторила она это слово, словно оно ей было ново. Маска безучастной отчуждённости пошла трещинами. Капли заструились по щекам. — Ничего не будет хорошо.

Когда она плакала вчера, Северус просто сидел рядом, держал за руку, смотрел в родное лицо и не понимал отражённой на нём муки. Сегодня он не был способен даже на это.

Резко встав, Северус бросил:

— Я схожу в магазин. Куплю еду.

— Не надо, — запротестовала дрожащим и звучащим совершенно неубедительно голосом мать. — Не трать деньги.

— Это мои деньги, — отрезал он. — Я заработал, я имею право тратить их на что пожелаю.

Она не стала спорить, только кивнула, и этот жест показался таким безвольным, что захотелось шибануть кулаком по стене. Или закричать. Или и то и другое.

Северус наконец пошёл в комнату. Пока переодевался, чуть не околел. Надел водолазку, поверх — растянутый свитер. Показалось недостаточным. Накинул сверху ещё и старую, тоже доставшуюся от отца куртку. Посмотрел в зеркало и усмехнулся собственному раздутому отражению. В другой день, может быть, даже и посмеялся бы от души.

В прихожей Северус с сожалением развеял согревающие — жизнь сразу же стала казаться невыносимой — и вышел на улицу, закашлявшись после первого же обжёгшего разодранное горло вдоха.

Нижний город выцвел. Деревья стояли голые, растеряв присущий осени багряный убор. Северус вспомнил, как в детстве наблюдал за группой мальчишек, рвущих со стоящего в начале улицы клёна последние, ещё не успевшие опасть листья. Малолетние воришки, одним из которых, в принципе, мог бы стать он сам, крали даже у природы. Без всякой цели, чисто из принципа, просто потому, что не умели жить иначе.

Ветер гонял по асфальту лишь обрывки газет — естественно, магловских — да мусор. Безликие прохожие спешили по своим делам и не обращали на него совершенно никакого внимания. Нет, всё-таки накануне Северус ошибся: смерть Тобиаса Снейпа не была событием. Всего лишь очередная пьяная драка, очередная бутылка, очередной труп.

В супермаркете Северус даже немного растерялся. В детстве он не научился ходить за продуктами. Тобиас не позволял матери отправлять Северуса в магазин, потому что «безмозглый тварёныш всё растеряет! Или деньги у него отнимут: ишь какой хилый, слабак, колдунишка проклятый! А если и сумеет за себя постоять, что очень вряд ли, растратит на чепуху». В последние годы Северус в основном жил в Хогвартсе, где о пропитании студентов заботились эльфы. Летом же мать всегда ходила в магазин сама.

Хотя… Этим летом он приносил к Лили на прогулки сушки, яблоки, а иногда даже чипсы — та ещё магловская дрянь, но вкусно! Однако одно дело — купить перекус, чтобы не чувствовать себя неловко перед подругой, и совсем другое — выбрать по-настоящему необходимые дома продукты, и желательно так, чтобы хватило на несколько дней…

Северус умел варить сложнейшие составы, мог на глаз определить, в какой период лунного цикла был собран тот или иной ингредиент, но оказался бессилен перед крупами и яйцами, которые, оказывается, ещё как-то непонятно классифицировались.

«Северус Снейп, выстоявший против оборотня и выживший почти без чужой помощи, пасует перед полкой с макаронами, — ехидничал, забавляясь ситуацией, внутренний голос. — Видели бы тебя Мародёры! Сражён наповал одним словосочетанием: "Твёрдый сорт"».

Он в разы лучше разбирался в тех же магазинах канцтоваров: где найти тетрадки и ручки, как спрятать их под большой отцовской курткой… Как после этого уйти, не вызвав подозрений продавца. А если и вызовешь — как быстро унести ноги.

Без этих знаний он бы не закончил магловской начальной школы. Отца в те годы выперли с работы — Северус даже не мог вспомнить с какой — и наотрез отказывались брать на местный завод. С горем пополам взяли, но лишь через полгода. Очень долгое полугодие.

Отца больше не было. И теперь, похоже, от одного Северуса зависело, будут ли они с матерью голодать. Сложно? Безусловно. Но зато в тысячу раз надёжнее. За себя он хотя бы поручиться мог.

Северус взял понемногу всего самого необходимого: хлеб, яйца, какие-то консервы, картофель, пара яблок… Чтобы уж точно не пришлось возвращаться в ближайшие дни. На кассе у него невольно округлились глаза: сумма оказалась существенно больше, чем он ожидал.

Кассирша отсчитала сдачу и бросила на него странный взгляд. Пожелала хорошего дня, но с какой-то недостаточно нейтральной и формальной интонацией, и Северус понял: она знает, кто он. Не в смысле волшебник, а… сын Тобиаса. Сын мертвеца.

Вернувшись домой, Северус разложил продукты. Пожарил яичницу, хотя, честно, был уже готов выпить и сырое яйцо — в нём, впервые за долгое время, проснулся настоящий голод. Половину не так уж искусно приготовленного блюда Северус прикончил сам, вторую твёрдо вознамерился отдать матери. Он вообще не мог думать практически ни о чём, кроме мамы и произошедших с ней изменений. Хотелось поговорить начистоту, до умопомрачения хотелось, но он знал, что наседать нельзя. Следовало дать ей время, и когда-нибудь — может, не на этой неделе и даже не в этом месяце — она объяснит ему, что конкретно творил этот ублюдок в последние месяцы своей убогой жизни. Северус надеялся, что причина обострения Тобиаса была не в его собственной вспышке в конце августа…

Яичница на тарелке выглядела как-то одиноко, так что Северус устроил ей компанию: сварил сосиску. Он не представлял, как мать отнесётся к магловскому полуфабрикату, предполагал, что не очень, но… В голове было смутное воспоминание об одной из посиделок в гостях у Лили, когда его всё же уговорили и на ужин, и на то, чтобы попробовать это странное розовое нечто, а также четкое знание, что нечто оказалось вполне приемлемым на вкус.

Северус понимал, что его мать сейчас немного не в себе от шока. Думать о том, что от горя, ему не хотелось, так что Северус малодушно убеждал себя, что всё дело во внезапно свалившемся на голову счастье. Точно так!

Он собирался воспользоваться её ступором — для того, чтобы откормить, пока она не стала отвечать на любые проявления заботы привычными угрозами.

Поднявшись на второй этаж, Северус неловко замер перед запертой дверью в родительскую комнату. Он не был там… лет с девяти? Нет, наверное, даже больше.

Ему действительно нечего было в их спальне делать. Особенно когда там был отец… Но теперь отца не было, ведь так?

Северус постучал в дверь. Прошла минута, но мама так и не откликнулась. Северус отбил короткую дробь ещё раз — чуть громче. Тот же эффект.

Похоже, мама действительно серьёзно перенервничала, раз спит так, что даже не слышит его. Обычно у неё был очень чуткий слух. Северус решил, что тихонько зайдёт, поставит тарелку под консервационными чарами на тумбочку и уйдёт.

Надавив на ручку, он проскользнул в комнату. Фигура, закутанная в одеяло, резко обернулась. Лицо мамы вновь было залито слезами, и становилось очевидным, что она всё это время не спала. И молчала. Значит, видеть его не хотела. Но боль и стыд пронзили грудь Северуса не из-за этого осознания, а потому, что глаза её вновь загорелись и погасли.

— С-северус?..

— Прости, — торопливо извинился он, делая шаг внутрь и со стуком ставя тарелку на тумбу. — Я… В общем… — Северус не знал, что сказать, так что просто ткнул пальцем. — Вот. Чтобы… чтобы ты могла поесть, когда захочешь.

Мама не ответила, только продолжала глядеть на него — без тени благодарности. Во взгляде её различалась лишь пустота — та же, что поселилась в нём самом.

Чувствуя себя полным идиотом, Северус развернулся на месте и практически бросился наутёк.

Оказавшись в своей комнате, он наложил пару заглушающих чар и, для надёжности, бросил Муфлиатто. А потом зашёлся в монологе, состоящем процентов на девяносто из отборной брани, даже не зная, на что ругается: на свой идиотский импульсивный поступок или на свою неоправданную реакцию на слёзы матери.

Он не привык видеть её такой. И не хотел привыкать.

Северус зашелся в новом приступе кашля, сполз по двери и уже собирался выпить бодроперцовое и придумать себе полезное занятие, когда тишину дома разорвал звонок. Сомнений в том, что мать не откроет, не было. Раз уж она ради него не построила из себя живую, то ради чужих — и подавно.

Идти куда-либо не было сил, но пришлось их отыскать. Выругавшись, Северус с трудом поднялся, вытер ладонью проступивший на лбу холодный пот и отправился на первый этаж, предусмотрительно сунув палочку в рукав свитера. От незванных гостей ожидать можно было чего угодно.

Северус не стал снимать цепочку с двери и мог рассмотреть пришедшего только через щель. Взору его предстал мужчина лет пятидесяти в полицейской форме. Судя по брюшку, которое могло посоревноваться в объёме с животом Слизнорта и которое было видно, наверное, даже из космоса, не то что вплотную, активные годы служения закону этого конкретного офицера миновали уже давно.

— Что надо? — Северус не собирался ходить вокруг да около и любезничать перед незнакомцами, даже наделёнными властью.

— Эйлин Снейп здесь проживает?

Северус снял щеколду и открыл дверь полностью, впрочем не давая полицейскому никаких намёков на то, что ему позволено войти внутрь. Перед ним, без сомнения, стоял магл — волшебникам от его матери уж точно ничего не было нужно, особенно если Слизнорт не устраивал вечеринок для своих бывших учеников в последние пятнадцать часов.

Маглов Северус не боялся уже давно.

— Допустим, — ответил он уклончиво на вопрос офицера. Северус не собирался облегчать никому жизнь, когда буквально все, кого он знал, постоянно усложняли его собственную.

— Она дома?

— Нет.

— Вернётся скоро?

— Нет.

Полицейский прищурился. Он явно не поверил, но спорить не стал.

— Если вы что-то хотели с ней обсудить — обсуждайте со мной, — выставил свои условия Северус.

— Много я таких видел… — недовольно закатил глаза мужчина, но всё же ввёл его в курс дела: достал блокнот и принялся зачитывать информацию — сухо, монотонно, как профессор Бинс лекции на своих занятиях, словно делал это уже в сотый раз.

Северус слушал вполуха. Что-то про суд, про необходимость присутствия матери, про приговор виновному — хотя Северус считал, что этому человеку скорее нужно дать награду за очищение этого мира. Имя магла Северус не запомнил — оно не значило ничего.

Офицер заговорил про взнос на организацию похорон, и только тогда Северус изменил молчаливому слушанию.

— Сколько? — спросил он, перебивая мужчину на полуслове.

Когда сумма была озвучена, Северусу понадобилось несколько секунд, чтобы прикинуть, сколько это в сиклях. Оказывается, надо было в галлеонах. Он едва не выругался вслух.

— Понял, — процедил Северус сквозь зубы. — Когда?

— До пятницы.

— Понял, — повторил он и захлопнул дверь прямо перед носом офицера.

Прислонился лбом к холодному дереву входной двери и закрыл глаза.

«Никому не нужные похороны. Пустые траты на гроб, на копку могилы для человека, который не заслужил даже того, чтобы его труп скормили собакам».

Вряд ли к отцу многие придут попрощаться, разве что соседки сбегутся, чтобы посплетничать, да собутыльники его найдут в этом новый повод для попойки… Радовало то, что там хотя бы не будет знакомых и Северусу не придётся играть, делать вид, что он хоть сколько-то тронут происходящим.

И всё же смешно — забыть про похороны собственного отца. Как так можно?

«Очень легко, — услужливо, но непрошено вклинился внутренний голос. — Когда тебе на него наплевать».

Тобиас отравлял его существование даже после смерти. Северусу было противно оттого, что отец не мог даже сдохнуть нормально, не подняв вокруг этого незначительного события шумихи. Судебное разбирательство… Кому оно нужно?

Северус мог бы ещё об этом порассуждать, но мысли его оказались прерваны новым приступом кашля. Что ж, теперь уж его точно больше никто не побеспокоит и можно наконец заняться лечением, не беспокоясь за психологическое здоровье маглов, что могли бы увидеть его с клубами пара из ушей. Вернее, не беспокоясь за сохранение Статута о секретности. Какое ему, в конце концов, дело до маглов и их здоровья? Подумать бы о собственном…

Северус отлепился от двери, поднялся в спальню, выпил там бодроперцового и завалился спать, надеясь встать к ночи уже в рабочем состоянии и, может, продолжить работу над начатыми ещё вчера зельями. Сегодняшний день показал, что жизнь, даже в магловском мире, стоит немалых денег. По крайней мере, достойная жизнь.

Придётся много работать. Пусть иногда и кажется, что куда уж больше?

Раз образовалась свободная от уроков неделя — и почти свободна от дел, — можно постараться сварить хотя бы половину партии для Малфоя… Надо будет уговорить маму, чтобы снова помогла ему с Косым переулком…

Мысли о работе помогали Северусу. Работа не спрашивала, как он себя чувствует. Работа была к смерти Тобиаса даже равнодушнее его самого.

Мысли о работе помогали не расклеиться и не вспоминать о том, что выбивало из колеи, о предстоящих похоронах, о матери, плачущей в подушку, о матери, так тронутой смертью того, за избавление от которого им обоим стоило хором благодарить судьбу.

1) Ferveo (лат.) — кипеть, бурлить, клокотать.

Вернуться к тексту