Аргайл-энд-Бьют в чернилах (джен)

От автора:

Осторожно, аллергены: в этой главе есть авторское «на тебе» типу пейрингов в фандоме ГП, который часто используется, чтобы написать лавхейт с садо-мазо или кровавые сопли в сахаре. Но это — именно что «на тебе», не воспринимайте всерьез.

А еще здесь есть «вот так это должно было выглядеть», перечеркивающее крест-накрест один старый авторский макси-подснежник — если вдруг кто его помнит.

— Pedis: tarsus и metatarsus, — бормочет Элизабет, старательно чирикая карандашом в блокноте. — Crus: tibia и fibula. Femur, os coxae…⁽¹⁾

— Там, где femur, еще patella, надколенник, — поправляет Джозеф, не глядя на скелет, в раскрытый анатомический справочник и на рисунок в блокноте, щурится на свет и размешивает сахар в кофе. — И кости предплюсны ты пропустила. Не торопись.

Кабинет заливает солнцем — настоящим, из окна на задний двор.

* * *

Элише… нет, Э-ли-за-бет⁽²⁾ появилась в Мунго как пациентка три недели назад: чихание с искрами из носа, температура, зеленоватый цвет кожи — ну, тут всё было понятно. Драконья оспа — не самая опасная разновидность, особенно для привитого драконьей сывороткой ребенка, но всё равно нужно лечение, десятидневный карантин и постоянный присмотр: чтобы не расчесывала сыпь, не подносила к лицу легковоспламеняющиеся предметы, не распускала лишний раз волосы…

— Отлично, — вздохнул отец ребенка, собрался было взяться за голову, но тут же получил от Джозефа окрик «Руки!» и флакон дезинфицирующего зелья, — просто отлично. Элизабет, вот я говорил тебе? Говорил. Но нет, обязательно надо целоваться с каждой тварью, которая…

На сердитое сопение только отмахнулся: ай, что уж теперь, — протер ладони зельем, как бы демонстративно умывая руки, и вынес вердикт:

— Остаешься в Мунго, что делать. Эльфа с вещами пришлю к вечеру, — посмотрел в лицо дочери и добавил почти виновато: — Я завтра не смогу, ты знаешь, но послезавтра навещу. Что тебе передать?

— Так! — включился Джозеф, едва успев удержать на языке кое-чье фирменное «ша» , потому как — это что вообще такое? — Я пока никому направление на госпитализацию не давал — тем более что показаний к этому не вижу: драконья оспа у привитых детей отлично лечится дома. Сейчас не семидесятые — мы укладываем под наблюдение только пожилых и с осложнениями, остальным достаточно плановых визитов медиведьмы — к вам сам приду завтра. Всё. Лист назначений сейчас выпишу.

— Мне не с кем её оставить, — злился и гнул своё, хотя примчался с дочерью в Мунго, не дожидаясь, пока у Джозефа закончатся приемные часы и освободится время для частной практики — то есть понимал, к чему дело идет, и всё равно злился. — Не с эльфами же в пустой квартире, где я буду появляться в лучшем случае ночью?

— Исключено, естественно, — Джозеф аж прекратил заполнять лист назначений на полуслове. — Зачем тащить болеющего ребенка в город, если… А, да. У вас же никто из молодых не переболел. Но к матери — её матери, у них младшие болели еще в прошлом году?..

— Исключено, — едко передразнили Джозефа в ответ. Пантомиму, которая последовала далее, он так и не понял — но понял, что действительно «исключено»: не по объективным критериям, так по какому-то свежему или давнему личному фактору.

— Хорошо, — Джозеф сказал это не из согласия с постановкой вопроса (ибо — опять же — что это вообще такое, когда в большой и якобы дружной семье болеющего ребенка не с кем оставить?), но из нежелания разбираться с последствиями, если собеседник решит проблему как-нибудь… по своему усмотрению: знаем, плавали. — Лишь потому, что в инфекционном отделении сейчас почти никого нет — положу в пустую палату, но, если кто-то появится, сразу заберешь: перекрестного заражения чем-нибудь только не хватало. И эльф нужен будет не только с вещами, но и круглосуточно до самой выписки — медиведьма круглосуточно у кровати сидеть не будет, а если расчесать… ты болел, сам знаешь.

— Спасибо! — Джозеф с предупредительным «тц!», отдернул руку от рукопожатия, но собеседник не обиделся. — Я твой должник — никому бы её, кроме тебя и Евангелины не доверил, пришлось бы в петлю Мёбиуса выкручиваться. Бесс…

— Иди уже, — усталым взрослым тоном ответил ребенок («Бесс» этому ребенку подходило, как фестралу седло) и чихнул, осыпав искрами свое светлое платье. — У тебя встреча через час, я помню.

— Одежду сменить и ванну принять перед встречей не забудь — а то участники встречи тебя проклянут и будут правы, — крикнул уже в коридор Джозеф. — И в доме тоже желательно генеральную уборку с зельями — а за всеми, кто с начала месяца контактировал, тщательное наблюдение. Но вообще, Эйвери, так дела не делаются!

И дети тоже, — подумал он вдогонку, но такое постфактум и при ребенке говорить неэтично, да и поздно уже лет десять как.

* * *

— Янус Тики… Это тот, в честь кого назвали палату в отделении магически помешанных?

— Да. Он был моим наставником, — одним из: всё самое ценное, что знал, Джозеф в свое время почерпнул из опыта старших коллег — лекций, статей и, самый ценный источник, обсуждения случаев за кружкой чая в целительской.

Элизабет щурится, задирая голову, чтобы рассмотреть колдографии под самым потолком: книги и бумагу для рисования ей еще в руки не дают, но визиты родственников и периодические выходы из палаты Лука — отсчитав пять дней с последнего волдыря, как полагается — уже разрешил.

— Юстас Бёрк… он родственник тому Бёрку, который держит лавку в Лютном?

— Да, троюродный брат. Прописывал и сам варил пациентам запрещенные Министерством зелья — и за это лишился лицензии и получил срок в Азкабане. Он был хорошим человеком, а целителем — и вовсе отличным, — а еще «запасными руками» Джозефа в Первой магической, за это и посадили — на верхний ярус и не на пожизненное, не сумев «пришить» ничего серьезнее зелий, но старина Юстас до побега всё равно не дожил.

— Доркас Медоуз… вы ее знали?

— Да, конечно — Та… Доркас была моим стажером.

— Доркас Медоуз?! Она же еще в Первую была древняя, как Дамблдор! Или даже старше…

Вот она, — едко думает Джозеф, — профдеформация. Тебе скажи «Поттер» — ты первым делом вспомнишь сына Карлуса, Захарию, специалиста по избавлению от проклятий, который позже уехал в Штаты. Вон он, паршивец, ближе к окну висит.

А Доркас Медоуз-старшая действительно была одиозной дамой — говорят, ей в своё время хватило бы твердости характера, авторитета и магической мощи встать на одну позицию с Дамблдором и в науке, и в Визенгамоте. Дипломатичности только не хватило.

— Я надеюсь, мистер Трэверс, вы достаточно разумный человек, чтобы я могла рассчитывать на отсутствие определенного рода предрассудков с вашей стороны.

— Я, миссис Медоуз, взаимно рассчитываю на то же.

На то, что вы не будете обвинять меня в дискриминации, если ваша правнучка-полукровка вылетит из Мунго на первой же неделе практики. Дети — не ответчики за своих родителей-магглофилов (практически зоофилов), но за свои кривые руки и пустые головы — извините: в отличие от чистокровных, где есть хоть надежда, что кровь возьмет свое, здесь можно считать, что кровь свое уже взяла.

Целительство — одна из немногих областей, где никаким образом невозможно уломать «оппонента» тебе потрафить — уравнивает всех, и пусть кто-то справляется лучше, кто-то хуже (и заслуживает быть за это уволен и лишен лицензии, если есть кого взять на замену), впахивают все одинаково: потомственный целитель может брезговать курить на крыльце вместе с выбившейся в целители дочерью аптекарей из Лютного, стажер из Священной семьи не сядет в целительской пить кофе рядом с медиведьмой-грязнокровкой, но работают все рука об руку, этого не отнять.

Но Доркас — Табби⁽³⁾ — стала хорошим стажером, а потом хорошим целителем: внимательным, ответственным и добросердечным. На взгляд Джозефа, порой даже слишком: он еще ворчал, что её идеальные пациенты — или простуженные, или умирающие: те, кому важнее любого лечения качественное утешение и внушение.

Сам Джозеф лезть в душу — если не подозревал в симптомах проявления стихийной магии — не считал приличным и необходимым: как говорится, если пациент хочет жить, все целители бессильны, а если не хочет — что ж, есть такое понятие «триаж». Гордый и бескомпромиссный тогда был еще — суд, Азкабан и геометрический рост кладбища пациентов (которых временами не было объективной или материальной возможности вылечить, но кому от этого легче) позже обтесали.

— Нет, эта Доркас — правнучка той.

И целитель ордена молодых шлимазлов, заведомо обреченных на смерть не во время, так потом по факту участия — но Лорд убил ее не за это.

Доркас вообще была в списках кандидатов на перевербовку: молодая, целитель, в политических заявлениях не замечена,— но немедленно была бы внесена рядом со старшей тезкой в «гильотинные списки», если бы кто-то вовремя донес до отдела разведки информацию. Кто-то тогда предпочитал иметь дело со знакомым злом и ставил профессиональную этику превыше политики — да и сейчас, пожалуй: старого шишуга не выучить новым понятиям.

(Или просто не нашлось достаточно весомых тридцати сиклей — ты можешь быть сколь угодно уверен в своих убеждениях, но какова твоя заслуга в верности, если за отречение тебе ничего не предлагали?)

— Ты суешь голову в петлю, которая даже не для тебя завязана — уберут даже не за политику, а просто так, отцу-аврору назло или чтобы прабабке сделать рождественский подарок, — были у них любители присылать головы в подарочной упаковке, в организации не без урода, особенно если таких уродов там привечают и пристраивают к делу. — Табби, ты же умная девушка — зачем тебе этот гембель⁽⁴⁾?

— Вы так говорите, будто вам на Рождество подарили «Ежедневный Пророк» будущего года: вы открыли, а там всё уже по-вашему, — смеялась Доркас, разбирая подарки отделению от пациентов и попечителей: бутылки в шкаф, сладости и фрукты на стол, открытки… подальше, чтобы не светить ими так сразу в мусорном ведре. — Вы, мистер Трэверс, так смотрите на это, будто мне умные, старшие и, конечно, чистокровные родственники сказали — и я пошла. Вы почему-то не допускаете, что я сама могу в это верить — в то, что статус крови ничего не значит, а тот, кто считает иначе, не лучше… О, какой крупный апельсин — почти грейпфрут! Давайте пополам разрежем?

Джозеф тогда вместо Метки имел зачарованную Протеевыми чарами дорогую зажигалку — какая Метка, когда по три дюжины раз за рабочий день может понадобиться закатать рукава по локоть, а маскирующие чары могут войти в конфликт с целительскими — но, в общем-то, уже в «Пророке» следующего года всё действительно обещало быть по его.

— Табби, ты взрослая ведьма, и никто не отнимет у тебя священное право верить в любую чушь. Хоть во всемирное равенство и братство, хоть в медовые реки и халвовые берега. Но ты же не будешь отрицать, что до дивного нового мира, обещанного Дамблдором и либералами, еще нужно как-то дожить?

— Так и вы до своего тысяча девятьсот восемьдесят четвертого доживите сначала⁽⁵⁾, — спокойно ответила Табби, и апельсин вдруг стал неприятно, железно кислым.

«А что я должен был сделать?» — будет периодически спрашивать себя Джозеф Трэверс, просыпаясь в камере в Азкабане: он доживет и до восемьдесят четвертого, проведя в голове какую-то суеверную черту, и до девяносто четвертого, хоть будет уже и сам этому не рад, и до четвертого… Да если бы и захотел, то что он мог сделать, если в ту ночь сидел над стопкой пациентских карт, которые сам себе задолжал заполнить, и узнал новость только утром от Евангелины, подробности — из утренней газеты, а суть дела — в Ставке?

Доркас-старшая лихо выступила в Визенгамоте с речью против Пожирателей Смерти перед собственным юбилеем. Лорд уже тогда не мелочился, расчищая «строительную площадку» от «нежелательных элементов»: он, Долохов и старший Нотт появились в доме Медоузов посреди праздничного ужина, втроем вырезали всё либеральное семейство — как обмолвился Юлиус, «с фантазией» — и еще рассадили трупы на их места за столом. Табби в тот вечер должна была дежурить, но накануне поменялась с кем-то: как же, у прабабушки такой день…

— О, да это же мистер Сметвик и мистер Сепсис! — вряд ли это тактичный перевод темы, скорее Элишебе… Элизабет просто надоело ждать пояснений. — Такие смешные здесь… а вы знали мистера Сметвика, пока он еще не был главным врачом?

— Фейгеле⁽⁶⁾, если собрать всех, кого я знаю и помню, хватит три раза укомплектовать наше штатное расписание со всеми кадровыми дырами, — Джозеф размашисто расписывается в отчете и скармливает зубастой герани в горшке первый из кучи черновиков. — Спроси что поинтереснее. И вообще, сядь, не мельтеши.

Выходит, пожалуй, слишком резко, но Джозефу через час на обход, и хотя бы четверть этого часа было бы неплохо провести в тишине: слушай, думает он, как всегда, сделав поправку «если ты есть», пришли сюда уже, что ли, одну из медиведьм Луки, а если ты сегодня добрый — то Еву с чем-нибудь на предмет чая.

К прямым словам Элизабет оказывается прямо-таки неуютно понятливой: тут же садится на диван, выпрямив спину и сложив руки на коленях — белокурая кукла с зеленоватой кожей и внимательным взглядом, вроде модных сейчас фарфоровых фэйри с натуральными волосами.

— А можно?

— Что — можно?

— Спросить. Папа не разрешает мне спрашивать у взрослых… что поинтереснее.

— Спрашивай, конечно, — отвечает Джозеф, несколько сбитый с толку: казалось бы, не выхолощенные аристократы вроде Малфоев, а вот поди ж…

— Я вчера слышала, как миссис Уиггинс говорила, что один пациент «испёк себе бадьяном всё от глотки до задницы» — но разве бадьян может навредить? Он же, наоборот, всё заживляет.

— Не всё — только раны и ожоги. И то, если использовать немедленно, иначе потребуются уже совсем другие зелья. Бадьян вообще нельзя употреблять внутрь, — а Лора Уиггинс в своем отделении регулярно мешает естественному отбору, спасая гениев, решивших полечить бадьяном язву желудка или геморрой.

— А как же рябиновый отвар? — Элизабет аж подскакивает. — И противоядия от ядовитых газов — ими полощут горло и промывают нос, я читала!

— Для этих зелий бадьян нагревается до такой температуры, что теряет половину заживляющих и дезинфицирующих свойств — но и для слизистых становится безвредным, — герань недовольно шелестит и пытается дотянуться до замершего в паре дюймов от пасти комка бумаги. — Где ты об этом читала, Элизабет?

— Во «Всемирной истории магических ядов и противоядий» — дядя говорит, что так себе бел-ле-трис-ти-ка, но мне понравилось… А правда, что есть яды, которыми если кого-то отравить, то тело полностью разложится за сутки?

— Не полностью, а… скажем так, до стадии неопознаваемости, — и это каждый раз тот еще «подарочек» для аврората, Мунго и родственников. — Но при некоторых смертельных проклятиях так тоже бывает: к нам периодически доставляют такие случаи.

— Хм… а если человек начинает разлагаться заживо, его еще можно спасти?

Когда Сара, пухлая и смешливая медиведьма из отделения Луки, всё-таки приходит, чтобы увести Элизабет, та делает книксен: «Мистер Трэверс, у меня еще много вопросов поинтереснее — можно я завтра еще приду?»

* * *

— У нас в конце марта рожала мантикора…

— Ого, — говорит Ева, и это не то «ого», которое говорят детям, чтобы подбодрить дальше делиться новостями.

— Ага, — азартно кивает Элизабет. — Интересно: как там котята, едят уже живой корм или пока только мясо…

— У нас — это у твоей матери и, гм, мистера Скамандера дома? — спрашивает Джозеф, сжимая ручку джезвы, пожалуй, слишком крепко. Если семейной чете Скамандеров хватило ума — а, вспоминая рассказ Макса о роге взрывопотама, это даже не совсем дикое предположение — держать и разводить дома магических животных пятого класса опасности… Джозеф, пожалуй, поторопился мысленно вручать Эйвери кубок «Родитель года».

— Нет, вы что, ей же пустыня нужна, хотя бы искусственная! — Элизабет смотрит на него почти снисходительно. — У мамы и Рольфа дома только лукотрусы и карликовые пушистики. Еще парочка нюхлеров есть, но их стараются лишний раз не выпускать, чтобы не перекопали весь дом. А, и глизни — главное, держать их подальше от мурлокомлей… и саламандры в камине, но они как-то сами завелись… есть еще растопырники — поэтому по дому всегда надо ходить в тапочках, но я уже привыкла…

Пока Элизабет теряет нить разговора и отвлекается на пирог — а на пирог, который пекла Евангелина, поди не отвлекись даже за полкоридора до целительской — коллеги в комнате ведут между собой разговор, как при пациенте: Лука кивком в сторону Элизабет явственно подразумевает «А перуанского змеезуба у них, случаем, нет?»⁽⁷⁾, Ева изображает на лице ювенальную юстицию, а Лора добродушно щурится и грозит пальцем остальным: у ее сестры трое детей и пять книззлов, и Лора нередко говорит, что в стерильных комнатах и мягких стенах должны жить больные взрослые, а не здоровые дети.

В целительской нет настоящего окна, но здесь хватит места, если все целители, медиведьмы и стажеры набьются в комнату, чего не бывает даже во время праздников, здесь у каждого своя кружка, пахнет кофе и старым деревом, а еще здесь всегда тепло — в июле, пожалуй, скорее жарко, но Джозеф знает цену теплу.

— А, так вот! — вспоминает Элизабет, когда от пирога на тарелке остаются только крошки. — Мантикора у мамы и Рольфа на работе родила двух котят, и мама меня водила посмотреть — на котят, в смысле, не на роды. Рольф говорит, там весь отдел с ног сбился — мантикора молодая, пуганая, раньше не рожала, а дежурные магозоологи ушами прохлопали всё до первых схваток. А когда схватки начались, было уже поздно: сзади — ядовитый хвост, пока он не зафиксирован, к самому важному не подберешься, а спереди зубы — она всем, кто подходит с зельем, так и норовит руку отгрызть вместе со шприцом, а их, если что, и заменить-то некем: кто в командировке, кто в отпуске…

— Какая знакомая картина, — произносит Ева себе под нос, и кто вздыхает, кто невесело хмыкает.

У седьмого этажа Евангелины, который только в последние несколько лет соизволили добавить в поэтажный указатель, постоянный кадровый недобор: пока рожениц почти нет — «куда вам столько бездельниц», а как придется расхлебывать последствия домашних родов сразу в нескольких местах или грянет очередной «демографический бум» (идиотское новомодное слово) — так «для чего нам вообще седьмой этаж, если они всё равно ничего не успевают, и ведьмы продолжают рожать, как Моргана рожала»… Джозеф попроклинал бы весь Отдел магического здравоохранения до тринадцатого колена.

— Я бы хотела посмотреть, хотя бы в Омуте, — мечтательно выдает Элизабет. — Это должно быть интереснее, чем у книззлы: раз — и всё. Бабушка хотела, чтобы тёти и я посмотрели, как магозоолог будет помогать нашей рожать: мол, раньше каждая ведьма умела у другой ведьмы роды принять, но давайте хоть на книззле, — но она сама родила: с вечера спряталась, а утром встали — там книззлята под лестницей…

— Я бы на месте книззлы тоже так сделала, — с каменным лицом говорит Лора, и все покатываются со смеху, вспоминая реакции пациентов на то, что их будут лечить стажеры.

— Надеюсь, «курс юной ведьмы» в этом доме ограничится книззлами, — вздыхает Ева. — Элизабет, у меня есть книги с картинками, как растет ребенок в животе и как рожают женщины — хочешь, принесу?

— Спасибо, миссис Трэверс, — откликается Элизабет неожиданно без энтузиазма: с тех пор, как несколько дней назад ей стало можно брать в руки бумагу, Джозеф еле успевает исполнять роль цензора, библиотекаря и цепного шишуга — иллюстрированное пособие по венерологии ребенку точно читать рано. — Но это не очень интересно: рожают все одинаково, это болеют по-разному.

Ева качает головой — если бы всё и правда было так… скучно — но не настаивает. Ева — не из тех целительниц, к кому маленькие дети за время лечения «приклеиваются» сильнее, чем к собственным родителям, вызывая неприятное удивление и глупую ревность последних. Ева, впрочем, и пока работала со взрослыми, ни разу не попала в схожую щекотливую ситуацию с пациентами-мужчинами — хотя две или три ее коллеги только на памяти Джозефа так вышли замуж…

Ева, Ева, Ева.

* * *

Энн приходит в первый же день после того, как Лука снимает карантин — хотя, казалось бы, уж кому-кому, а ей бы поберечь лицо.

— А кто это у нас такой зеленый? А кто это у нас худой, как фестрал? Кого это athair так распустил, что этот кто-то ходит лахудрой — иди сюда, хоть причешу как следует…

Элизабет уползает под одеяло, и Джозеф придерживает Энн за плечо и рассказывает о нежелательности травмирования кожи головы гребнем — скорее из милосердия, чем из медицинской необходимости. А потом по профессиональной привычке позволяет себе «отключить голову» наполовину, лишь отслеживая, чтобы среди тем разговоров и в числе передаваемых из дома вещей не оказалось чего-то совсем противопоказанного.

— Даже странно видеть тебя здесь без сестры, — шутит Джозеф уже в коридоре.

— Ну, долго ли умеючи — весь август впереди, — хмыкает Энн, но на всякий случай стучит по косяку: вдруг в этот раз пронесет?

Сомнительное удовольствие звать домой Джозефа или вести в Мунго Ифу и всех попутно пострадавших, когда она опять заткнет пробкой еще горячий состав в пробирке и получит фонтан зелья в лицо, или завершит «бочку» на метле лицом во флюгер дома, или, скатываясь по перилам, сшибет Эндрю, сломав ногу себе за неделю до дебюта и руку ему за месяц до школьного концерта, etc., etc., etc., с каждым годом всё чаще выпадает Энн — или Алану, но тот относится к своим обязанностям со снисходительностью пастушьей овчарки.

Алан вообще вырос очень цельным юношей — веселым и незло языкастым, удивительно разумным и ответственным для того, кто до самого выпуска не вылезал с отработок и стоял на учете в аврорате. А вот о взгляд и слова Эндрю можно резаться: он все еще играет на скрипке, но будто бы по инерции, и Джозеф бы не хотел для Арье такого друга (а это, как показало время, весьма точный индикатор).

«Миссис Эйвери решила наконец пожить для себя?»

«О, если бы! Старый воспитательный принцип: от ляльки к няньке… Ифа, я же не Алан и даже не родители, ты же меня знаешь — я же напишу ты-знаешь-кому, я же ему правда напишу, и он же приедет, Ифа», — цедила Энн, забирая младшую сестру из Мунго в прошлый раз и, поймав взгляд Джозефа, пояснила: — «Мистеру Лестрейнджу, в смысле».

Джозеф уж понял, что не Лорду, да упокоятся его кости, но понятнее не стало: как будто приездом — раз речь о приезде — Рабастана пугать скорее старших, чем младших… с другой стороны, от Рихтера, или Рихарда, или кто он теперь, если вспомнить, за что он с треском вылетел из Дурмстранга и где работает, или служит, или как это назвать, сейчас, всего можно ожидать.

«А ведь мы все уже успокоились — думали, по стопам отца и тетки пошел, нашел свое место в жизни, остепенился, а тут как здрасте Грин-де-Вальду… шлим-мазл… так вы это называете, Джой?»

«По симптомам и анамнезу — скорее шлемиль», — «успокоил» он тогда, из деликатности не упоминая, кем тогда считать самого Родольфуса по этой классификации⁽⁸⁾, и что вечный азохнвей⁽⁹⁾ — в некотором роде тоже место в жизни — с семейными большими надеждами плохо совместим.

— Мистер Трэверс, Эйдан завтра придет, но просил спросить: Лисбет уже можно забрать домой?

— Я бы не рекомендовал — у драконьей оспы период обратного развития довольно долгий. Ты сама видела: волдырей нет, но она еще вся зеленая.

Если ты есть, — думает Джозеф, — пропусти мимо ушей мою безвредную ложь. Джон хотел быть целителем, потом — заниматься целительской артефакторикой, но в итоге перешел на конструирование усилителей; Максу чем-то уперлась карьера в Министерстве, они на том и сошлись с Леттой Мальсибер; их Арье — хороший мальчик, но при виде крови, даже собственной разбитой коленки, нелицемерно падает в обморок. Не хотелось бы думать, что это вправду за то, что я очень плохой человек.

Энн понятливо кивает и тут же заправляет за уши волосы. Энн после Хогвартса свои рыжие косы отрезала аж по плечи, как маггловка, чтобы отвадить ухажеров — «но, увы, чтобы женихи бегали от тебя, надо быть Ифой».

«Еще бы», — сказала Евангелина, когда услышала об этом. «Когда дом — полная чаша, отец и братья почитают за вторую хозяйку в этом доме, да и мать с выбором не торопит — я бы на месте Энн вообще замуж не вышла».

«Ева?!»

Смеялись потом — но сперва мирились, конечно. «Слушай, но я же все равно выучилась бы на целительницу и пошла работать — значит, рано или поздно встретила бы тебя, а значит, и замуж бы за тебя вышла, будь на то свыше воля — что смеешься, конечно, вышла бы: ты был так убедителен со своей помощью, инжиром к кофе и разговорами на крыльце…»

Нет, — думал Джозеф, уткнувшись носом в ее волосы, — это Лорд был убедителен, как сам Дьявол, и ему еще не были чужды такие простые чувства как желание помочь личному и гвардии целителю в делах сердечных и азарт переспорить догматику фанатиков. И переспорил же — и не рассказал, как ему удалось, только посмеивался, называя эту беседу «крайне интересным и взаимополезным диспутом». Лорд был великим человеком... пока был человеком, хотя Августус бы сейчас начал со мной спорить...

— Что, Нэнси, не нашлось еще претендента?

— Пф-ф-ф, там такие претенденты, что уж лучше в гувернантки — или, как Рик предлагает, открыть таверну, — отмахивается Энн. — Или салон…

— А семья не против?

— У, да вы что. Máthair говорит, что лишь бы не поспешила, дедушка — что только не за какого ирландского контрабандиста и не за политика, отец — что лишь бы не за светского хлыща навроде Мориса Эйвери… а бабушка всё качает головой и повторяет: «Не говорите “гоп"».

* * *

— Почему ты тогда решила помочь мне стать целителем?

— Помочь? — бабушка вскидывает бровь, не прекращая набивать вишневым табаком трубку. — Йози, ты что-то путаешь. Ты всего добился сам, и едва ли даже я, если б было у меня такое желание, могла тебе помешать.

— Ай, прекрати. Ты прекрасно помнишь, как к этому относилась моя мать — могла бы просто не вмешиваться, когда она отбирала у меня «эти гадкие книги» и собиралась отправить в Шармбатон на дипломатический курс.

— Бат-Шева… Не хотела бы я дожить до той поры, когда она станет старшей женщиной в семье, — каламбур, замешанный на очевидности: пока Шейндл жива и в своем уме, Бат-Шева и не станет. — Я застала век, прожила другой и не могу биться об заклад, что встречу третий — но уж праправнучков-то пристроить еще надеюсь. Да и твой Арье⁽¹⁰⁾…

— Не уходи от ответа.

Бабушка устраивает подбородок на согнутых пальцах, почти касаясь губами вдовьего и обережного колец.

— Знаешь, Йози, ты еще сдавал СОВ, а я уже понимала, что характер у тебя по диагонали⁽¹¹⁾. Сноб. Гордец. Перфекционист. Упрямец, — на этом месте Джозеф, не удержавшись, хмыкает, и это не остается незамеченным. — Да, да, Йози, весь в меня. Только еще с дурацким мужским стремлением найти себе Большую Идею.

Джозеф молчит: что было, то ушло. За окном начинает вкрадчиво шуршать дождь.

— Я хотела, чтобы, как бы ни повернулась жизнь — ты мог быть уверен, что свою прожил не напрасно.

Ты бы кому-нибудь из коллег показался, Трэверс, — думает Джозеф, глядя, как по стеклу кабинета сползают первые капли: тоже настоящие, мокрые и противные, — а то слишком частые и подробные воспоминания в твои годы — первые предвестники знаешь, чего? А лучше, без шуток, превентивно контракт с кем-нибудь заключи, чтобы Ева и дети лет через тридцать с тобой, если что, не маялись… они всё равно будут, конечно, но без узкопрофильной квалифицированной помощи тут никуда.

* * *

— И чем ты сейчас занят?

— Ничем, — обезоруживающе улыбается Родольфус, перекидывая косу за спину и застегивая рубашку, и веры ему не больше, чем когда так отвечает Арье. — Могу себе позволить на старости лет.

Джозеф закатывает глаза, сматывая в свиток длинную полосу показателей диагностических чар: да, да, расскажи мне о старости. Особенно после того, как пару лет назад занял всё рабочее утро Евы, расспрашивая, как передаются проблемы с сосудами и сердцем и до какого возраста ведьма может без опасности для себя родить ребенка (интересно, что тебе сказала та ведьма и пустила ли вообще тебя обратно в свою постель).

— И как твое ничего?

— Ничего… в целом, только периодизация пока хромает на все ноги. И потом, надо пересмотреть оформление на свежие глаза, хотя бы дюжину разных, а у нас всего три, и те несвежие — по-моему в последней итерации мы умудрились, как это по-английски, verschlimmbessern⁽¹²⁾…

— Родольфус, не делай мне мигрень, вы планировали издаваться в этом году, — перед выборами Министра, если память не изменяет. — Как там говорил твой соавтор… «чтобы сразу бахнуло».

— Рано. Пока — рано, — говорит Родольфус тоном одержимого художника, который будет доводить свое произведение до совершенства даже на выставке, но следующие слова звучат тише и жестче: — Если бахнет сразу, то второй же тираж накроется медным котлом вместе с новоявленной свободой слова и политической позиции — мне надо, чтобы бахнуло с оттяжкой и сразу качественно. А соавтору я...

— Понятно. Очередное «Отдел Тайн изнасиловал журналиста», — кивает Джозеф, хотя на самом деле ни оговорки Эйвери-Вебба, ни мемуары Лестрейнджа, которые тот мучает уже несколько лет, будто впал в кризис перфекционизма или действительно постарел и сдал раньше срока, не кажутся ему ни абсурдными, ни смешными.

В девяносто восьмом все выдохнули с облегчением: новая власть — что им не пришлось бороться с недобитыми Пожирателями и марать руки массовыми казнями, обыватели — что кошмар наяву закончился, а сами Пожиратели и их семьи — что никому не грозят Поцелуй и Азкабан. На самом деле соглашение стало в некотором роде идеальным компромиссом — равно недовольны остались все.

Самое плохое, — думает целитель Трэверс, — что болезнь не прошла кризис, а значит, рецидив с осложнениями неизбежен.

— Родольфус, я надеюсь, мне не нужно напоминать тебе…

«…что не так с деньгами, с семьей и на свободе хорошо, как без этого всего плохо? Могу даже на экскурсию к Лонгботтомам отвести, так сказать, освежить воспоминания»

— …о том, что зелья в этом рецепте не заменяют сон, режим питания и прогулки?

— Нет, я не жалуюсь на память и прежних ошибок не повторю, — Родольфус смотрит на часы. — Так, не буду больше занимать твое рабочее время. Передай Элизабет, хорошо?

— Что с… матерью Элизабет? — ненавязчиво спрашивает Джозеф: если есть шанс получить прямой ответ без театральщины и экивоков, то вот он. — Она ни разу не появилась за эти дни — предположим, очень занята, но могла бы хоть дать с собой дочери сквозное зеркало.

— Если бы миссис Скамандер знала, что Элизабет больна, то скорее примчалась бы из Мексики, чем согласилась бы уложить дочь в Мунго. А я не работал бы почтовой совой у великовозрастных и малолетних за…говорщиков.

Родольфус вновь кивает на — Джозеф еще подумал, что странный выбор упаковки для подарка племяннице, но решил, что на Лестрейнджа похоже — большой мятый пакет в цветах и черепах.

* * *

Об этих странных отношениях Джозеф знал не так уж и много — что-то как друг семьи и целитель, что-то от Августуса, что-то от Евы.

Знал об истории на Оркнеях — впрочем, о ней тогда узнала вся МагБритания — когда группа сотрудников Отдела регулирования магических популяций вела перепись местных шелки, группа оборотней из стаи покойного Фенрира вылавливала и потрошила на ингредиенты для запрещенных зелий тех шелки, но не брезговала и людьми, а группа бывших Пожирателей из числа подписавших соглашений с властями просто культурно отдыхала (гуляла мальчишник Мальсибера, но это уже информация для своих), и все эти три группы в один прекрасный момент встретились в одной точке. История эта для всех, кроме оборотней, закончилась хеппи-эндом: кому карьерным, кому репутационным, а кому свадьбой на Оркнеях же год или два спустя.

— Я еще тогда говорил, что из этой истории ничего хорошего не получится.

— Пессимист ты, Август.

— Я реалист, Джой — и я к тому времени знал о Луне Лавгуд побольше, чем, ставлю все приборы из последней поставки, Эйвери за все годы потрудился узнать. Я тоже ошибся на ее счет не раз и не два: сперва ожидал встретить копию Пандоры, подпорченную «воспитанием» Лавгуда; потом видел в ней только ребенка, которому пришлось настолько нелегко, что дошло до навязчивых идей, даже, прости Мерлин, жалел и думал о лечении; потом сообразил присмотреться к успехам, вспомнил, что многие мои коллеги чудили еще похлеще, стал считать кем-то вроде скрытого таланта, саванта и планировал сманить в свой отдел… но однажды я понял, что ничего не понимаю и, видимо, не пойму. И тогда мне хватило ума от нее дистанцироваться — отстать, говоря примитивным языком — и просто присматривать издалека.

Зная Августуса, последующий сердитый вздох надо переводить как «Не усмотрел» — не усмотрел, потому что опять проводил в обществе Джозефа больше времени, чем обоим бы хотелось, и отнюдь не потому, что им не о чем было друг с другом поговорить.

Если для чего-то эта свадьба и была нужна, — думал потом Джозеф, — то чтобы убедиться, что в такой… неоднозначной ситуации всем нам хватит ума. Кому-то хватило, кому-то — не очень, пришлось слегка отсыпать извне, но в целом всё прошло хорошо, как-то даже абсурдно радужно и именно поэтому достоверно: даже если половина гостей ждала, когда с жениха спадут приворотные или одуряющие чары, а другая половина заранее подготовила план спасения невесты, все сидели за одним столом, и никто не сказал дурного слова в адрес молодых, и даже набитая по самую крышку аптечка почти не понадобилась.

И глядя на этих мокрых смеющихся дураков в венках, — думали обойтись заходом в море по щиколотку и окроплением морской водой, но случайная волна решила иначе, прямо как на свадьбе самих Джозефа и Евангелины, когда Джозеф отказался разбивать стакан и почти сразу, отбиваясь, что нет, Антонин, танцев со стульями тем более не будет, заканчивай этот фарс, сбил вообще все бокалы со стола, — он тогда подумал: а может, у этих двоих и правда всё будет хорошо.

— Эйдан не говорил, почему они разошлись?

— «Взаимная идиосинкразия на круг друзей и непереносимость ночных кошмаров супруга», конец цитаты, — Августус вкручивает окурок в пепельницу таким жестом, каким сворачивают шею. — Я терпеть не могу, когда в таких ситуациях уходят от фактов к красивым определениям, но тут… как ты говоришь: патологоанатом всегда прав?

— Не драматизируй: до нашего подвала дело не дошло.

Как бы этого ни опасались друзья мисс Эйвери-Лавгуд, дело и к судебной тяжбе не подходило: жили тихо, мирно и закрыто — и развелись так же, по общему согласию, без единого упоминания в прессе (хорошо, когда кто-то в семье всегда имеет под рукой более вкусный скандал, чтобы заткнуть им вечно голодную пасть общественности).

— Ага, зато до седьмого этажа дошло… Джой, — говорит Августус уже без напускного ворчания, — ты сейчас опять назовешь меня пессимистом, циником и драклом рогатым, но пойми меня правильно. У Луны нормальный полигамный брак, как у вас с Евангелиной: он, она и общая работа. Эйвери пока не женат и не собирается, но я уже понял, что от Мунго, Азкабана и регистратора зарекаться не следует. А их дочь в итоге — живущий на два дома кот Шрёдингера: не то Элизабет Эйвери, не то Фейт Лавгуд — а в Хогвартсе что, а потом какие перспективы?

Джозеф не собирается потакать семейным междусобойчикам, но между дружбой и врачебной тайной выбирает интересы обоих пациентов — в первую очередь того, которого в молодости драконья оспа чуть не отправила на тот свет, но от того, чтобы навестить дочку крестницы, его это не остановит — и переводит тему.

Все, включая самого Августуса, уже воспринимают «мистер Руквуд опять в Мунго» как «мистер Руквуд опять в небольшом отпуске, корреспонденцию и посетителей принимает, скоро вернется» — но любые «а, опять» опасны своей ложной предсказуемостью.

* * *

— Мама расстроится…

— Расстроится, как иначе — я бы на ее месте вообще… очень огорчился.

— Рольф будет ругаться…

— Конечно, будет, — кивает Джозеф, — он уже ругался. Вот только не на тебя, а на Эйв… на Эйдана. Если бы ты простудилась или сломала что-то, что лечится Костеростом, это бы еще ничего, но о драконьей оспе за месяц ни полслова… знаешь, Элизабет, это додуматься надо было.

— Он не мог меня выдать — я его очень просила не рассказывать, и он дал слово, — Элизабет кривит рот, но это не испуганный плач, а скорее гримаса досады. — Мама же не могла не ехать в Мексику из-за меня — она бы только зря волновалась… а если бы не поехала, то еще хуже — она же не может бросать работу всякий раз, когда я болею…

— Не надо решать за людей, что они могут, а чего не могут, фейгеле. Особенно если эти люди — твои родители.

— И ЛиЛо опять будут дразниться про тридцать три несчастья…

— А вот тут ничем помочь не могу.

Джозеф высматривает вырвиглазно пестрое пятно, рычащую шкуру льва на плечах или надетую на голову люстру, но явление Луны Скамандер происходит без помпы: Элизабет просто в какой-то момент начинает махать рукой и, поняв, что ее не видно через толпу, бежит через весь холл к женщине с гадальными рунами в ушах, одетой в однотонную мантию поверх маггловских джинсов и майки.

— Спасибо, что позаботились о Фейт, мистер Трэверс. Не только за лечение, но и за внимание, — Элизабет, забыв о воспитании, льнет к матери, как мелкая мантикора. — Знаете, мне часто кажется, что внимание — одна из самых редких форм магии: оно не пытается менять ничего снаружи, но меняет все изнутри. Это очень чувствуется.

Луна не бросается ни извиняться, ни оправдываться, ни демонстративно ругать или жалеть своего ребенка, не пытается откупиться подарками и вопросами о жизни вне работы — и это, на взгляд Джозефа, делает ее куда более адекватной, чем большинство якобы нормальных людей.

— Вот моя визитка — напишите мне, миссис Скамандер. У вашей дочери есть все задатки, чтобы стать целителем — если проявить… должное внимание.

— Фейт, ты любишь людей? Надо же, я не знала, — удивляется Луна, и две Лагуз в ее ушах качаются маятниковым ходом. — Как купаться в море или как банановый пирог? Или как мои серьги?

Привет-ведьма косится на Луну, как на умалишенную. «Как Элизабет Эйвери или как Фейт Лавгуд? От нечего делать или теперь всегда? Всегда и в любых условиях или в малых дозах, а иначе стошнит? А серьги...» — машинально пытается перевести Джозеф, будто с последнего визита Родольфуса в голове никак не отключится заклятие расшифровки.

— Пока они ко мне не пристают, ничего от меня не хотят и не разговаривают слишком много.

Джозеф решает пока придержать при себе комментарий, на каком этаже в Мунго такие пациенты.

— Что ж, — безмятежно резюмирует Луна, — аврорату и Отделу Тайн люди с целительским образованием тоже очень, очень нужны.

1) Стопа: предплюсна и плюсна. Голень: большеберцовая и малоберцовая кости. Бедро, тазовая кость… (латынь)

Вернуться к тексту

2) Элишеба — древнееврейский исходник имени Елизавета/Элизабет (Джозеф по инерции пытается думать так, будто Элизабет — кинуй, см. ниже)

Вернуться к тексту

3) Доркас — Тавифа — Табби: святая Доркас также известна как Тавифа Иоппийская

Вернуться к тексту

4) Гембель — морока, неприятные обязанности (здесь и далее — идиш и выражения, характерные скорее для Одессы, чем английских мехашшефов, но будем считать, что это адаптированный перевод)

Вернуться к тексту

5) Да, в пикировке подразумеваются романы-антиутопии «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли и «1984» Джорджа Оруэлла — но если Доркас использует отсылку осознанно, то Джозеф такое если и читал, то только в перчатках и безо всякого удовольствия, в порядке «врага надо знать в обложку».

Вернуться к тексту

6) Фейгеле — птичка

Вернуться к тексту

7) Существует мнение, что драконьей оспой часто болеют люди, контактирующие с перуанскими змеезубами.

Вернуться к тексту

8) По мехашшефской классификации, существует три типа неудачников разного характера: шлемиль спотыкается и проливает горячее зелье на шею шлимазлу, а мыть пол за обоими приходится небеху.

Вернуться к тексту

9) Азохнвей = Обожемой (в одно слово)

Вернуться к тексту

10) Следите за руками (с) У мехашшефов, как и у евреев-магглов, часто два имени: одно — традиционное, данное при рождении, используется для общения с мехашшефами, другое (светское, или кинуй) — для общения с не-мехашшефами, обычно взятое из языка страны проживания (но близкие знакомые всё равно, как правило, знают оба). София Трэверс по первому имени — Шейндл, Батильда — Бат-Шева, сам Джозеф Говард — Иосиф бен Хаим, а сын Максимилиана, вообще-то, от рождения даже не Лионель, а Лесли, и в какой момент к нему приклеилось домашнее «Арье», никто так и не понял.

Вернуться к тексту

11) Характер по диагонали — упрямый и неуживчивый

Вернуться к тексту

12) Verschlimmbessern — улучшая, ухудшить (немецкий)

Вернуться к тексту