Против течения времени (гет)

Лили не заметила, как пролетели эти выходные. Не потому, что нечем было заняться — как раз-таки наоборот. На субботу был запланирован поход в Хогсмид, и Лили очень хотелось посетить волшебную деревню, развеяться. Но прочитанный в пятницу вечером список невыполненных учебных заданий заставил её отказаться от этой мечты. Профессор Косекансус не стала нагружать старост поручениями, зато задала два эссе по нумерологии вместо одного. Мало того, Лили ещё нужно было закрыть долги. Из-за ночных дежурств у неё сбивался режим, и часто к вечеру просто сил не оставалось на написание эссе.

Перестав бегать от неизбежного, Лили села за уроки. И просто пропала. Всю субботу она скрупулезно выполняла одно задание за другим, но они всё не кончались. Погуляв в воскресенье утром на школьной территории часик и устроив себе короткую пробежку вдоль берега Черного озера, Лили вернулась в замок и отправилась в библиотеку, надеясь встретить там Сева — во-первых, просто хотела провести с ним время; во-вторых, у неё были небольшие проблемы с расчётами по нумерологии — прямо-таки подозрительно мудрёным получался ответ. Друга там не оказалось. Если учесть, что Северусу наверняка тоже было нужно выполнять задания, а сделать это легче всего было в библиотеке, имея в шаговой доступности необходимые книги, напрашивался лишь один вывод: не появлялся он тут намеренно. Возможно даже — избегая встреч с ней.

Лили было совсем чуточку стыдно перед Севом. Ну или стыдно очень даже. Хотя, безусловно, он любитель поломать трагедию! Лили не понимала, почему всё вышло именно так. И боялась даже представлять, что друг наговорил Ремусу. Последний выглядел теперь ещё более несчастным, чем до Хэллоуина. Таким несчастным, что Лили бы точно устроила выговор Севу, не бойся так рассориться с ним ещё сильнее.

Она так и просидела несколько часов в библиотеке в полном одиночестве, прежде чем его нарушил Ремус. Он, казалось, не держал на неё зла, видимо понимая, что Лили действовала из лучших побуждений. Тем не менее тот случай не упоминал, из чего Лили делала вывод, что всё же воспоминания о хэллоуинском вечере для него достаточно болезненны.

Пока Лили усиленно грызла совесть, Ремус помог ей с домашним заданием, указав на ошибку в расчётах. Лили не стала спрашивать, почему он не учится со своими друзьями. Её это действительно не касалось.

Утром понедельника Лили пребывала не в лучшем своём настроении. Выспалась ли она за выходные? Вполне. Отдохнула ли? Нет.

Первым уроком в расписании стояло зельеварение, и Лили надеялась перехватить Сева во время завтрака, чтобы хоть чуть-чуть поговорить перед занятием, потому что после у него будет в распоряжении отличный повод для того, чтобы снова сбежать. Её начинала уже порядком раздражать эта игра в догонялки. Лили скучала по другу и очень надеялась, что достаточно будет серьёзно поговорить, и всё придёт в норму. Со своего места в Большом зале она его не увидела и невольно задалась вопросом, не пренебрегает ли он снова приёмами пищи. На выходных Лили тоже ни разу его не видела, но старалась на этом не зацикливаться, списывая всё на собственную невнимательность и тот факт, что Сев мог запасаться перекусами.

— Кого высматриваешь? — полюбопытствовала Марлин, наблюдая, как Лили вытягивает шею.

— Сева.

— Ой, а мне Кетти Уитби про Снейпа кое-что странное говорила… — протянула Памела, услышавшая её ответ.

— Что? — резко спросила Лили, сама не понимая проснувшегося в ней беспокойства.

Памела вздрогнула и неловко заёрзала на своём месте.

— Э-э-э… Да так, ничего. Если ты не знаешь, то это… Чушь, наверное… — Она торопливо поднялась, за руку вытягивая из-за стола и лучшую подругу. — Увидимся на уроке, Лили. Мэри, пойдём же!

Подружки быстро зашагали к выходу из зала, и Лили пожалела, что у неё такое хорошее зрение: она заметила, как побледнела после слов Памелы Макдональд.

Сердце застучало с тройной силой.

— Лилс, ты чего?

Вопроса Марлин она уже не услышала. От волнения мозг просто отключился, и Лили, выскочив из-за стола Гриффиндора, бросилась к слизеринскому.

Прав был Сев, вечно укоряя её в импульсивности. На мгновение Лили показалось, что затих весь зал. Даже профессора прервали оторвались от тихих бесед между собой. А потом гул шепотков поднялся над тремя столами. Слизеринцы наблюдали за ней — молча, с единодушной брезгливостью. Лили на ставших несколько непослушными ногах проследовала к центру стола, к человеку, который вроде бы относился к ней не так уж плохо.

В серо-зелёных глазах не было отвращения, только чистый шок. Вообще Эван Розье, этот вечно невозмутимый красавчик, в своей идеальности чем-то напоминающий Кена, хотя, конечно, наследнику древнего чистокровного рода сравнение с магловской куклой вряд ли прозвучало бы лестным, застывший с ложкой во рту, выглядел презабавно. Но Лили не было смешно — её морозило от взглядов сидящих рядом с ним Эйвери, Мальсибера и Уилкиса.

— Эм… Привет, Розье, — начала Лили, сгорая от смущения. И зачем только она полезла к человеку прямо во время завтрака… — Мы… мы можем поговорить?

Розье быстро проморгался и, естественно, тут же вытащил изо рта ложку. Прежде чем он успел сказать хоть что-то, встрял Мальсибер, высказавшись, наверное, за весь свой факультет:

— Свали отсюда, грязнокровка.

Лили почувствовала в пальцах слабую дрожь.

— Малкольм, не груби, — неожиданно вступился за неё Розье.

Следующие несколько секунд слизеринцы будто пытались убить друг друга взглядом. Мальсибер эту дуэль проиграл: шумно выдохнув, ругнулся себе под нос и вернулся к еде. Если честно, Лили даже порадовалась тому, что у Розье как у старосты есть авторитет: вряд ли она сумела бы усмирить Мародёров одним взглядом.

Розье поднялся из-за стола, вытер салфеткой губы, затем руки.

— Поговорим, Эванс.

Они покинули зал в молчании, провожаемые множеством взглядов. Лили чувствовала, как горят щёки, и думать не хотела, как глупо выглядит.

Дубовые двери за их спинами закрылись, и Лили потупила взгляд, ожидая справедливого возмущения слизеринца тем, что его завтрак так безапелляционно прервали, но зря: перед ней стоял не Сев, а Эван Розье.

Он как-то устало улыбнулся ей — выглядело вполне искренне, а не так, словно бы на самом деле он мечтал её придушить, чего, наверное, стоило ожидать, — и напомнил нейтрально:

— Ты хотела о чём-то поговорить?..

— Я… Прости, пожалуйста, что я тебя отвлекла от завтрака, я просто… просто… — Лили в отчаянии закрыла лицо руками. — Я не знаю, что я.

— Эванс. — Тёплая ладонь опустилась на плечо, красивый голос прозвучал совсем рядом. — Всё в порядке. Никакой трагедии. Хотя, конечно, я бы предпочёл не прерывать завтрак на середине. Особенно когда эльфы подают трайфл⁽¹⁾ — он у них выходит особенно удачно.

Лили раскрыла пальцы, чтобы посмотреть на сокурсника сквозь них. Он стоял близко. Слишком близко.

— Эм, ладно, — тряхнула она головой, выпрямляясь и делая короткий шаг назад. Розье понял её правильно и отпустил. Облегчённо выдохнув, Лили задала вопрос, который, зародившись у неё в голове, в общем-то и привёл к этой ситуации: — Ты не знаешь, где Сев?

Брови Розье поползли вверх — похоже, против его воли. Впрочем, он скоро вернул себе контроль над ними.

— А ты не знаешь?

Лили на секунду представила, как сокурсник сейчас станет ей объяснять, мол, Сева редко можно увидеть на завтраках и что в этом ничего удивительного… Может, она и вправду зря распереживалась?

— А должна знать?

— Я думал, Снейп тебе сообщит, — пробормотал Розье без какой-либо интонации.

— Сообщит о чём?!

— Он… уехал. Домой. В пятницу.

Лили неверяще вытаращилась на сокурсника, открыла было рот, но не смогла вымолвить ни слова. Так и стояла, беспомощно глотая воздух.

Выглядела она в своём изумлении наверняка презабавно, но Розье ничем этого не выказал.

— Эванс, — начал он спокойно, — Северус жив и здоров, насколько мне известно. Всё с ним в порядке. Не переживай.

— Но тогда почему?.. — Лили слышала, как дрожит её голос, но сейчас это заботило её в последнюю очередь.

Розье отвёл взгляд. Вопрос этот, очевидно, казался ему неудобным.

— Декан… Профессор Слизнорт сказал, что у Северуса умер отец. Так что его не будет до воскресенья.

Слова повисли в воздухе, и Лили несколько секунд просто не могла осознать их смысла. А потом осознание её настигло.

Мерлин, бедный Сев… Она помнила, как скуп на подробности был друг в своих рассказах об отце и что тепла в них не было никогда, но всё же… Лили даже представить себе не могла, что чувствовала бы в такой ситуации на его месте…

Но… почему же он ей не сказал? Да, наверное, ему было немного не до неё, но хоть записку можно было же… Похоже, даже Памела и Мэри узнали раньше неё…

Лили ужаснулась себе. У друга умер отец, а она смеет думать о том, что он ей не сообщил… Хотя ему, наверное, сейчас так тяжело…

Стыд за свою неуместную обиду и острое сочувствие смешались внутри, и Лили почувствовала, как щиплет глаза.

Розье отвёл взгляд, деликатно кашлянул и участливо протянул ей вытащенный из сумки белоснежный носовой платок.

— Ты знала этого человека? — спросил он тихо.

— Нет, просто… Это неожиданно. Очень.

Лили промокнула глаза и высморкалась. Розье разглядывал какую-то из висящих на стене картин, давая ей пространство. Когда Лили привела себя в порядок, он спросил:

— Я могу ещё чем-то помочь?

— Нет. Спасибо. И прости ещё раз.

— Повторюсь — ничего страшного. Я всё понимаю. — Уверив её в этом, он развернулся и вскоре скрылся за поворотом.

Она так и осталась стоять на месте: с носовым платком в руках, заполошно стучащим сердцем и ворохом вопросов. Вышла из состояния оцепенения Лили лишь тогда, когда из Большого зала хлынули потоком закончившие с завтраком студенты, и отбившиеся от общей толпы Марлин и Бекки утянули её за собой.

На зельеварении ей никак не удавалось сосредоточиться на своём котле, и по итогу занятия Лили получила от Слизнорта не «Превосходно», а «Выше ожидаемого». Профессор, похоже, причину её рассеянности прекрасно понял, так что комментировать неудачу не стал.

Подруги не спросили у неё ни почему она ведёт себя столь странно, ни куда делся её друг, и Лили поняла: они знают. Всё знают из слухов. Могли узнать даже раньше неё.

Лили ругала себя за эти мысли, но они лезли в голову с упрямством ретивого гиппогрифа. А Сев, наоборот, голову её не покидал — он и его вечная привычка молчать и прятать от неё всё. Даже предельно важное.

Северус не решился просить мать об аппарации. Она выглядела хрупкой, раздавленной произошедшим, и он решил не ухудшать её состояние своими мелочными просьбами.

Старый обман помог и в новой поездке на «Ночном рыцаре». Всё так же подменяющий своего влюблённого друга болван его не раскусил, и за жалкие пару пенни Северус оказался в Лондоне.

Обойдя лавки Косого, он отправился в Лютный. Зашёл к Краудену за недостающими ингредиентами. Тот, явно не ожидавший встретить своего работника посреди учебного года, посмотрел на него, словно за три месяца Северус как минимум вырастил рога, а как максимум — покрылся чешуёй. Впрочем, вопросов задавать он не стал.

А потом, как вода в котле, закипела работа над заказом, от которой Северус оторвался действительно надолго лишь единожды — ради того, чтобы поддержать мать на суде. Действо это оказалось непримечательным. Скудно обставленный зал, малообразованные люди, скучное дело… Когда отец отделался от серьёзного наказания за все свои серьёзные прегрешения смертью, его убийца обошёлся пустяковым трехгодичным заключением: убийство было непредумышленным, обвиняемый находился в состоянии алкогольного опьянения, да и смягчающим обстоятельством являлось то, что, по словам очевидцев, в драку полез именно Тобиас.

В судебном зале Северуса если что и трогало, так мать. На неё прямо больно было смотреть. Поэтому он и не глядел — рассматривал окружающих и обстановку, представлял себя на месте обвиняемого… Вероятно, его самого бы в таком случае наказали куда серьёзнее: Северус знал, что убил бы отца на трезвую голову. Во всех смыслах.

Больше за неделю ничего и не произошло. В Хогвартсе тишина — тишина библиотеки, нарушаемая лишь родным сердцу звуком шелеста страниц и чуждыми этому же органу шепотками, тишина одиночества в лаборатории с не действующим на нервы фоновым коридорным гулом, тишина заглушающих чар под балдахином в спальне, тишина гостиной Слизерина ночью, дополняемая уютным потрескиванием дров в камине, — казалась благословением. Тишина Паучьего тупика всегда была пропитана напряжением. Раньше она напоминала затишье перед грозой или замершего в готовности к прыжку зверя. Сейчас — избитую до полусмерти, едва слышно, чтобы не дать повода продолжить измывательства, поскуливающую псину.

Тишина дома резала сердце и выворачивала душу. Северус прятался от неё в комнате, слушал шипение котла, мерный стук лезвия о доску. Потому что так было проще. Потому что в этом был смысл.

К пятнице Северус закончил заказ для Малфоя. Тому способствовало несколько обстоятельств: его совершенное нежелание оставаться без дела и тот факт, что, работая над третьей порцией, он обнаружил способ ускорить процесс почти вдвое. Это, конечно, была не совсем та модификация, которой ждал от него Малфой, но Северус надеялся, что того хотя бы впечатлит скорость. Оставалось только отправить письмо, чтобы аристократ прислал домовика…

Утро субботы совершенно не отличалось от утра пятницы, и всё же Северус поймал себя на необъяснимой нервозности. Едва проснувшись, он уселся за свой стол и принялся за расчёты формулы для увеличения эффективности кроветворного. Сосредоточиться не получалось. Северус надеялся, что всё дело в чуть шатающемся столе, а не в том, что через пару часов обещала начаться его персональная пытка.

Спустя час безуспешной работы Северус поднялся и в раздражении пнул стул. Он искренне ненавидел себя в такие моменты, когда мозг отказывался работать как надо. А впрочем, не то чтобы питал к себе такие уж тёплые чувства в остальное время.

Простуду он одолел ещё в выходные, так что на первый этаж спустился, выглядя вполне обычно по своим меркам: в полиэстеровых носках, а не их шерстяном аналоге, чёрных школьных брюках и чёрном же свитере. Мать сидела на кухне, одетая так же траурно, как он сам. Северус скривился при последней мысли: соответствовать требованиям для дня похорон ненавистного батюшки само по себе было отвратительно, и он бы, наверное, пренебрег бы ими из чистого злорадства, если бы его гардероб не состоял из подходящих вещей процентов на девяносто.

Мама смотрела на него холодно и безучастно. Она больше не плакала — по крайней мере, при нём.

— Доброе утро, — кивнул ей Северус.

Мама вздрогнула, и в глазах её вспыхнула острая боль, словно он не поздоровался с ней, а пырнул ножом. Северус не почувствовал стыда. Он всё ещё не собирался испытывать ничего, даже отдалённо напоминающего тоску по отцу. Так что его утро было действительно почти хорошим. Хотя весь последующий день обещал стать плохим.

Северус снял с полки стакан, наполнил его водой, выпил. Подумал перекусить, но от одной мысли замутило. Что ж, поест вечером… Или не поест. Какая разница?

— Ты завтракала? — спросил он у матери. Она покачала головой. — Будешь? — Жест повторился.

Как он и ожидал, отойдя от первого шока, мать перестала его слушаться. Только она почему-то делала это без едкого сарказма, а как-то устало, и хотя это было всяко лучше молчаливой покорности, Северус не мог отделаться от тянущего ощущения, возникавшего у него где-то в районе солнечного сплетения каждый раз при взгляде на мать.

Вызванный «Темпус» подсказал Северусу, что у них оставался ещё час, так что он опустился за стол рядом с матерью. Она не отреагировала ровным счётом никак — как отвернулась от него минуту назад, так и продолжала смотреть в окно. Он скрестил пальцы домиком. Нервно похрустел ими. Молчание давило на психику.

— Ты как? — спросил он, просто чтобы хоть как-то его нарушить, хотя знал, что ответ ему в любом случае не понравится.

Она только пожала плечами — да так незаметно, что Северус серьёзно усомнился, не показалось ли ему.

— Ты готова?

По её внешнему виду нельзя было уверенно судить об этом. Все его старания себя не окупили: мать выглядела так же нездорово — может, даже хуже, чем в первый вечер. Нос — семейное достояние Принцев — походил на клюв. Угольные волосы с проседью, убранные в хилую косу, потёртое чёрное платье в пол — всё это только усугубляло сходство с вороной. Очень потрёпанной жизнью вороной.

На его вопрос она снова пожала плечами — лишь чуть более явно. Северус судорожно втянул воздух и задал следующий.

— Хочешь пройтись перед?..

Ответом ему послужило качание головой — с минимальной амплитудой колебаний. Казалось, мать закаменела и каждое движение стоит ей огромных усилий.

— Может, скажешь хоть слово?! — вспылил Северус, вскакивая со стула и начиная мерить крохотную кухню шагами. Развернуться здесь не получалось, так что смысла в его действиях было… нет, не мало, его не было вовсе! Но что ещё ему оставалось?

Он провёл в Коукворте неделю, а мама, если не учитывать первый вечер, не подарила ему и полсотни слов. Северус хотел бы сказать, что его это не заботит… Летом же сам бегал от разговоров, да и не было у них обыкновения говорить по душам — и говорить вообще… Хотел бы сказать, но решил не врать себе хотя бы в этом.

У него складывалось ощущение, что мать брезгует общением с ним — слишком уж явно она предпочитала язык жестов любому вербальному контакту.

— Я что-то сделал не так? — спросил он отчаянно, поразившись собственной прямоте.

— Нет.

Одно слово. Всего одно слово. Первое за три дня.

Северус замер, остановившись у раковины, вернулся на своё место, ступая едва ли не на носочках. Медленно опустился на стул, заглянул матери в лицо.

— Тогда что происходит? — несмелым шёпотом осведомился он.

Мать посмотрела на него с секунду своими пустыми глазами, но так ничего и не ответила. Отвернулась к окну. Северусу показалось, что он слышит, как тикают висящие в гостиной часы, хотя он был уверен, что те уже лет пять как не работают.

Почему-то обожгло стыдом, хотя он до сих пор не представлял, что сделал не так. Единственное, до чего Северус мог додуматься, — мать злится из-за того, что он недостаточно скорбит по отцу. Но неужели она действительно ожидала от него обратного? Да и её отрешённое поведение в последнюю очередь напоминало злость…

Злой на весь свет и на мать за её капризы в частности, Северус ушёл в свою комнату, упал на кровать и попробовал читать. Хватило на двадцать страниц. Едва опознав зародившееся внутри желание сжечь книгу, всю ценность которой в этот невыносимый момент осознать он просто не мог, Северус прекратил бесполезное занятие, поднялся и предался тому занятию, что не помогло ему на кухне. Толку от ходьбы по собственной комнате было не больше.

Месяц выдался аховым. Сперва оборотень, потом Дамблдор, слетевшая с катушек Лили, теперь ещё и это… Северус не совсем понимал, что подразумевал под последним — смерть отца или поведение матери. Первое по законам морали должно было иметь для него значение колоссальное, но… ему было всё равно.

На самом деле Северус всё ещё не мог в произошедшее в полной мере поверить. Каждый раз, просыпаясь и осознавая, как впервые, что не в Хогвартсе, а дома, он по старой привычке напряжённо прислушивался, надеясь понять, спит отец или бодрствует. Осознавание, что спит тот сном вечным и не здесь, не дома, не рядом с матерью, приходило не сразу.

Раздражение никуда не уходило, и Северус уже, наверное, в пятый раз за неделю ударил кулаком в стену. Боль была слабой, как тихий стон долго пытаемого человека, который вырывается из истерзанной груди из последних сил и который, заранее ясно, не приведёт к остановке экзекуции.

Подавив в себе желание поколотить ни в чём не повинную стену ещё, Северус сел обратно на кровать. Откинулся на спину и около получаса тупо глядел в потолок, метя из головы любые конкретные мысли: об отце, о матери, о заказах, о Хогвартсе. Он давно не проводил время столь бессмысленно, но сейчас ничего не мог с собой поделать. Когда потолок оказался им изучен до последней трещинки, раздался характерный звук «Темпуса». Пора.

Мать сидела там же, так же, с неизменным выражением лица. Северус проглотил вставший в горле комом клубок вопросов, понимая, что, даже если их задаст, ответа не получит. Так зачем тратить время?

— Пойдём, мам, — только и сказал он.

Мать идеально размеренно, словно не живая, а скользящий по воздуху призрак, проследовала в прихожую. Там Северус, ведомый странным порывом, предложил ей помощь с пальто, но она молча забрала одежду из его рук и сделала всё самостоятельно.

Затянутое тучами небо делало мир серым, заставляя его казаться черно-белой колдографией, на которой лениво пересекали улицу невзрачные люди. Около старой церкви их оказалось целая толпа. Северус надеялся, что собрались они здесь, потому что того требовали какие-то правила магловского мира, а не чтобы почтить память его предка. Надежды рассеялись быстро: стоило оставшимся Снейпам подойти к церкви, взгляды всех присутствующих устремились в их направлении. Стайка старушек о чём-то оживлённо зашушукалась, едва ли не показывая пальцем на самого Северуса и — что неприятнее — на его мать.

Северус равнодушно скользнул взглядом по лицам. В его сознании они все смазывались в единую серую — как этот день — массу, стоило только отвести глаза. И тут приученный подмечать мелочи мозг среагировал на знакомую картинку. В голове словно завопили сирены.

Нет. Только не это. Не сегодня. Не сейчас. Не здесь.

Его молитвы не были услышаны. Северус, как в замедленной съёмке, наблюдал за Робертом и Роуз Эванс, которые в своих столь же траурных, как и у остальных, одеяниях, но выглядевших несравненно респектабельнее, неумолимо двигались ему навстречу.

— Северус, здравствуй, — поздоровалась с ним Роуз. Она перевела взгляд на замершую рядом с ним маму. Лицо Роуз мимолётно исказилось чем-то — жалостью? брезгливостью? — но маска вежливого участия быстро натянулась обратно. — Миссис Снейп, меня зовут Роуз. Роуз Эванс, я мама Лили. Северус, думаю, рассказывал вам обо мне. — Как наивна была эта женщина. — Мне очень жаль, что нам пришлось познакомиться при столь трагичных обстоятельствах.

Миссис Эванс почти цитировала Слизнорта. Фразы были дежурными, а значит — неискренними. Впрочем, чего ещё можно было от этой женщины ожидать?

Мать не предприняла попытки ни поздороваться, ни даже улыбнуться. Роуз явно смутилась подобному открытому пренебрежению и перевела взгляд на Северуса.

— Мы узнали совсем недавно. И не могли не прийти. — Голос её не сочился приторной сладостью, от которой Северуса всегда тошнило. Нет — сегодня слова её были тихими, проникновенными, полными горького сочувствия — такими, с какими только и обращаются к несчастным сироткам на похоронах. — Нам так жаль, — продолжала она. — Твой отец… — Тут Роуз запнулась, и эта заминка не ускользнула от внимания Северуса. Ей нечего было сказать. Неудивительно. — Это такая трагедия. Мы с Робертом хотели бы выразить свои соболезнования. Если вам что-то понадобится, вы всегда…

— Ничего не нужно, — перебил Северус. Не хватало ещё и этого. Пришлось выдавить из себя: — Спасибо.

Прозвучало это, на вкус Северуса, как пожелание скорейшей гибели, но Роуз, на удивление, не оскорбилась: похоже, сегодня она была готова списать странности друга дочери на ситуацию. Плюсов в том, чтобы быть сыном Тобиаса мертвого, оказалось больше, чем в том, чтобы быть сыном его же, но живого.

— Петунья хотела прийти, — пробормотала Роуз, извиняясь, — но у неё образовались неотложные дела. Надеюсь, вы поймёте.

Северус понял и мысленно поблагодарил сестру-маглу Лили за то, что она избавила его от необходимости выслушивать проповеди о собственной ничтожности хотя бы сегодня.

— Конечно, — кивнул он.

— Она просила передать свои искренние соболезнования.

Северус не нашёл что ответить. Открытое лицемерие уже начинало выводить его из себя.

Красноречие мамаши Лили также иссякло — и слава Салазару. Повисла неловкая пауза. Мистер Эванс подошёл и протянул Северусу руку.

— Держись, парень, — сказал он просто, без пафоса. — Всё будет… ну, со временем.

Северус пожал его ладонь, не зная, что делать с лицом. Все силы уходили на то, чтобы не кривиться от отвращения, но он же, наверное, должен был излучать… скорбь? Даром что не чувствовал её.

«Держись, — повторил он мысленно. — От чего? От слёз? Их нет и не будет. От смеха? Да как-то уже и не тянет…»

Он был в порядке, не нуждался ни в чьей поддержке, помощи и уж точно — в сочувствии.

От спокойной доброжелательности мистера Эванса, не успевшей пропитаться фальшивым вниманием его жены, на мгновение в груди стало на градус теплее. Но, отходя от знакомых, Северус заметил, как мужчина брезгливо вытер ладонь о ткань дорогого пальто. В душе снова наступил холод.

Северус уже взял мать под локоть, собираясь войти в здание, как со стороны кладбища послышались тяжёлые шаги. Четверо мужчин в чёрном несли гроб — медленно, торжественно, словно отсчитывая каждый шаг. Мама вздрогнула, обернулась. Северусу пришлось почти силком увести её в сторону — она явно собиралась застыть истуканом посреди паперти.

Носильщики пронесли гроб мимо них. Северус заметил, что дерево дешёвое, ручки — под медь, а не настоящие. Всё в этих похоронах было понарошку. Гроб. Сочувствие. Его собственное сожаление…

Когда гроб скрылся в дверях, Северус шумно выдохнул — он и не заметил, когда успел задержать дыхание, — и ввёл мать под руку внутрь. Церковь встретила их полумраком и запахом ладана — приторным, дурманящим.

Гроб уже стоял на подставках перед алтарём. Северус не стал на него смотреть. Было в этом нечто пугающее — как глядеть в глаза самой Смерти…Даже если тебе есть за что ту поблагодарить. Северус подвёл мать к первой скамье и помог ей сесть. Сам опустился рядом, положив руки на колени и уставившись в одну точку на каменном полу.

Через несколько минут в церковь зашли люди. Началась служба. Священник — обыкновенный старик с красным носом, который мешал Северусу даже подумать о нём как о человеке возвышенном, если он вообще был способен думать так о маглах, — что-то говорил о бренности бытия и вечной жизни, о том, что смерть — не конец, а начало. Северус не слушал. Он думал о том, как быстро бегут минуты, когда не нужно их считать, и как тянутся, когда хочется, чтобы всё поскорее закончилось. Ещё невыносимее стало слушать церковные гимны — особенно когда все вокруг поют, а ты — нет. В Хогвартсе на праздничных гимнах он не ощущал подобной неловкости.

Потом старик зачитал молитвы — монотонно, путано, и Северус, наверное, не разобрал бы ни слова, даже попытайся это сделать. Маглы вокруг синхронно крестились под бормотание священника, а Северус сидел рядом с матерью, и оба они были прямы как палки, и лица их оставались каменными. Незваные гости этой церемонии хмурились и косились на этих двоих, справедливо ожидавшие, что те, кто больше всех должен был скорбить, не станут противиться процессу. Незваные гости не знали главной тайны этой семьи, не знали причины, по которой всё в ней пошло наперекосяк и по которой сидящий рядом с так раньше времени постаревшей женщиной молодой человек если и смотрит на гроб, то в его непроглядно-чёрных глазах, даже если постараться, не разглядеть боли.

Северус не совсем понимал смысла происходящего, но подозревал, что отец, наверное, действительно хотел бы обрести последний приют по всем законам церкви — недаром же все эти годы демонстрировал им свою набожность, постоянно напоминая жене и сыну, что они мечены дьяволом.

На проповеди священник интонациями Дамблдора заговорил о том, что Тобиас Снейп был грешным человеком, но Господь милостив. Северус задался вопросом, что в таком случае надо такого сотворить, чтобы магловский бог на тебя прогневался.

— Предаём душу раба твоего Тобиаса в руки твои, Господи! — подытожил старик.

В зале на мгновение воцарилась тишина. И впервые за церемонию Северус почувствовал, как в груди кольнуло болью. Не из-за отца — нет, конечно. Просто он посмотрел в этот момент на мать и на секунду стал с ней единым целым, и мука — острая, вселенская — накрыла с головой. А потом наваждение рассеялось.

Всё те же носильщики подняли гроб и понесли его на улицу. Едва отошедший от случившегося с ним Северус нашёл в себе силы подняться, и они с матерью наконец покинули это здание, которое ему казалось проклятым. Хотя, по мнению маглов, проклятым, конечно, был он сам.

Моросил начавшийся, пока они были в церкви, дождь. К свежей могиле на старом городском кладбище вела узкая тропинка утрамбованной земли. Северус заставил себя смотреть, как гроб опускали в яму. Финальный мерзкий хлюпающий звук прозвучал у него в голове органным аккордом — оглушительным и драматичным.

Священник произнёс последние слова, зачерпнул у могилы горсть земли. Подошёл к ним. Протянул ладонь матери. Её заколотило крупной дрожью. Старик перевёл равнодушные глаза на Северуса. У священника были глаза палача: человека, повидавшего так много чужого горя, что оно перестало его трогать.

Северус странно неуверенно взял землю. Пальцы сомкнулись вокруг холодной влажной массы. Через пару мгновений он, сам не поняв как, уже оказался над гробом и смотрел на его глянцевую крышку. Или на своё отражение в ней. Отчаянно хотелось в недостойном порыве плюнуть в эту могилу, в которой теперь навеки будет заключён тот, кто его создал, тот, кто взрастил в нём страх, и тот, кто побудил его взрастить в самом себе ненависть. Тот, кому он больше всего хотел отомстить и кто сумел его мести избежать. Тот, к кому Северус не чувствовал теперь ничего, кроме отвращения.

Северус практически предвкушал этот момент, знал, что плюнул бы, просто чтобы ещё раз доказать духу отца, если его пока не принял всепрощающий магловский Господь в свои объятия, кто в итоге оказался по какую сторону от крышки гроба. Понимал, что сделал бы это невзирая на присутствие маглов и даже матери. Но сейчас на него смотрели Эвансы — родители Лили. Они лишили его этого маленького момента триумфа: ближайшие года два ему всё-таки стоит считаться с их мнением. Они пока могли запретить Лили с ним общаться.

Думать о ней в этот момент было нельзя. Недопустимо было пачкать её этим.

Лишь когда в сознании наступила абсолютная тишина, пальцы разжались, и Северус, как в замедленной съёмке, наблюдал, как земля падает вниз. А потом раздался тихий стук, отдавшийся в ушах эхом.

Северус отступил в сторону, ещё раз посмотрел на застывших вокруг людей. В некоторых он даже распознавал собутыльников отца, что иногда заявлялись к ним домой. Один из них даже подошёл к Северусу в конце церемонии и похлопал его по плечу, прочувствованно высказавшись, что Тобиас был «славным парнем». Затем в порыве откровения — или желая сыскать одобрения, Северус так и не понял, — мужик заявил, что сегодня вечером они с друзьями будут поминать его отца, что иронично — в том же баре, где он скончался. Прежде чем магл успел предложить Северусу к ним присоединиться, а Северус в благодарность за это щедрое предложение — пустить тому в лоб Аваду, к ним подошла его мать. Выглядела она выжатой досуха, и Северус напрочь забыл о своём собеседнике, тем более тот его не сильно-то и интересовал, подхватил родительницу под локоть и, игнорируя взгляды и обрывки шепотков, долетающих до сознания — «…бедный мальчик», «…какая худая», «…странные они», — зашагал домой.

До дома добрались в молчании. Едва сделав шаг через порог, мать чуть не упала на пол как подкошенная — по крайней мере, навалилась она не его на руку всем своим малым весом, словно на улице держалась на ногах она лишь за счёт гордости. Северус помог ей — измученной, вымотанной — добраться до спальни, где она рухнула на кровать не раздеваясь и сразу забылась сном. Северус обеспокоенно проверил её лоб — тот был холодным, даже использовал пару диагностических чар, но так и не обнаружил следов недомогания. Похоже, всё дело было в стрессе. И стрессе сильнейшем.

Как бы ни противно было об этом думать, его мать действительно любила отца. Северус не понимал, чем заслужил тот её любовь. И сомневался, что вообще когда-нибудь поймёт.

Накрыв родительницу одеялом, он ещё какое-то время стоял, глядя в даже во сне искаженное страданиями лицо и думая, думая, думая. О том, что придётся смириться с тем, что какое-то время мать будет страдать по отцу. О том, что теперь она — его ответственность. О том, что теперь только от него будет зависеть, как будет выглядеть её жизнь.

Северус дал себе слово, что сделает её счастливой. Даже если в Хогвартсе нужно будет заниматься с молодыми аристократами за гроши и объяснять им основы зельеварения и пытаться сделать это ещё более простым языком, чем написано в учебниках. Даже если ему придётся следующим летом работать у Краудена не по десять часов в день, а по пятнадцать. Даже если для этого ему придётся не спать ночами. Даже если придётся брать заказы у Малфоя, рискуя тем самым подставить себя.

Покинув комнату матери, Северус отправился в собственную спальню, заметив, что и сам ощущает предательскую слабость. Как будто церковь действительно имела влияние на волшебников, и сегодня она напилась силой двух посетивших её магов, словно присосавшийся к горлу вампир — кровью. Но у него не было времени разлёживаться.

Первым делом Северус написал профессору Слизнорту — вполне вежливо, как декан и хотел. Попросил забрать его следующим вечером. Составил послание к Малфою, указав, что эльфа может принять либо сегодня вечером, либо завтра утром. Да, у аристократа наверняка появятся вопросы, что делает он дома, но… какое тому дело до жалкого полукровки из трущоб?.. Вряд ли перемещения Северуса по стране вызовут в избалованном наследнике любопытство.

Пожалел, что не имеет совы. Подумал, что теперь ничто не мешает завести. Отложил в долгий ящик — ему нужна респектабельная птица, чтобы вызывала в потенциальных клиентах уважение, а не жалость. Такие стоят дорого, а трат теперь и так будет выше крыши. Надо же платить за дом, а перекладывать это полностью на плечи матери Северус не собирался.

В Косом переулке Северус не только отправил письма, но и купил ингредиентов для зелья сна без сновидений. Вечером взялся за партии — он хотел изготовить это снадобье в бо́льших объёмах, себе и матери, понимая, что оно теперь наверняка пригодится и ей. Очнулся в десять утра — сам не заметил, как прошла ночь, когда под боком с хлопком материализовался домовой эльф и потребовал заказ. Северус наложил стазис на зелье на последней стадии, мысленно чертыхаясь, что не привёл комнату в порядок к приходу ушастого посланца. Передал тому все необходимые зелья. Эльф вернулся с увесистым кошельком — конечно, не столь увесистым, как в прошлый раз, но всё же, и сказал, что хозяин Люциус не предъявил никаких претензий, но интересуется, как продвигаются успехи с работой над формулой. Тут Северус не мог пока ничем похвастаться, так что просто уклончиво сказал, что дело движется. Эльф пренебрежительно фыркнул, распознав его уловку, и растворился в воздухе. Завершив партию, Северус отнёс половину флаконов на кухню, где мать сидела с книгой на коленях, но не читая, а снова изучая пространство, словно не жила здесь двадцать лет, а оказалась в этом доме впервые. Она проводила его подарок почти равнодушным взглядом и, естественно, не поблагодарила, также не заинтересовалась и когда Северус поставил перед ней тарелку с завтраком.

Северус едва успел принять душ и собрать вещи, когда раздался звонок в дверь. На пороге ждал профессор Слизнорт. Декан обошёлся с ним весьма холодно — впрочем, Северус иного не ожидал и не желал. Попрощавшись с матерью коротко и сухо — или не с ней, а со стенкой, у которой она сидела на стуле, потому что реакция у обоев и родительницы была в равной степени бурная, — он покинул дом.

В Хогсмиде, куда аппарировал их профессор, горели огни. На холме вдалеке виднелся сияющий светом из сотни окон Хогвартс. Северус, получивший позволение на одинокую пешую прогулку до замка, в то время как декан отправился через камин в свой кабинет шагал, глядя на темнеющее небо, прислушиваясь к хлюпанью сапог под ногами по влажной земле и… к себе.

Нет, не к тому, как морозило пальцы — и как он только, решив проветрить голову, забыл, что отморозит себе заодно и всё, что только можно? — а к тому, что творилось внутри. Северус пытался понять, почему, Мордред, ему не стало легче. Почему смерть отца не исправила всего, хотя он всю жизнь верил: именно она избавит их с матерью от всех бед. И ещё он не мог решить, кого теперь ему так рьяно ненавидеть. А без ненависти Северус словно терял внутренний стержень.

1) Трайфл — традиционный английский десерт, который состоит из слоёв бисквита, заварного крема, фруктового пюре и взбитых сливок.

Вернуться к тексту