Аргайл-энд-Бьют в чернилах (джен)

От автора:

Это обещанный третий сонгфик, и он триптих в раме из почти одноименной песни The Oh Hellos и с тесно связанными с тем, что внутри рам, песнями Santiano: Poet — Santiano, Soldier — Ihr sollt nicht trauern, King — Liekedeeler. Enjoy, и спасибо всем, кто прошел этот лабиринт историй до конца.

Poet

Истории нас учат, что они нас ничему не учат — что старые сказки, что исторические хроники, что фамильные предания и архивы.

Семья всегда была для меня данность, никогда — выбор. Когда Рик за пару лет до возвращения Лорда захотел написать отказ от своей доли в семейном деле, Альфред на моей памяти впервые орал на него так, что в кабинете звенели стекла, но Рик не ушел, пока не добился своего. «Лучше быть Ричардом Веббом, полукровкой из портового города, чем «вечным Рики», примазавшимся к наследству», — обмолвился он как-то наедине. И я могу его понять — хоть и назвал тогда «придурком» для проформы.

Когда отец в первый (и последний) раз поднял руку на màthair, мне, конечно, надо было идти к деду — пусть бы отчихвостил отца, отправил màthair в дом ее родителей на время, пусть бы решал вопрос как глава семьи. Но я не мог быть уверен — как в том, что для Арчибальда не окажется важнее Артур, старший сын, гордость семьи, одна из правых рук Лорда, пусть и так себе выполняющая свою работу в последнее время; так и в том, что на того, в кого на тот момент превратился отец — ненасытного духа, одержимого даже не столько кровью, сколько тем, чтобы всё было по его — это не подействует как красная тряпка на быка.

Поэтому я сперва сцепился с отцом, а потом, успокоив màthair, сел за руны. Может, дело было в том, что у меня на костяшках еще не просохла кровь — но в тот вечер руны впервые показали смерть.

Я навсегда запомнил те минуты на отшибе магической деревушки, когда сидел на корточках рядом и просто ждал, пока предначертанное сбудется. На самом деле, задним числом, я думаю, что, трансгрессируй я до Трэверса сразу, отцу бы уже от этого было ни холодно ни жарко — я нашел его уже без сознания, с такой кровопотерей не выживают. Но я мог это сделать, и я этого не сделал — и с тех пор каждый разговор об отце превратился для меня в допрос, и каждый семейный праздник стал мне поперек горла.

После этого дня я надолго забросил любые гадания — даже на дно чашки чая после последнего глотка старался не смотреть. Между Первой и Второй я раскидывал руны ровно четыре раза — это был мой подарок и мой долг. Рик предлагал мне сделать расклад перед тем, как идти в Отдел Тайн, говорил, что у него «какое-то хреновое предчувствие», но я отказался: мол, ни к чему задавать вопрос, если ответ ни на что не повлияет.

В Азкабане руны сыпались на меня, как поток камней, угрожая похоронить под собой, а картами из старой бабушкиной колоды были выложены стены и потолок: читать будущее, уже ставшее прошлым, как архивные газеты, было настоящей агонией (зал с пророчествами, а не любой другой, голос и руки, даже не зрение и слух, какая ирония; образы будущего, а не отец — может, в те несколько минут я и правда навредил только себе, а за эти годы многим другим навредил неоднократно?) «Я рад, что ты не сдох», — сказал мне тогда кто-то из братьев, которые всегда будут для меня более братьями, чем двое рожденных матерью младших, и я понял, что тот шаг в Отдел Тайн с широко закрытыми глазами окупился: я наконец прощен. Но я до сих пор не знаю, достаточно ли было года, чтобы выкупить прощение Судьбы, или по части чеков мне предстоит заплатить позже.

Луну я, думается, полюбил за похороненные на дне скелеты и остовы кораблей, за умение видеть в человеке всё насквозь — но всё равно всего превыше ставить хорошее (я же — наоборот), за какую-то безмятежную уверенность даже не в том, что всё будет хорошо, а в том, что вообще будет. Но еще — штырехвост — я увидел в отношениях с ней повод. Наш дом в Аргайле за двадцать лет стал уютным, по-хорошему шумным и счастливым, но перестал быть моим домом, и на меня накатило какое-то ожесточение: у вас есть Альфред, у вас есть Рик, подрастают Алан и Эндрю, дед присматривает за вами с портрета — разберетесь как-нибудь сами, к драклам, я и так отдал достаточно жизни.

Но когда кофейная гуща стала вновь и вновь складываться в фигурку с крыльями, в рунах семь раз подряд выпала Беркана, и даже в шуме моря стало слышаться, как ржут надо мной все шелки в округе, я понял, что пора мириться со всеми, и с màthair — первой, покупать колыбель и вспоминать шанти, наводить мосты и делать расклады на четверть века вперед. И, к счастью, в этот раз сумел навалять дурака не совсем уж непоправимо.

Я провел треть жизни, спотыкаясь о простейшие истины: что убийца в первую очередь убивает самого себя, что за каждое наше умение с нас спросится, что люди, ожидая вылечить друг друга, скорее еще больше покалечат, что от себя не убежишь, и поэтому самое страшное наказание — «живи теперь с этим»… Но я надеюсь, что если я буду видеть в рунах, что если даже без рун будет понятно, что кто-то из моих близких собирается наступить на много раз описанные всеми историями грабли — я найду слова.

Я постараюсь найти слова.

Soldier

Я однажды проснулся в лодке — море над ухом плещет, укрыт чем-то от ботинок до подбородка, солнечные блики в лицо.

Удивительно: я тогда не подумал ни как так получилось, ни о том, что до обидного как-то рано, ничего еще толком не успел, ни о тех, с кем встречусь за горизонтом. Мелькнуло «ну вот и всё», потом по инерции парочка нецензурных, а дальше тишина — снаружи и в голове.

Потом, конечно, и спина затекла, и глаза от солнца заслезились, и элементарный здравый смысл подсказал, что покойники не испытывают желания навестить кусты — а там выяснилось, что лодка на приколе, что хозяин лодки крайне недоволен и вот-вот возьмет в руки весло, и что семья и те, с кем я пил вчера, ищут меня днем с Люмосом. Но я запомнил — море над ухом, небо с бегущими облаками и несколько минут оглушительной внутренней тишины.

Все друзья и родственники знают, что просить у меня советов в делах сердечных и, тем паче, семейных — всё равно что ждать с фестрала топленых сливок. Любишь? Женись. Не уверен? Подумай, пока не будешь уверен, потом женись… или не женись. Ждет ребенка? Поздравляю! Ты не рад? Ну, тогда не поздравляю. Сам не знаешь, рад или не рад — бывает, но твоя проблема, не делай мозги окружающим, ей в первую очередь, и вообще фигни пока не делай. Дочь курит? Ты тоже. А, она девушка… ну, запрети тогда, лиши карманных, не знаю — что, всё равно будет? — тогда о чем разговаривать. Сын не хочет продолжать твое дело, и никакие аргументы не помогают? Лиши наследства, вычеркни с дерева, наложи Империус… что так смотришь, а какие у тебя еще варианты? А раз вариантов нет, с чего тогда кипиш — может, проще поискать другого «продолжателя»? Самое вежливое, что я обычно слышу после этих муторных блужданий в трех соснах — «Всё-то у тебя просто».

Да, у меня всегда всё было просто.

Возвращаясь с Британских островов и, особенно, из Аргайла, я всякий раз думаю: Мерлинова борода, как же я свободен. Свободен от адского множества вещей: старого замка, полного воспоминаний, родового древа на гобелене, где ты по гроб жизни должен корням и веткам, бесконечных бумаг и встреч, желтушной светской хроники и необходимости «держать лицо» (иногда руками)… И я знаю, чьей свободой оплачена моя свобода — но знаю и то, что ни один из нас не согласился бы поменяться с другим местами.

«Наследник и запасной». Я рано понял, что у роли «запасного»: подставь плечо, прикрой спину, подержи знамя, а когда этого не надо, просто живи и, дракл дери, не мешай — море преимуществ. И главное из них — возможность не играть в игры, которые родители заботливо оставили нам в наследство: в кукольный дом и «в семью», как очень любили девчонки на младших курсах; в растянувшуюся на века партию двух семей и тех, кто примазался, в морскую «Монополию», в перетягивание каната между очередными «тори и вигами»… Почти все, с кем я сидел на скамье запасных, рвались играть, у многих, когда Первая и Вторая Британская выкосили поле, это даже получилось, но я — пас, я похлебку у походного костра не променяю на сомнительные привилегии первородства.

Я уже преклонял колено перед сюзереном и перед женщиной — и сто раз подумаю, прежде чем сделать это еще раз.

Я отказываюсь горевать по ушедшему и ушедшим — игры в «сиротинушку», «скорбящего племянника», «старого солдата, похоронившего друзей» всегда казались мне особо извращенной формой цинизма. Я хочу быть свободным от своих живых и мертвых близких — и хочу, чтобы мои близкие были свободны от меня.

— Дурак ты еще, малой, — Антонин, как всегда, многое трактует по-своему. — Будут плакать — тебя не спросят.

— Знаешь, Тони, есть такое поверье — покойники, о которых мало выпьют и много плачут, имеют свойство возвращаться. Уж поверь, за мной не заржавеет вернуться — и напомнить, что мне такое не по душе.

King

Когда это случилось в первый раз, я прямо посреди ночи вызвонил Трэверса по сквозному зеркалу. Не то чтобы я боялся смерти: когда столько людей у тебя на глазах прошли свой путь от первой до второй даты на гобелене, к этому начинаешь относиться проще, — но умирать в доме Энди было бы непорядочно по отношению к ней и Тео и неуважительно по отношению к Лестрейндж-Холлу. Да и не ко времени совсем.

— Джой, не молчи. Что у меня?

По взгляду Джозефа я понял, что только старая дружба и знание, что я обычно не склонен развлекаться, выдергивая людей из постели в половине четвертого, мешают ему поставить мне диагноз «штырехвостова оспа».

— Родольфус, я, как целитель, обычно не даю таких прогнозов — но если ты будешь следовать моим указаниям и регулярно являться на осмотр, в ближайшие лет десять ты точно не умрешь… — подумал и добавил: — Своей смертью. Миссис Тонкс, я могу вас попросить сварить кофе… мне, а страдающим ипохондрией заварить чай с мятой?

И, дождавшись, пока Энди выйдет и уведет Тео, сказал: «А теперь рассказывай, что на самом деле произошло». И я рассказал. Сидели потом на террасе до светлого нормального утра и вместе курили, хотя мне, по идее, нельзя, а Джозеф, вроде, сто лет как бросил. «Знаешь, Руди», — зачем-то говорил он мне тогда, — «из этой жизни едва ли кто-то уходит целым: нужно умереть юным и за идею, чтобы уйти не сломанным, не уставшим и ни разу себя не предавшим. Меня многие считают человеком энергичным, принципиальным, порядочным и прочая блажь, но я знаю, о чем я говорю, Руди, и я знаю, что будь те молодые и идейные живы, они были бы сейчас такими же, как и мы, а теперь пей мяту и потуши эту дрянь, пока я не вижу».

Ивэн всегда болтает без остановки — утром я поминаю его недобрым словом: попытки восстановить в памяти, о чем мы говорили, похожи на абстиненцию. Беллатрикс всегда целует на прощание, проводит краской полосы от лба до подбородка или коронует венком из крупных роз — я просыпаюсь с нарастающей головной болью и знаю, что у меня есть ровно десять минут добраться до зелья. А когда снятся мать или отец, я всегда просыпаю будильник, хотя пора бы привыкнуть, эти сны повторяются, как колдографии в семейном альбоме.

В какой-то момент я понял, что у них нет цели забрать меня раньше срока — каждый из них уже получил свой выигрыш.

Я тоже получил свой выигрыш — осталось лишь не спустить его на следующем кону, всё-таки играю не только за себя.

Однажды то, что давно должно было случиться, всё-таки произошло — на грани сна и яви, что в контексте было скорее отягчающим, чем смягчающим обстоятельством. Я едва успел удержать Андромеду, пока она не выпуталась из одеяла и не ушла, оставив вопрос стыть в воздухе.

— Ты всё еще женат на ней.

— Да. И всегда буду. А ты все еще замужем.

— Один — один, — и осталась.

«Да можете вы ругаться нормальными словами, а не глазами и ребусами?!» — иногда просит Тео. «Я легилименцию пока не умею: очень интересно, но ни дракла же не понятно!» Ничего, научится: и понимать, и легилименции.

В юности мне кто-то сказал, что мои портреты больше напоминают натюрморты, и что я люблю произведения искусства больше, чем живых людей. На самом деле я, как нерадивый студент, так и не понял, что такое это ваше «любить» — и чем оно отличается от «понимать», «уважать», «ценить», «правильно использовать», «защищать» и «нести ответственность».

Но одно я могу сказать со всей уверенностью: те, кого я назову семьей, могут всегда рассчитывать на меня во всём — хоть бы мне и пришлось, как легендарный Виталиец, Клаус Штёртебекер, идти к ним, держа в руках свою голову.