Против течения времени (гет)

Лили так и не отправила Северусу письмо. И совсем не потому, что в сердце ядовитой змеёй заползла обида, свернувшись там тяжёлым клубком. Вовсе не потому: Лили не могла себе позволить быть столь мелочной! Не могла же?..

Она просто знала Сева, как и знала то, что он любые слова либо не воспримет всерьёз, либо вывернет наизнанку; в общем, ни за что не услышит того, что ему пытались сказать. А ещё Сев мастерски умел делать вид, что ничего не случилось. Просто не отвечать, а при прямом вопросе повести плечом и сказать: «Я ничего не получал».

Сев часто не осознавал веса слов. Он бросал их не глядя и, соответственно, не замечая, как они причиняют другим боль… Ей чаще всего.

Лили не была с другом одного мнения в этом вопросе. Её слова — особенно если речь шла о близких людях — могли как глубоко ранить и разрушить, так и поддержать, помочь возвести нерушимый внутренний фундамент. Именно поэтому она так серьёзно относилась к тому, что говорила людям. Или писала…

В пятницу Лили не выдержала и всё-таки села за составление послания. Долго сидела и перечитывала, вычёркивала, правила с таким скрупулёзным вниманием, с каким писатели-классики подходят к своим текстам. Но так у неё ничего и не вышло. Что, в самом деле, можно было написать человеку в такой ситуации? Особенно если сам он тебе ничего о своей беде не рассказал?

«Привет, Сев. Я тут слышала, что у тебя умер отец, и хотела сказать, что…»

Что?

Нужные слова обходили стороной её голову, и, сверх того, ещё одно оказалось непреодолимой преградой: страх из добрых побуждений что-нибудь разрушить. Прямо как на Хэллоуин.

Раз поддержать друга словами Лили было не дано, она выбрала другое: ждать. Быть рядом, во что бы то ни стало, когда он наконец вернётся, даже если друг захочет просто сидеть молча. Одного Сева она не бросит. Никогда.

В волнениях о друге, тоске по нему и учебных заботах время тянулось невыносимо, но, наконец, наступило воскресенье. День, когда, по словам Розье, Сев должен был вернуться.

Лили не могла думать ни о чём другом. Утром её ещё хватило на учёбу, но после обеда волнение стало абсолютным. Несколько часов она караулила неподалёку от главного входа в замок, надеясь поймать тут друга для разговора, когда тот вернётся. Она просто не могла терпеть.

Одинокая прогулка — Лили специально попросила Марлин и Ребекку оставить её на сегодня одну, зная, что Сев не будет рад их видеть, — закончилась тем, что на улице стемнело. Во дворе замка горели магические огни и атмосфера царила вполне уютная, но от холода, вызванного не столько ноябрьскими морозами, сколько бегающими по коже мурашками, хотелось спрятаться в замке и ни за что не вылезать. Пить горячее какао и кутаться в плед. Но она не могла себе этого позволить. Не сегодня. Не сейчас.

Продрогшая, но не собирающаяся отступать от своих намерений, Лили упрямо заняла одну из лавочек, что стояли в коридорах Хогвартса, — ту, с которой можно было следить за парадным входом. Чтобы не сойти с ума, вытащила из сумки книжку. Художественная литература всегда помогала ей обрести душевный покой. Всегда, но не в последние дни. И не сегодня.

Она перечитывала один и тот же абзац в пятый раз, силясь понять, что же в нём описывается, когда тяжёлые дубовые двери отворились с отчаянным скрипом, впуская в замок мертвенный холод сквозняка.

Лили подскочила на месте как ужаленная. На пороге стоял Северус. Вернее, кто-то напоминающий его лишь отдалённо.

Северус не был человеком, которому свойственно было ходить с вечной улыбкой, смеялся он редко, высыпался и ел нормально, казалось, ещё реже. В этом была его суть. Но Лили никогда в жизни не видела его таким… серым. Иного слова в голову просто не пришло. Щёки его, конечно, с мороза горели румянцем, но тот придавал ему вид не молодого, дышащего жизнью парня, а измождённого лихорадкой. Северус выглядел так, словно всю неделю, что отсутствовал, питался одним воздухом, а потом ещё и шёл до замка пешком от самого Коукворта, причём босиком по снегу.

Он сделал несколько механических шагов вперёд, не глядя по сторонам, а только себе под ноги, словно за то время, что они не виделись, разучился ходить. Лили не думала — вселенское волнение поднялось у неё в груди, и она, движимая порывом, бросилась к другу. Книга выпала из ослабших пальцев, с громким стуком ударилась о каменные плиты, но она даже не обратила внимания. Через мгновенье Лили, сама не осознавая, как оказалась в этом положении, обнимала друга за шею, повиснув на нём, прижавшись щекой к холодной ткани его мантии. Пахло от него странно — сыростью, пылью, чем-то чужим… Впрочем, откуда бы ей знать, как пах Сев?..

Друг в её объятиях на мгновение закаменел. А потом у неё над ухом раздался его голос, искажённый почти что ненавистью:

— Слезь. С меня.

Лили непроизвольно вздрогнула, не на шутку испуганная его ледяным тоном. Сделала, о чём попросил — или что приказал сделать, тут уж как посмотреть, — друг. Отступила на шаг.

Северус смотрел на неё с такой злостью, словно она его не обняла, а… Лили не знала что. Ударила? Пырнула в живот ножом? Она понимала, что Сев не любит прикосновения, но не представляла, что его реакция на её импульсивный порыв будет столь категорична.

— Сев… — начала Лили и запнулась. — Я… Эм…

Почему-то все заготовленные фразы испарились, вылетели из головы как птицы, испуганные его прозвучавшими словно оружейный выстрел словами. А она ведь хотела сказать ему так много…

Лили смогла родить только один вопрос, самый что ни на есть глупый:

— Ты как?

Северус посмотрел на неё обречённо и выплюнул:

— Да на седьмом небе от счастья. — Он скорчил гримасу, которая если и напоминала улыбку, то отдалённо.

Сарказм. Естественно, это был сарказм. Но почему-то укололо.

— Не надо так…

Стоило только Лили мягко его укорить, глаза друга полыхнули огнём — ярости или боли, она не различила.

— Не надо? А как надо, Лили? — Северус усмехнулся, но в этой ухмылке не было ни привычного Лили зазнайства, ни издёвки. В ней не было ничего. — Что я должен делать? Рвать на себе волосы? Рыдать? Хочешь, я заплачу? — Северус провёл ладонью по лицу и сжал переносицу. И, словно забирая свои слова обратно: добавил: — Я не стану. Даже если попросишь.

Лили почувствовала, как в груди щемит и к горлу подкатывает комок.

— Сев, я просто… — выдохнула она искренне, стремясь показать, что по-настоящему сочувствует его утрате, передать в этих нескольких словах все свои обещания оказать посильную помощь и поддержку. — Мне так ужасно жаль…

Северус отдёрнул руку от лица, перекосившегося от её слов.

— А мне — нет!

Выкрикнутые им слова звенели не в абсолютной тишине коридора, где они оказались в этот час только вдвоём, а где-то у Лили в ушах. Она открыла рот, но не нашла что сказать. Северус шагнул в сторону, обходя её, не касаясь и не поднимая глаз, словно Лили была не более чем предметом мебели. А потом чеканно зашагал куда-то в направлении подземелий, и его тяжёлая, пропитанная не первым уже ноябрьским снегом мантия волочилась по полу, собирая пыль. Он не обернулся. Не объяснил своего поведения. И, очевидно, не желал с ней говорить.

У Лили саднило горло от сдерживаемых эмоций. Не вполне осознавая свои действия, она сделала первый шаг. Потом второй. Медленно нагнулась, поднимая книгу.

«Он вернулся. Вернулся. Это главное, — убеждала себя Лили. — А остальное… остальное как-нибудь приложится».

Уверенности не было. Осталась лишь боль. Только теперь не «за» него, а «из-за».

Эван Розье впервые в своей жизни ничего не понимал. Вот вообще. Вся эта круговерть вокруг Снейпа выносила ему мозг. Несколько вечеров провёл Эван, разглядывая все известные ему факты с самых разных сторон, едва ли не под микроскопом, но какой-то существенно важной детали не хватало, и картинка всё не складывалась, как пазлы, которыми так увлекалась его сестра. Только если Арабелла при необходимости могла наколдовать себе недостающий фрагмент, то у Эвана такой возможности, по очевидным причинам, не было. И как же это выводило его из себя…

Оставалось с безнадёги списать всю странность происходящего на чистое сумасшествие сокурсника. И, наверное, объяснение это было самое что ни на есть подходящее, потому как получало всё новые и новые подтверждения.

Перед самым своим отъездом Снейп вёл себя с ним… нормально. Нормально, конечно, только по своим извращенным меркам. Разве что, может, даже чуть спокойнее обыкновенного. Надо ли упоминать, насколько Эван был поражён, узнав на следующий день от декана, к которому обратился не из любопытства, конечно, а как ответственный и заботливый староста, что в тот вечер Снейп уже знал, что потерял отца? Такое хладнокровие было, пожалуй, даже пугающе. Потому что становилось совершенно неясно, что вообще можно от этого психа ожидать. Ну и, естественно, как не мог Снейп покинуть Хогвартс, не разбудив в Эване любопытство, так не мог Северус без этого воздействия и вернуться.

Он ворвался в спальню, прервав очередной спор Малкольма и Эйдана о квиддиче, к которому Эван прислушивался, но присоединяться не спешил. Да, у него, как у одного из участников команды, было своё мнение по поднятому вопросу, но ему было выгоднее придержать его при себе.

В комнате на несколько мгновений воцарилась тишина. Эван мысленно выругался, поняв, что Снейп в очередной раз не оправдал ожиданий. По его реакции на печальную новость — а точнее, по отсутствию реакции — Эван предположил, что вернётся сокурсник как ни в чём не бывало. Северус же за эту неделю, что они не виделись… сдал. Хотя сказать, что конкретно в сокурснике изменилось, Эван вряд ли бы смог.

— Привет, Север, — помахал вошедшему рукой Эйдан. — Ты как?

Эван заметил, как напрягся Мальсибер в ожидании привычной реакции Северуса на фамильярность.

— Эйвери, если у тебя в кармане не завалялось вставной челюсти, пасть закрой по-хорошему, — не заставил тот себя ждать.

— Вставной челюсти? — нахмурился Эйдан. — Это вообще как?

Эван не стал пояснять, хотя примерно понимал, что упомянул Снейп. Он не отрываясь следил за сокурсником, бросившим сумку на пол у своей кровати и сейчас снимавшим верхнюю одежду.

— Думаю, — встрял Мальсибер, а последующие его слова заставили Эвана усомниться, способен ли тот думать в принципе, — Северус просто, как всегда, глубоко проникся жизнью среди маглов и спешит поделиться с нами знаниями о его прелестях.

Мальсибер прямо нарывался, но острота реакции Снейпа шокировала Эвана: тот буквально швырнул мантию в шкаф с одеждой и резко обернулся к Малкольму с палочкой наголо.

— Мальсибер, — зашипел он, — если хочешь, я могу познакомить тебя с прелестями мира загробного. Устроить туда личную экскурсию. Правда, длиною в вечность…

Эван удивился, но виду не подал. Обычно, чтобы вывести Снейпа из себя, требовалось приложить много больше усилий, а, судя по наблюдаемому, тот был на взводе уже сейчас. Почему же?..

— Спасибо за предложение, Северус, но как-нибудь в другой раз, — осторожно произнёс Мальсибер. Впрочем, мозгов у него явно не прибавилось, потому как в следующее мгновение он без расшаркиваний и предисловий спросил: — Как предка похоронил? С этими странными магловскими ритуалами?

— Именно, Малкольм. — Губы Северуса вдруг растянулись в улыбке, не сулящей Мальсиберу ничего хорошего. — А ещё эти странные магловские ритуалы требуют человеческого жертвоприношения. В восьмую ночь после смерти хоронимого. Угадай, какой сегодня день и кто видится мне идеальным кандидатом на эту почётную роль?

Мальсибер не ответил: похоже, наконец, понял, что Снейп сейчас не в духе. Северус тем временем повернулся к ним всем. Обвёл тяжёлым взглядом. Скрестил руки на груди.

— Я не собираюсь ничего с вами обсуждать. Разве что перечень тем для эссе, что вы написали за эту неделю.

— Ну, я на самом деле могу, — без особого энтузиазма предложил Малкольм. — У меня самого парочка не сделана, а одно сделано на «О», и теперь я обязан переписать… Могли бы вместе сделать…

— Я беру за помощь с эссе двадцать три кната, — перебил его Снейп.

Уилл, Эйдан и Малкольм синхронно вытащились на него.

— Ты всегда брал пятнадцать! — возмутились они почти хором.

— Инфляция, — равнодушный к их горю, пожал плечами Снейп. Заметив, что слово это ни Уиллу, ни Малкольму ничего не дало, он закатил глаза, явно мысленно сокрушаясь на тему того, с какими идиотами ему приходится делить спальню.

Затем Снейп как почувствовал его взгляд и посмотрел прямо Эвану в лицо.

— А тебе чего, Розье?

— Ничего, — мягко улыбнувшись, пожал плечами Эван. — Я просто смотрю.

Северус нахмурился, и Эван не смог бы сказать, чего в его взгляде было больше: подозрения или незамутненной, глубочайшей усталости.

Он выглядел в своей измотанности почти уязвимо. Почти как тогда, в больничном крыле. И Эвану захотелось этим воспользоваться: посмотреть на реакцию.

— Знаешь, Северус, Эванс очень за тебя переживает. Ты не представляешь, что она тут учудила, когда узнала о твоём… горе.

Лицо Снейпа закаменело при упоминании его подружки — такой же чудачки, как и он сам: что эта сумасшедшая маглорождённая себе вообще позволила в то утро?! — а при слове «горе» забавно дёрнулось.

Это была фраза-угроза: «Я знаю твои слабые места». Фраза, которую при желании можно было бы назвать совершенно безвредной.

— И что ты хочешь мне этим сказать?

— Ничего, Северус. Совершенно ничего.

— Розье, ещё раз поднимешь эту тему — я помогу тебе заткнуться. — Снейп похоже, сам не осознавал, как очевидна эта его слабость. — И поверь мне, я пойду куда дальше простого Силенцио. Например, сделаю так, чтобы тебе поперёк горла встала кость. Может, даже твоя собственная.

Эван расслабленно улыбнулся явно разъярённому, пусть и скрывающему это Снейпу в лицо. Того спокойная реакция, похоже, только ещё больше вывела из себя. Сжав ладони в кулаки, Снейп шумно выдохнул и… повернулся обратно к Эйдану, с выражением чистого любопытства на лице наблюдающему за разворачивающейся сценой.

— Может, ты просветишь меня на тему заданных вам эссе? — обратился Северус к нему.

— Пожалуй, нет, — ухмыльнулся Эйвери. — Вдруг я что напутаю, а ты на меня сорвёшься. Я, конечно, только за то, чтобы пробовать новое, но что-то дегустировать собственные кости пока желанием не горю.

Пожелав всем присутствующим долгой и счастливой жизни — естественно, на своём любимом языке угроз, — Северус с глухим рычанием скрылся за балдахином своей кровати.

Эван так и сидел на своей постели, задумчиво глядя в потолок спальни. Сторонний наблюдатель мог бы предположить, что слизеринский староста пребывает в благоприятном расположении духа: на губах его теплилась мягкая, почти мечтательная улыбка. Только вот на самом деле та застыла, как прилепленная обладателем, не желающим выдавать своих истинных эмоций.

Снейп. Новая нерешённая загадка. Новый вопрос без ответа. Снова неукротимым драконом расправляет в душе крылья желание добраться до черепушки этого любителя тайн и вскрыть, выковырять её содержимое. Снова внутри пожар, когда ему так нужно быть хладнокровным аналитиком!

Снейп спокойно воспринял новость о потере родственника — это даже впечатляло. Но сейчас он был взвинчен до предела. Почему? Причина могла заключаться как в том, что похороны родителя на него всё же как-то повлияли, так и в том, что кто-то иной успел его взбесить, причём нехило так. Не успел и шагу ступить на порог Хогвартса — напоролся на поттеровскую шайку? Эван искренне надеялся, что нет. Не то чтобы его сильно волновали факультетские баллы, тем более было только самое начало года, но всё же регулярность, с которой Слизерин лишался изумрудов по вине Снейпа, не могла радовать.

Но на кого ещё мог бы злиться Снейп, если не на самопровозглашённых гриффиндорских героев? На весь мир сразу? На Эйдана? На Малкольма? На него самого?..

Мысль о том, что Снейп мог бы попытаться что-то с ним сделать, вызвала не страх, а странное, почти болезненное предвкушение. Потому что любая открытая стычка — это шанс увидеть, как противник думает, где у него бреши. А разгадать механику Снейпа — значило понять, что движет этим безумцем. А понять — значило получить над ним власть.

Эван откинулся на спину на кровати, и прислушался, стремясь обнаружить хоть какие перемены, символизирующие о том, что теперь в комнате их снова пятеро. Ничего. Всё так же тихо — Снейп, похоже, как обычно, под заглушающими. А если приподняться на локте и посмотреть на его кровать, ничего не поймёшь: балдахин задёрнут наглухо. Сокурсника словно с ними и не было. Но он всё-таки вернулся.

Джеймс проживал, наверное, худший месяц в своей прекрасной жизни. И проблемы далеко не ограничивались увеличением объёма заданий от профессоров и, соответственно, уменьшением количества свободного времени. Хотя как бы Джеймс хотел, чтобы это было единственной причиной для прихода тоскливых мыслей в его вихрастую голову!

Нельзя было сказать, что Мародёры не ссорились решительно никогда — это слово вообще имело слишком абсолютное значение, чтобы его использовать. Но не так — точно. Раньше любой конфликт спокойно удавалось сгладить удачной шуткой и дружным смехом, а в самых исключительных случаях подключался Ремус, знающий притчи на все случаи жизни и любивший с их помощью вправлять друзьям мозги.

Только вот уладить произошедшее в ночь октябрьского полнолуния он попытки не принимал. Лунатик отдалился от них, закрылся, и какое-то время они вообще не могли до него достучаться. А когда всё же справились — общение наконец вернулось. Только вот походило на прежнее оно так же, как Джеймс понимал астрономию — слабо.

Шутки постепенно вернулись, за ними подтянулся и смех, но почему-то последний казался Джеймсу неискренним, выдавливаемым из груди нарочно, словно из неё выпинываемым, пусть с благой целью. И всё острее становилось такое непривычное, тяжёлое и давящее чувство одиночества.

Джеймсу никогда в жизни не было одиноко. Детство он провёл в магическом поселении если не играя с соседскими детьми, то развлекаясь рассказами старушек, которые всегда были рады принять у себя весёлого, даже несколько шебутного мальчишку. Дома тоже всегда было интересно: он мог часами болтать с мамой о чём угодно, помогать — ну или мешать, потому что природное любопытство мешало четко следовать инструкциям… — отцу в лаборатории… А потом был Хогвартс, в котором он с первого дня нашёл себе совершенного друга и товарища в приключениях — Сири.

Джеймс не отвернулся от приятеля и после того, как узнал, что тот умудрился сотворить. Не потому, что понимал, что действовал Бродяга не нарочно. Не потому, что знал, что Сириусу сейчас тяжело. Просто потому, что они были друзьями. И дружбу их нельзя было разрушить одной сказанной в пылу фразой. Тем более фразой, сказанной одному сальноволосому ублюдку.

И хотя Джеймс не отдалялся от Бродяги сознательно, некоторая напряжённость в их общении, увы, имела место быть.

А ещё этот месяц Джеймса мучили кошмары, и он просто не мог заставить себя лечь в постель, страшась встретиться с ними. В ту ночь он впервые увидел Ремуса… не Ремусом. И, Мордред, это было страшнее всего, что он вообще в жизни видел!

Джеймс старался не думать об этом много, но, возможно, он даже мог понять весь остальной магический мир, относящийся к оборотням столь резко отрицательно. Только сейчас он по-настоящему начал понимать всегда кажущиеся в своей полной убеждённости такими абсурдными заявления Ремуса о том, мол, что он «заслуживает лишь ненависть и страх». Джеймс всё ещё резко был с этим не согласен, но теперь хотя бы осознавал, как вообще мог друг прийти к столь самоуничижительным высказываниям.

Та ночь не принесла им всем ничего хорошего, даже несмотря на то, что теперь Мародёры могли быть совершенно уверены в своей гениальной теории о том, что оборотни безопасны для анимагов. Джеймс, честно говоря, предпочёл бы проверять эту теорию не в столь… полевых условиях. Он тогда быстро выдохся, и это движение— перекинуться в оленя — было скорее отчаянным, чем хоть сколько-то подкреплённым уверенностью.

После последнего полнолуния — первого после того, самого ужасного — Ремус, едва начавший снова с ними сближаться, вернулся с таким видом, словно ему сообщили о смерти близкого родственника. Или что он сам лично — ну или не лично, Джеймс не знал, как в данном случае это называть, — этого родственника и убил. Ни Пит, ни Сири, ни сам Джеймс тогда не нашли слов, чтобы его поддержать — просто похлопали по плечу. Пусть этого и было очевидно недостаточно.

Очередная неделя без вылазок — вместе с упадком настроения Мародёров ослабел и их дух авантюризма — подошла к концу. Джеймс уже часа три ворочался в постели, мучаясь беспокойными мыслями о том, какой серой и спокойной стала его жизнь. В конце концов, осознав, что бессонница плотно за него взялась этой ночью, Джеймс выскользнул из кровати, отправившись в гостиную. А там и до замковых коридоров недалёко… Тряхнёт стариной…

Улыбнувшись собственной невесёлой иронии, Джеймс наскоро трансфигурировал себе из пижамы подобие одежды, в которой в случае чего будет не так стыдно попасться преподавателям. Мантию-невидимку отца он брать не стал — слишком безопасно, а ему хотелось вдоволь напиться адреналином.

Только вот оказалось, что этой ночью не спится не ему одному.

— Эванс?.. — удивлённо ахнул Джеймс, увидев ещё с лестницы, ведущей из мужских спален, рыжеволосую девушку, казалось загипнотизированную пляшущим в камине пламенем.

Эванс сидела в кресле, поджав под себя одну ногу, бессознательно чуть покачивая другой, с раскрытой книжкой на коленях, которой, впрочем, не уделяла ни малейшего внимания. А услышав его голос, вздрогнула, вышла из состояния транса и резко обернулась к нему.

— Кто тут? — Она опасливо щурилась, но, конечно, не могла рассмотреть Джеймса со своего места: свет от камина не доставал.

Джеймс спустился по лестнице и быстро подбежал к ней, мысленно отмечая, что Эванс, в отличие от него, о трансфигурации не задумывалась. Она была сейчас одета в пижамные штаны — явно магловские, потому как нарисованные на них лисята не принимали никаких попыток пробежаться по зелёной ткани, — и вязаный свитер с красивой вышивкой — словно рунической — на рукавах. Джеймс задумался, не авторства ли самой Эванс этот предмет одежды — он не раз видел её в прошлые годы вяжущей, причём вручную, а не с помощью чар, что невероятно восхищало, — в гостиной. В этом году Эванс не вязала: заботы старосты, очевидно, не оставляли на это времени.

— А, Поттер, это ты, — произнесла она без ставшего привычным раздражения, и, неожиданно, не предложила убраться куда подальше.

Посмотрев себе на колени, она недовольно фыркнула, глянула страницу и закрыла книжку, бросив её на столик рядом с креслом, потом снова отвернулась к огню.

Джеймс, не на шутку обрадованный тем фактом, что его пока не прогнали, осторожно опустился в соседнее с её кресло. И искоса — насколько позволяли очки — стал смотреть на предмет своих грёз. Грёз, которые, наверное, единственные спасали его в этот месяц от того, чтобы скатиться в совершенное уныние.

Глаза Эванс сегодня были странно тусклыми. Если обычно эти изумруды напоминали листву под солнечными лучами, то сейчас над тем лесом сгустились тучи, справиться с которыми светилу не удавалось. Джеймсу пришлось прищуриться, хотя он и так был в прекрасных очках, причём очках самых лучших, какие только существовали в магическом мире, чтобы заметить: белки глаз Эванс покраснели. Да и нос был непривычно розовым, как с мороза. И дело было не в отблесках камина.

— Эванс, ты… ты что, плакала?.. Что стряслось?

— Да нет! Я в порядке, — отрезала Эванс. — Это просто… просто Сев.

— Нюнчик посмел тебя обидеть?!

Джеймс почувствовал, как каменеют мышцы на руках. Захотелось сейчас же броситься в подземелья, штурмом взять слизеринскую гостиную, вызвать Нюнчика, неясно когда успевшего вернуться, на дуэль и непременно в ней победить.

— Не называй его так. — Эванс не знала о его благородных мыслях и почему-то, пока Джеймс мечтал защитить её, защищала проклятого cлизеринца. — Он… Не совсем. Не знаю. — Она вздохнула. — Наверное, сейчас у него не самый простой период.

— О, Нюниус! — Джеймс проигнорировал просьбу собеседницы. — Бедняжка! Ему сейчас труднее всех!

Эванс поёжилась в кресле, глаза её, всё такие же красные, сверкнули осуждением. Джеймс приказал себе заткнуться.

— Прости, — буркнул он недовольно.

— Я понимаю, что ты его не любишь.

Он. Не любит. Снейпа. Да это было величайшим преуменьшением в мире!

— Да, — согласился Джеймс тем не менее. — Поэтому давай не будем о нём.

Снейпа в его жизни и так в последнее время было слишком много. Слизеринца было слишком много, даже пока он сам отсутствовал в замке. Что же будет теперь, раз он вернулся… Джеймс не хотел об этом думать. По крайней мере, не сейчас.

Эванс неожиданно вскинула брови, только сейчас осознав, с кем разговаривала всё это время и, более того, обсуждала своего приятеля. Закрыв лицо ладонями, она слабо прошептала:

— Давай не будем ни о чём, Поттер.

Джеймс смотрел на неё и думал, что уж с этим он точно не готов соглашаться. Он столько мечтал о чем-нибудь подобном!

Вспомнились его наивные надежды на свидание с Эванс… Его подготовка… И полетевшие в тартарары планы. А всё снова из-за Снейпа! И из-за его неугомонной тяги непременно сыскать проблем на свою немытую голову. Купленные тогда конфеты под консервирующими чарами лежали на дне его сундука… Вернее, там лежала половина конфет и фантики от второй половины. Месяц для Джеймса выдался тяжёлым, и только сладкое делало его хоть сколько-то выносимым…

Но раз уж у него остались вкусняшки, а Эванс себя ведёт вполне мирно, за прошедшие пять минут даже не погнала его взашей, так почему же не устроить это… Не свидание, нет, на такое Эванс, наверное, не согласится, не в своём нынешнем состоянии — Джеймс поклялся себе, что ещё обязательно покажет Нюнчику, что тот не имеет права так обращаться с ней, да и вообще этому больному типу с его «непростым периодом» следует держаться от Эванс подальше — но посидеть же и разделить сладости на двоих они могут? Просто как… друзья? Джеймсу не очень нравилась такая формулировка… С Эванс ему точно просто дружить было бы недостаточно. Но что есть, то есть. Скоро всё ещё изменится.

Лучше поздно, чем никогда.

— Эванс, я сейчас вернусь, не уходи.

Джеймс встал и побежал в спальню, впрочем вернувшись через три минуты с мешочком, набитым узорчатыми пакетиками из «Сладкого королевства». Эванс посмотрела на него предельно удивлённо, а потом со слегка смущённой улыбкой, делающей её в тысячу раз красивее, вытянула из протянутого мешочка шоколадную лягушку. Улыбнувшись, поделилась тем, что это её любимая сладость. Джеймс намертво зафиксировал этот важнейший факт у себя в голове, заодно отметив, что в этом Эванс схожа с Лунатиком.

Онмысленно возблагодарил фортуну, когда Эванс, увидев карточку, снова улыбнулась — на этот раз бесконечно счастливо, и в этот момент Джеймс не сумел бы понять, что она вообще недавно плакала. Ей выпала одна из тех картинок, которой не хватало в коллекции! В той конфете, что дал ей он!

Даже Рем, который после каждого полнолуния, а то и чаще съедал штук по десять, до сих пор безуспешно охотился за изображениями Нериды Волчановой⁽¹⁾ и Джокунды Сайкс⁽²⁾, поэтому Джеймс в полной мере понимал, насколько это ценно и значимо.

Каким-то волшебным образом у них завязался разговор, и следующий час, показавшийся Джеймсу мгновением, пролетел в пустой, но приятной болтовне за поеданием драже «Берти Боттс» и смехом — смехом! — друг над дружкой, когда попадалось что-нибудь… нестандартное.

Как бы ни не хотелось Джеймсу расставаться, как бы ни мечтал он засунуть этот момент в банку и наложить те же консервирующие чары, чтобы он длился вечно, вскоре Эванс начала клевать носом. И пришла пора расходиться по спальням, тем более уроки завтра, то есть уже давно сегодня, никто не отменял.

Джеймс подал Эванс руку и вытянул её из кресла. Не отпуская её маленькую тёплую ладошку, которой самое место было в его собственной, вложил в изящные пальчики ещё одну конфету. Сжал пальцы, глядя ей в глаза.

Какие-то прекрасные секунды смотрела она на него совершенно невероятно — с тихой благодарностью за заботу и нежность, с теплотой. Словом, так, что Джеймс мог думать лишь об одном — как бы наклониться, убрать разделяющее их расстояние и…

Но потом в сонном взгляде Эванс появилась осознанность. Она высвободила ладошку из плена его пальцев, уставилась на него упрямо.

— Поттер. Это, — Эванс повела кистью, очерчивая всю гостиную, весь этот невозможно прекрасный вечер, — ничего не меняет. Между нами. Не жди поблажек.

— Эх, а я уже обрадовался, что теперь ты не станешь снимать с нас баллы! — Джеймс нарочито раздосадованным жестом стукнул себя кулаком по ладони — по той самой ладони, что ещё хранила её тепло. А потом рассмеялся. — Ну разумеется, Эванс. Я всё понимаю.

Она улыбнулась ему, кошачьим движением потёрла нос рукавом свитера. Зевнула. Сжимая в пальцах одной руки подаренную им конфету, наклонилась и взяла со стола свою книжку. Потом снова посмотрела на него — как-то незнакомо робко и смущённо.

— Спасибо, Джеймс, — тихо поблагодарила Эванс и, не дожидаясь его реакции, ушла.

Джеймс стоял и силился понять, послышалось ему это или вообще весь этот последний час на самом деле был сном. Эванс. Назвала. Его. По имени?!

Чувств в груди было слишком много. Ему хотелось прыгать от счастья, ему хотелось броситься вслед за ней, догнать, заключить в свои объятия и никогда — никогда! — не отпускать. Только Эванс подобного обращения, без сомнений, не оценила бы. Приходилось сдерживаться.

Совсем обезумевший от любви, Джеймс упал в своё кресло, потом выскочил из него же, но только для того, чтобы через мгновение прыжком упасть на один из диванчиков, хорошенько стукнувшись о довольно твёрдый подлокотник головой, но этого совсем не почувствовав. Хотелось кричать, смеяться и плакать. Не хотелось будить целый Хогвартс, а если бы он дал-таки волю бушевавшим внутри эмоциям, это бы произошло непременно.

Он сегодня не уснёт. Ни за что не уснёт. Только почему-то теперь бессонница казалась ему небесным благословением, а не пыткой. Жизнь налаживалась. Жизнь определённо налаживалась.

1) Основательница Дурмстранга, всемирно известной Школы магии и волшебства, место нахождения которой является тайной.

Вернуться к тексту

2) Эта ведьма известна тем, что впервые пересекла Атлантический океан на метле.

Вернуться к тексту