Под знаменем Льва (гет)

Вечер окутал Хогвартс тяжёлой, влажной пеленой — казалось, сам замок впитал в себя холод и тревогу прошедшего дня.

После утреннего боя, бесконечных споров в кабинете директора и известий о нападении на дом Блэков подземелья Слизерина казались Эйлин единственным местом, где ещё можно дышать. Хотя и эта безопасность теперь ощущалась ненадёжной, как тонкий лёд под ногами.

Эйлин неторопливо шла по каменному коридору, прислушиваясь к эху собственных шагов. Ноги ныли от усталости, а в голове разливалась тупая, тягучая боль.

Толкнула тяжёлую дверь спальни старост, заранее собираясь с силами. За этот день она уже видела слишком много — и теперь была готова ко всему: слезам, истерике или пустой комнате... Но вместо хаоса её встретил мягкий полумрак. Камин тлел в углу, и его рыжие отблески медленно скользили по стенам, заставляя тени двигаться, будто они жили своей собственной, тихой жизнью.

Эйлин почувствовала облегчение: хотя бы здесь всё было спокойно.

У камина дремала Астория. Заслышав шаги, она быстро подняла голову — и, увидев Эйлин, тут же поднялась, прижав палец к губам. Затем без слов указала на кровать, плотно завешенную тяжёлым изумрудным пологом.

— Как она? — одними губами спросила Эйлин, сбрасывая тяжёлую мантию на спинку стула.

Астория тихо подошла. Она говорила едва слышно, словно боялась потревожить хрупкую тишину:

— Весь день сама не своя. Из угла в угол ходила, места себе не могла найти. То плакала, то рвалась идти тебя спасать… А когда дошла новость о нападении на дом Регулуса, её словно сломало. Я поила её успокаивающим, уговаривала, насколько могла. Ребята принесли нам ужин. Часам к девяти насилу уложила. Она просто выбилась из сил, совсем извела себя...

Эйлин медленно прикрыла глаза. В груди снова поднималась глухая ярость — на братьев Криви, на оборотней, на весь этот мир, что катился в пропасть, не замечая чужих страданий.

— Спасибо, Асти, — тихо произнесла она. — Иди отдыхай. Я побуду с ней.

Астория направилась было к двери, но остановилась, обернувшись к Эйлин.

— А что с Альтаиром? — спросила она.

— Что ему сделается, твоему Альти... — усмехнулась Эйлин. — Пожурили и отпустили. Правда, вещи он так и не принёс... Ладно, давай уже отдыхать. Всё завтра.

Как только дверь за Асторией закрылась, в спальне повисла абсолютная тишина — лишь изредка потрескивали угасающие угли в камине. Эйлин на цыпочках подошла к кровати и осторожно отодвинула тяжёлую ткань полога. В полумраке она различила очертания фигуры под одеялом.

Мира спала. Её тёмные кудрявые волосы разметались по подушке, на щеках остались высохшие дорожки от слёз, а губы вздрагивали во сне. Она выглядела такой хрупкой и беззащитной, совсем не похожей на ту гордую девушку, которую Эйлин привыкла видеть в коридорах школы.

Эйлин с тоской посмотрела на уютную, тёплую постель, в которой спала подруга. Лечь рядом? Какая-то внутренняя, доселе незнакомая робость охватила её. Будто сама мысль о том, что они окажутся так близко, вызывала странное оцепенение. Рациональный ум, всегда чёткий и собранный, на этот раз не предложил ни одного объяснения.

Вздохнув, она достала из шкафа запасное одеяло и направилась к небольшому диванчику у стены.

Диванчик был узким, с потёртой тканью и жёсткими подлокотниками, которые давно просили реставрации. Слизеринская мебель вообще не стремилась быть удобной — словно проверяла характер тех, кто на неё садился. Эйлин свернулась калачиком и безуспешно попыталась найти удобное положение. Было тесно. Деревянная спинка упиралась в лопатку, а уставшие ноги отчаянно ныли, прося вытянуть их во всю длину... Но сил искать другое место уже не осталось.

Стоило Эйлин укрыться одеялом, как тело сдалось и она провалилась в сон, тяжёлый и беспросветный, как ночь за окном.

Проснулась она внезапно. Сквозь узкое окно пробивался блёклый предрассветный свет, окрашивая комнату в зеленовато-серые тона. Кто-то осторожно, почти невесомо гладил её по плечу.

Эйлин вздрогнула и резко открыла глаза, автоматически потянувшись к палочке под подушкой. Но напряжение сразу ушло, когда она увидела, кто перед ней.

У дивана, на коленях, сидела Мира. Простая хлопковая ночная рубашка мягко спадала с плеч, открывая ключицы, а глаза — чуть припухшие после слёз — смотрели с такой тревогой и нежностью, что внутри у Эйлин что-то болезнечно дрогнуло.

— Эйли... — тихо, чуть хрипло прошептала Мира. — Что ты здесь делаешь? Тебе же неудобно...

— Всё нормально, Мири, — Эйлин попыталась сесть, но затёкшая спина тут же отозвалась острой болью, заставив её поморщиться. — Тебе нужно было выспаться. А мне и тут... вполне сносно.

Мира покачала головой, и одна из её тёмных кудряшек коснулась плеча Эйлин.

— Глупая. Ты же совсем не помещаешься. Идём в постель, места хватит на двоих. Пожалуйста.

Эйлин замерла, глядя на подругу. В полумраке утра очертания лица Миры казались удивительно мягкими. В груди у Эйлин снова поднялось то самое странное, горячее ощущение, от которого перехватывало дыхание. Оно пугало своей новизной, кружило голову и заставляло сердце биться в каком-то лихорадочном, рваном ритме.

Испугавшись собственных чувств и того, как сильно ей на самом деле хочется согласиться, Эйлин густо покраснела и поспешно отвела взгляд. Она постаралась придать голосу привычную отцовскую твёрдость, хотя вышло довольно неуклюже:

— Нет-нет, Мира. Возвращайся в кровать. Мне правда хорошо здесь. Я... я привыкла к жёстким поверхностям, это полезно для позвоночника. Правда. Иди, тебе нужно отдыхать.

Мира внимательно посмотрела на неё, словно пытаясь разгадать, что кроется за этой напускной строгостью.

— Спасибо тебе, — тихо сказала Мира и мягко провела ладонью по щеке Эйлин.

Ладонь была тёплой, и Эйлин почувствовала, как внутри что-то откликнулось неожиданным смущением, которое она всё ещё не могла объяснить.

— За то, что спасла меня. И за то, что ты есть.

Мира поднялась, бесшумно дошла до кровати и скрылась за зелёными пологами.

Эйлин осталась лежать на неудобном диване, глядя в потолок. Сон исчез, будто его и не было. Сердце стучало почти под горлом, а щека, к которой Мира прикоснулась, всё ещё хранила тепло её руки.

Она привыкла разбираться в людях, но сейчас не могла разобраться в самой себе. И это сбивало сильнее, чем любые события дня.