Навья косточка (джен)

— Не ходи, прошу, любый мой! — вцепилась Марина Игнатьевна, кузнецова дочь, а ныне, как люд кликал, просто Маринка, ведьма лесная да полюбовница чудища, обеими руками в морду Змея. Заглядывая в глаза огромные, пламенем изнутри светившиеся и тенью безумия. Знала, слишком хорошо знала: коли улетит сейчас на помощь брату — всё, не свидятся больше.

Не всё ж только лесным духам даром обладать да за него и ответ держать. Родилась-то Марина человеком, а судьба вон как повернулась. С детства шепотки слышала, да не людские. Травы с ней говорили, дождинки, а иной раз и вовсе не объяснимое видела. С малолетства и тешили люди в деревне злые языки, ведьмой называли, отродьем нечисти. Росла Маринка, росла и силушка. А зла не несла девица, даже за обидное слово, даже за камень, будто бы случайно рядом упавший. Как только не оскорблял люд честной... Может, и вовсе забили бы, обозлившись. Или замуж выдали в деревню дальнюю, или бирюку какому, чтобы глаза не мозолила. Замуж-то вернее: хоть и сторонились её, да признавали, что красивая девка выросла. Неизвестно, как бы всё обернулось, да случай представился: Змей к ним в деревню налетел. Горыныч, огнедышащий, разъярённый. Откупиться от него решили, жертву кровавую принести. Человеческую. Поверье было, что коли вкусит крови невинной чудище окаянное, то и насытится тут же, не спалит ни деревню, ни окрестностей с полями плодородными. Вот и отдали кого не жалко — её, Маринку.

Батюшку да матушку, пытавшихся на защиту встать, от смерти злой спасти, в кузнице и заперли. Дверь подпирали, выйти не давали. А Маринку на расправу в чистом поле к берёзке одинокой привязали. Ещё и тушу коровью, свежезарезанную, рядом бросили. Старший деревни их постарался — лично кровью волосы да руки-ноги Маринке вымазал: пусть учует поскорее зверь лютый дары такие.

Зверь и прилетел. Скоренько загудел воздух рассекаемый. Тень огромная закрыла солнце. Страшная морда громадная близко-близко оказалась. Дыхание горячее обожгло. Закрыла Маринка глаза от страха — раз уж обречена и нет спасения, то и смотреть нечего.

Да только вот перед взором её молодец мелькнул пригожий. Со взглядом открытым, честным. Искорками золотистыми в карих глазах, повторяющимися в русых кудрях. Имя пришло — Горын. Но не от горя данное, не для влачения существования, а с честью идти по пути жизненному, гордость нести.

Шепнули губы сами имечко услышанное заветное. В именах — сила, коли позвать человека ли, вещь ли по имени истинному, не смогут не откликнуться. Всегда Маринка об этом ведала, сколько себя помнила. А в этом имени пришедшем особенно чувствовалось.

Насторожилось будто бы чудище, отодвинулось. Нет, не чудище — Марина хоть и с закрытыми глазами, а всё же углядела как-то: будто молодец тот отошёл на шаг, глаза его яркие грустью затуманились.

Решилась Марина и сама глаза открыть, чувствовала: правильно это будет. Хоть и внутри всё дрожало, будто с крутого обрыва да в омут срывалась. И сразу же во взгляде потонула. Только не видела больше чудища поганого. Не уходил из памяти образ пришедший. Взгляд не отрывала, всё больше и больше узнавая в Змее Огроменном молодца доброго. Не сомневалась в том — чувствовала суть, метавшуюся в теле страшном, болью от неё тянуло, свет внутренний перекрывая. От чувств этих, переполнявших, горестно было. Пожалеть хотелось, успокоить. Потянулась к нему мысленно всем существом Марина, нащупывая внутреннюю сущность. И откликнулся Змей, прижался осторожно головой колючей к боку. Сожалела Марина, что руки сильно стянуты путами за спиной: не могла ни обнять, ни приголубить.

А Змей постоял-постоял, подышал-подышал, да и стал осторожно зубами верёвки рвать. Спали вниз путы, вздохнула свободно Марина. И сделала, что так и просилось: приобняла за морду, ласково поглаживая. Передать старалась всю нежность, что могла, для этого существа измученного.

Если бы и сейчас можно было успокоить, утешить рванувшуюся суть, вновь затрепетавшую от боли и горя. Тогда ведь нашли понимание они, теплота их охватила. Улетела вместе со Змеем красна девица по своей воле. Отогрела Марина Змея. Даже иной раз перекидываться стал в человека — ровно тот молодец из видения представал. Рядом с Мариной вновь просыпалось в нем людское что-то. А сама Марина, жалеючи, в то же время и защищённой себя чувствовала. И сила в ней многократно усилилась, словно полыхало кострище, подпитываясь чувством светлым. Мудрость давала и молодость вечную. Не знала Марина, за какие такие заслуги наградили её силы высшие столь редким даром, однако старость к ней и через века не спешила являться. С Горыном связывала — не иначе кто из родственников его постарался. На батюшку не надеялась — лютое там зверище, нет в нём жалости и сожаления. А вот матушка постараться могла. Лично знакомы не были, но не могла же Морена сына оставить навеки? Может, она и дала той, кто к разуму сумел пробиться жизнь долгую... Как знать? Не слишком это беспокоило, ведь видела: светлое их ждёт, вернётся к Горыну со временем облик человеческий, уйдёт морок безумия и звериного начала окончательно.

Видела до того дня, пока не пронеслось видение — Кощей, смерти ищущий, сумел-таки отцову волю обойти. Страшное задумал: суть свою перевернул, косточку навью вытащить сумел. Поняла тогда Марина: коли прознает про то Горын — воспротивится. Добрый он, не сможет смириться с уходом брата. Окончательным — ведала Марина, Кощей устал. Суть, порванная на части, бессмертие в дряхлом теле, вечное одиночество... Кощей уйти хочет навсегда, за грань. И сделает — упрямый и отчаявшийся. Только вот Горын не примет. И попытается остановить.

Боялась этого Марина, сделала всё, чтобы не узнал. Но чему быть, видимо, тому не миновать. Горын узнал и отреагировал именно так, как и опасалась. Почувствовала, что уходит от неё человеческая суть Горына. Потому и цеплялась сейчас за него, сама почти в безумие впав:

— Не уходи, прошу, любый! — сама и не заметила, как впервые вырвалось не имя наречённое, а сокровенное «любый». Из глубин поднявшееся, раньше опасениями подавляемое. — Не остановишь ты его, никак!Сам уйдёшь вслед, либо потеряешь последние капли разума да человечности! Не бросай, — шептала лихорадочно, вздрагивая крупно. Не понимая, что вместе со словами и слёзы льются потоком непрерывным.

Вздохнул тяжко Змей. А Марина не останавливалась:

— Пожалей Кощея, отпусти брата! Это облегчение для него будет, любый мой! Пожалей и нас... Не смогу я без тебя, нужен ты мне, любовь меня греет. Отпусти, не рушь и нас тоже.

Не увидела — почувствовала, как изменилось что-то в сути Горына. Да и сам он тоже: стремительно уменьшился, крылья да чешуя втянулись. Пал на землю Горын, Чернобога сын. Затрясли его рыдания. Тесно-тесно прижалась к нему Марина, обнимая, укрывая, боль разделяя.

— Любый мой, — шептала, понимая, что отвоевала своего Горына. Останется он с ней, не станет брату преграды чинить да удерживать. Любовью их удержался, значит, правдивы видения её: сумеют они справиться, прожить, сколько отведено, счастливо.