ЗАПЕРТАЯ ПОЛКА № 3 (в шкафу рядом с омутом памяти) (джен)

* * *

Я решил, что утро в этот раз начнется позже обычного. Ночь оказалась для дома слишком непростой. Не обязательно подрываться с рассветом после такой ночи. Можно дать ткани пространства чуть больше времени на восстановление. Понадобится еще.

Новый день — это следующий шаг по той дороге, к которой никто из нас толком не готов. Но других дорог для нас в мире не осталось.

Поднос привычно тяжелый: две склянки с зельями, миска бульона, протертое почти до состояния жидкости картофельное пюре, кружка молока. На лестнице тихо поскрипывают ступени — надо бы заняться ими... когда-нибудь.

Стучусь в комнату. Понимаю, что, даже если ответ и будет, через закрытую дверь я его не услышу. Так что стучусь скорее для приличия.

Свет в комнате мягкий, приглушенный. Пациент мой не спит. Этот упрямец как-то умудрился уже поставить подушку вертикально и принять почти сидячее положение. Для него очень важно хоть что-то делать самостоятельно, даже если сил на это тратится непозволительно много. Лицо все еще мертвенно-бледное, под глазами тени, но взгляд яснее, чем вчера. На шее повязка, темные пятна от мази проступили наружу, но только от мази, больше не кровит. Отлично.

— Доброе утро, Северус, — говорю я как можно будничнее.

Он оценивающе скользит глазами по подносу. Пытается сдержанно вздохнуть, но получается что-то вроде свистящего фырканья. Хрипит:

— Полагаю, отказаться не выйдет.

— Увы. — Я киваю. — Но вы же не из тех, кто бросает начатое на полпути. Особенно если промежуточные результаты столь очевидны. — Показываю на подушку за его спиной. — Впечатляет. И все же буду крайне признателен, если вы в ближайшие дни пока обойдетесь без таких подвигов. Я, конечно, далек от мысли про инкарцерус, но искушение порой возникает.

Уголки его рта подергиваются. Что ж, засчитаем за усмешку или ухмылку. А еще он, кажется, разочарован моим приходом. Не в том смысле, что я пришел, а в том, что пришел именно я. Он ждал не меня. Ясно. Ждал. Ничего, подождет еще немного.

Я придвигаю поднос ближе. Он упорно пытается взять кружку сам, пальцы дрожат, все еще не слушаются. Ложка же и вовсе инструмент покруче любой палочки: совершенно ясно, что очень быстро она окажется на простыне. Он будет своевольничать и сопротивляться мне всякий раз, пока не одолеет эту задачу. И однажды одолеет. Но еще не сейчас.

Делаю вид, что занят зельями (одну склянку необходимо взболтать, другую открыть и дождаться, пока выйдет пар) и не замечаю ни этих его попыток, ни их полного провала.

— Позвольте, — говорю негромко. — Скоро будете сами, обещаю. Слово лекаря.

Он напрягается, но кивает. Снова разрешает помочь (уж так и быть). Глотает, привычно замирает, пока проходит первый спазм. Я уже не прошу его «потерпеть» — это слово он прекрасно знает и без меня. Как облупленное. Но видно, что готовился он к большему дискомфорту. Заживает, заживает.

— Вы не обязаны… ничему соответствовать, — добавляю после паузы. — Я ухаживал за тяжелыми больными столько часов в жизни, наверное, сколько вы преподавали. Это моя работа. Я в курсе, что силы и координация движений возвращаются медленно, тем более после таких сложных повреждений. Это не слабость и не изъян — просто этап. Нормальный, ожидаемый. И кроме меня никто не увидит.

— И кроме… вашей дочери, — выдавливает он.

Ага.

— Ну и кроме нее, да. Но она тоже привычная, детям целителей приходится видеть многое… Луна спит, — сообщаю я, как будто бы не меняя тему, как будто просто пришлось к слову. — Вчера был очень тяжелый день. Я не стал ее будить.

Взгляд его по-прежнему направлен куда-то мимо меня, на край одеяла.

— Понимаю. — Он старается, чтобы голос звучал ровно, усиленно делает вид, что его это не касается.

— Она придет позже, — добавляю так же легко, словно между прочим. — Она… очень хотела с вами поговорить.

Он снова изображает что-то вроде усмешки:

— У меня, как видите, масса свободного времени.

Тон сухой, почти издевательский. Но под ним я вижу слишком явное облегчение, которое он то ли не в силах, то ли не считает нужным прятать всерьез. «Она не забыла и не проигнорировала, не передумала, не отправилась в Хогвартс или куда-то еще, она просто спит». Дочь, что ты ему сказала ночью? Чем зацепила настолько, что он теперь места себе не находит? До вашего разговора он тебя вчера и не замечал почти. Или дело в том, чего ты не сказала?

Надо сменить повязку, пока не присохла.

— Кстати, — говорит он вдруг, пока я обрабатываю рану и наношу лекарство заново, — эта ваша мазь. Она… любопытна.

А то! Еще бы! Конечно она любопытна. Мерлин, неужели в этом идиотском магическом мире нашелся кто-то, кто смог понять…

— Да? — Я не могу скрыть радость. — Чем именно?

Он слишком резко поворачивает голову, тут же морщится — пока что это больно, разумеется.

— Северус! Не вертитесь, пожалуйста, я еще не закончил!

Он как будто не слышит. И в глазах знакомый блеск. Тааак, у нас тут зельевар явился из глубин… Ну приветствую, коллега.

— Основа и запах узнаваемые. Текстура тоже. Похоже на летейский эликсир. Но действие… заметно иное по силе и качеству. И в составе есть отличия, которые я не идентифицировал.

Его сиплый голос оживляется. Это хороший знак. Кажется, для нас обоих это хороший знак.

— Ну да, — говорю я, — основа общепринятая. Но есть много доработок и изменений. Например, я никогда не использую белый асфодель — только ветвистый.

Он прищуривается.

— Ветвистый? Считается, что он нестабилен.

— Все нестабильное можно стабилизировать. И не сушить, добавлять свежий, пока не застыл сок на срезе. В третьей фазе действие усиливается. Там важно поймать момент, когда...

Он внимательно, почти жадно слушает. Уточняет. Я узнаю этот взгляд: так смотрят на что-то, что крушит в голове устоявшиеся догмы. Так смотрят те, кто сам уже проделывал это десятки раз. Он экспериментатор, ну конечно же. Можно было сразу догадаться. Мастер зелий, автор заклинаний. И вот этот-то ум использовали так… как использовали? Можно подумать, у них магов такого уровня завались… Да они наверняка даже не поняли, с чем имеют дело… Луна сказала, директор теперь МакГонагалл. Вот пусть хоть Минерва даст им чертей уже наконец. Всем этим замшелым бездельникам — министерству, Визенгамоту, Мунго… Всем. Минерва — это силища. И понимание. И сердце, в отличие от некоторых знаменитых покойников... С ней им придется считаться, хотят они того или нет…

Да, дочка. Теперь я понимаю, теперь я окончательно понимаю.

— Вы покажете, как готовите ингредиенты? — спрашивает Снейп после паузы. — Когда я…

Он запинается. «Когда я смогу встать?» У него внутри эта фраза, видимо, звучит как нечто немыслимое.

— Когда вы окрепнете, — заканчиваю я за него. — Конечно покажу. Потом. И подготовку, и формулу, и процесс. С радостью. У меня тут лаборатория в одной из комнат, вполне прилично оборудованная… для отшельника-еретика. И мне, знаете ли, в большинстве случаев бывает совершенно не с кем обсудить мою работу.

Он странно смотрит на меня и долго молчит.

Потом — это когда научится держать ложку. Когда пройдет первые три шага. Когда сможет спуститься по лестнице. Когда начнется какая-то новая жизнь. Другая. Не та, что была раньше.

Он сам, кажется, спотыкается об это «потом». Концепция «потом» не укладывается в его сознании. Он привык думать, что никакого «потом» для него не существует. В какой момент оно стало возможным?

— Лаборатория… Звучит заманчиво. Хотя пока что только теоретически.

— Договорились, — отвечаю просто. — Вы поправляетесь — я показываю. Все свои наработки, планы, записи и эксперименты. Кое-где я зашел в тупик, возможно, вы что-то подскажете, посмотрите свежим взглядом…

Он кивает. Медленно. Очень осторожно. Мы еще вернемся к этому разговору. Благо, свободного времени у него и впрямь изрядно.

— Посмотрю, как там Луна, — говорю я, поднимаясь. — И сварю кофе. Кофе — единственное зелье, рецепт которого я оставил почти без изменений.

Теперь он усмехается, не сдерживаясь:

— Да уж, если в порядке эксперимента добавить ветвистый асфодель в кофе, тогда и инкарцерус не потребуется, пожалуй.

— Интересная мысль! — смеюсь я. — Я ее обдумаю.

Он умеет шутить, оказывается. Я же в самом деле это слышал? Чего мы еще не знаем про этого человека?

Луна действительно проснулась. Придирчиво разглядывает себя в зеркало, смущается. Вчерашние слезы даром не прошли, ясное дело.

— Выспалась? Жалко было тебя будить…

Разумеется, не выспалась, но кто же признается. И есть она не хочет. Она хочет разговаривать. Или не хочет, но должна. Динамику их контакта я пока не очень понимаю. Но нить вот она. Натянута, вибрирует, светится. Теперь я вижу ее всегда. Теперь я буду видеть ее всегда.

— Значит, мне можно? На пять минут?

Иди, моя маленькая. Можно. Теперь можно и дольше. На целую жизнь дольше. Отчего-то сейчас это пугает меня не так сильно, как ночью, несколько часов назад.

Кофе вот только остынет. Ну и к черту кофе.

* * *

Дверь скрипит.

Перевожу туда взгляд. Ну вот. Пришла. Стоит у входа и не решается подойти ближе. Утром я понимал, что и как ей сказать. Но вместо нее появился Ксенофилиус со своими зельями, завтраком и рассказами про лабораторию. Я теперь и правда хочу посмотреть на его открытия и опыты, потому что, кажется, он… я не знаю… гений. Хоть и псих, конечно. Мне странно так думать о ком-то. Я никогда вроде бы… Но судя по тому, что у него получается — и как он это объясняет… В общем, он ужасно заинтриговал меня — и сбил с толку. И вот она пришла — а я снова не знаю, как себя вести.

— Лавгуд, у вас странные представления о том, когда у людей утро. — Надо сразу задать тон, не дожидаясь, пока она скажет что-нибудь сама. Черт! «Лавгуд». А вроде бы собирался — «мисс Лавгуд». Ну ладно. Уже сказалось как сказалось. Это важно? Или не важно?

Она в ответ просто смотрит — открыто, легко, без тени страха. Бормочет что-то там себе под нос. Странная, странная девочка.

— Рассказывайте, — говорю я. — Что там было. В Хогвартсе.

Это сейчас важнее всего. Я пропустил финал, выпал из истории. Почему я думаю об этом как о какой-то прошлой жизни, которая даже непонятно, была ли на самом деле?

Она рассказывает.

Сдержанно. Спокойно. Без эмоций, без пафоса. Это… неожиданно удобно. На такую речь легко наслаивать собственное знание контекста. Не надо продираться сквозь чужую истерику.

Лонгботтом убил Нагайну мечом Гриффиндора. Звучит как бред сивой кобылы в лунную ночь. Но что у нас тут теперь звучит иначе? Главное — змея сдохла вместе с Повелителем. Туда и дорога. Обоим. Смешно: от новости про смерть Волдеморта по-прежнему ничего кроме пустоты, но вот смерти Нагайны я рад. По-настоящему.

Лавгуд говорит — я отмечаю детали, сопоставляю. Тихо сами собой проставляются галочки в незримом внутреннем списке: да, это сработало. Вот тут шло по плану. Вот здесь — нет. Поттер, как всегда, импровизировал на грани идиотизма — и, как всегда, умудрился не погибнуть. Непотопляемое недоразумение. Интересно, Дамблдор знал, что Поттер выживет? Это тоже часть плана? Знал — но мне выдал мерзость про необходимую жертву? Чтобы спровоцировать на… на реакцию? Чтобы я повелся, сорвался, как мальчишка, и позволил себе устроить перед ним истерику с вызовом патронуса? Чтобы Поттер потом увидел воспоминание об этой позорной сцене и гордо отправился прямиком в победители и герои, думая, что идет умирать? Или Дамблдор не знал — а значит, не учел часть факторов, просчитался? И где он в таком случае еще просчитался? Скольких людей определил в необходимые жертвы в результате своих просчетов? Еще вопрос, какой из вариантов хуже. И есть ли предел… Меня передергивает.

Понимаю, что Лавгуд уже давно молчит, а я задумался и молчу тоже. Она завершила рассказ и терпеливо ждет.

— Вы кое-что забыли, — говорю я наконец. — Пропущена одна увлекательная глава…

Слова дальше сами льются, вязкие, едкие. Наверное, она не заслуживает такого допроса. Не она виновата в том… в чем мне хочется обвинить хоть кого-нибудь. Но за то, что я до сих пор жив, ответственна именно она. Она приняла это дикое решение. И мне действительно нужно понять…

— Что на вас нашло? Почему вам взбрело в голову спасать врага?

(И почему, почему ты раз за разом смотрела и улыбалась тогда, черт тебя подери?!)

Сейчас должно что-то быть. Обычно люди что-то такое выдают. Обида. Слезы (я уже знаю, плакать она вполне умеет). Оправдания. Пространное рассуждение о добре и зле — ну или о благодарности и неблагодарности.

Вместо этого — тихое, слишком быстрое:

— Я знала, что вы не враг!

Ерунда! Ничего ты не знала! Никто не мог ничего знать!

— С чего это вы взяли?

Она сворачивается внутрь себя, как улитка. Судорожно подыскивает слова — и не находит. Или как раз находит?

— Сэр, пожалуйста… я не могу… Это… не моя тайна.

Самое интересное, что она не врет. Она точно как ее отец — говорит правду, но не говорит всей правды. Она что-то отфильтровала, что-то важное. Возможно, самое важное. Но больше не добавит ни слова про свои источники, хоть режь ее. Не ее тайна. Не подкопаешься. То есть, получается, Поттер еще не видел воспоминаний, а она уже спасала не Пожирателя смерти, а… кого? Лавгуд, кого ты спасала, а?

— И насколько же глубока ваша осведомленность?

Она начинает выкладывать последующие факты, все так же тщательно их фильтруя. Про Поттера, про омут памяти, про высокие речи и громкие планы.

Я слушаю и чувствую, как во мне поднимается старая, ядреная, неконтролируемая взвесь — презрение, усталость, злость. Нестабильная, но очень хорошо знакомая.

Как я ненавижу все это. Ненавижу каждое мгновение, каждый дюйм, каждый поворот этой истории. Как они мне осточертели — Волдеморт, Поттер, Дамблдор, МакГонагалл, полудурок Драко вместе с его скользким папашей, вечно заламывающей руки мамашей и чудовищной теткой, весь этот проклятый Хогвартс, все его гиппогрифы, фестралы, драконы, студенты и прочая нечисть, весь этот проклятый магический мир… Пусть отправляются в пекло все сразу! Дружными рядами! Чтобы духу вашего в моей жизни больше не было… раз уж у меня все еще есть какая-то моя проклятая жизнь…

А больше всех я ненавижу себя — за то, что я для них и теперь такое подходящее орудие. Надоели, надоели, надоели! Лавгуд тем более надоела со своим всепрощением и всезнанием! Какое мне дело до ее придурочных мотиваций? Какая разница, кого она там себе вообразила и кому улыбалась? Почему она до сих пор тут? Пусть идет уже рыдать на груди у папочки: отвратительный, несправедливый профессор Снейп — бесчувственная мразь, вон каких гадостей наговорил на ровном месте! Мало? Сейчас добавит еще! И это после всего, что она для него…

— И когда же вы побежите докладывать, что зверушка оказалась живучей? — спрашиваю холодно. — Когда собираетесь испортить им праздник? Я получил ответ на свой вопрос! Что там полагается… слава? Хотя зачем вам слава? Значит, деньги? Убирайтесь, ну!

Она замирает и втягивает голову в плечи. Как будто я ее ударил. Мерлин… Что я за… Зачем…

А это еще что такое? Невозможно… Это заклинание? Или проклятие? Или что?!

Мы одновременно обрушиваемся в кошмар. В мой кошмар. Или ее? Или у нас с ней одинаковые кошмары?

Большой Зал. Преподавательский стол. И я директор. Нет, нет, нет, черт, нет, только не это. Что угодно. Лучше уж в Визжащую Хижину, но только не это. Кэрроу, взгляды в сторону, взгляды мимо, черные волны ненависти. Воздух закончился. Я закончился. Передо мной воронка, бездна, которая давно меня заждалась. Сделать шаг — и… Просто сделать шаг. Но я чувствую что-то, какую-то силу, какую-то опору, которой совершенно неоткуда здесь взяться. Поднимаю глаза. Да. Лавгуд. Она сидит за когтевранским столом, смотрит не моргая, прямо на меня. Сквозь весь этот мрак. Не улыбается, нет. На этот раз — нет. Просто… смотрит. Видит. Держит.

«Убираться? Даже и не надейтесь!» — упрямо говорит она. Молча. Не словами. Но я ее слышу.

Нет никакого Большого Зала. Никакой воронки. Есть комната, кровать, ловцы снов, шары, свисающие с потолка. И есть странная девочка, которая держит меня за руку. Схватила и держит. Вполне реально. За ту самую руку — меченую.

— Не смейте! — кричит она. — Вы себя не знаете!

А ты, выходит, знаешь лучше? Да? Да?!

Странное дело — я не отдергиваю руку. Я могу. У меня уже достаточно сил, чтобы рвануться, оттолкнуть, прошипеть: «Не трогайте». На это хватило бы.

Но — нет.

Потому что в тот миг, когда она прикасается, происходит что-то еще.

Не вторжение. Не посягательство.

Наоборот.

Все эти годы я чувствовал себя… разодранным. Дело не просто в игре на две стороны. Разорванным вдоль: один слой — Дамблдору, другой — Волдеморту, третий — Поттеру. Слой — Лили, слой — Хогвартсу. Матери, отцу. Вине. Памяти.

Я давно перестал понимать, где заканчиваюсь собственно я и начинаются они. Сплошные дыры, протечки, щели, сложная система зеркал и ловушек, куда все равно через легилименцию, воспоминания, приказы и клятвы ввинчивались, вгрызались чужие голоса.

Она сидит рядом, обхватив тонкими пальцами мою руку. И слои вдруг склеиваются, границы восстанавливаются. Не бетонный бастион, нет. Тонкая, едва различимая линия. Хрупкий контур. «Вот здесь, вот это — я».

Не знаю, что она делает. Как она это делает. Не ощущаю никакого заклинания. Никакого магического давления.

— Вы себя настоящего забыли, спрятали, другого взамен придумали. Он морок, он умер. Он не нужен. А вы — живой, вы — нужны…

Может, вот это оно и есть — заклинание? Может, просто я ничего не знаю про такую магию? Может, здесь какие-то штуки, стихийные, изначальные, еще более древние, чем заговоры ее отца?

Целый. Цельный. Я не помню, когда в последний раз это чувствовал. Возможно, никогда. И мне кажется, что, если она уберет руки, все это развалится обратно.

— Нужен? — шепчу я. — Да кому я нужен?

Ужас в том, что я знаю ответ. Но не знаю, что мне с ним делать. Хорошо, что она не отвечает.

— Запомните раз и навсегда, Луна Лавгуд. Нет никакого «другого». Это я — морок. Это я — умер.

Я уже не понимаю, верю ли я тому, что произношу. Я привык так думать.

Она не спорит. Не бросается переубеждать. Не толкает никаких высокопарных речей.

Просто держит. Дело было не в том, что она тогда улыбалась. Вообще не в том.

В конце концов дверь приоткрывается и в проем просовывается знакомая взлохмаченная голова Ксенофилиуса.

— Дочь, у тебя совести нет, — как бы недовольно ворчит он, но понятно, что он никогда не сердится на нее всерьез. — Прошло полтора часа, ты мешаешь работать…

Луна вздрагивает. Но отпускает не сразу. Только после его мягкого, суетливого: «Иди, иди! Там кофе, но холодный, придется новый варить… Потом придешь еще, да? Отдохни, малыш, теперь вот зелья, потом всем надо отдохнуть, а потом придешь еще, конечно», — она осторожно разжимает пальцы.

И когда ее ладони исчезают, я чувствую, как этот странный зыбкий контур внутри меня дрожит и опасно натягивается.

Но не рвется.