Роза и жасмин (гет)

Зал сиял, сверкал и переливался. Чудесные арки, выполненные искусными мастерами, словно изо льда, отражали свет тысяч кристаллических ламп. Музыка лилась, обволакивая пространство, обнимала эти арки, очаровывала, эта нежная, томная, вальсовая, красивая музыка. Императрица открывала бал. И для большинства присутствующих выбор ее партнёра совсем не был сюрпризом.

Зейн подошёл к ней и склонился в безупречном поклоне. Марианна подала ему руку, затянутую в белую изящную перчатку, их пальцы встретились, и в этом касании была вся их разность — холод и тепло, свет и тень, но всё же... Сердца обоих на миг дрогнули, словно потянувшись друг к другу.

Они вышли в центр. Его рука легла на её талию, её ладонь — на его плечо. Дистанция, предписанная этикетом.

И они начали танец.

Сейчас они были идеальной картиной: юная императрица и её легендарный генерал. Грация и сила. Красота и мощь. Никто не видел, как её пальцы едва заметно впились в ткань его мундира. Никто не слышал, как его дыхание, всегда такое ровное, стало чуть глубже.

И тогда, под чарующие звуки вальса, он вспомнил тот, другой танец.

* * *

Бальная зала Императорского дворца была украшена гербами Императорского дома. Как и подобает на праздновании коронации, зал был полон роз. Именно этот цветок был символом правящего дома, и именно он был на гербе Империи.

Музыка звучала торжественно и отстраненно. Она — в ослепительном тяжёлом коронационном платье, усыпанном бриллиантами, похожими на слёзы. Он — в парадном мундире герцога с только что приколотым орденом верховного главнокомандующего.

Он пригласил её, как и положено герцогу и приближенному ее почившего отца. Это был их последний танец, где он позволял себе смотреть на неё не как подданный, а как... Зейн.

— Вы сегодня прекрасны, ваше величество, — сказал он, и его голос был приглушённым, почти нежным под громом музыки.

— Прекрасна и одинока, — ответила Марианна, в её глазах была невысказанная мольба. — Не оставляйте меня одну в этом, Зейн. Пожалуйста.

Её слова вонзились в него острее любого кинжала. Он почувствовал, как что-то внутри — та самая хрупкая надежда, что теплилась всё это время, — окончательно гаснет. Он смотрел на неё, на эту хрупкую прекрасную девушку, вознесённую на ледяную высоту трона и опустошенную смертью отца, и видел будущее: интриги, предательства, войны, одиночество. И свою любовь к ней — как самую большую её слабость, как мишень на её груди.

Именно в тот миг, пока их тела описывали очередной круг под звуки вальса, родился план. Безупречный в своей чудовищной логике. Если он не может быть её опорой, её счастьем, он станет её уроком. Жертвой, которая закалит её сердце. Предателем, которого она сможет ненавидеть и казнить, чтобы научиться жестокости, необходимой для выживания. Это будет его последний и самый важный долг.

Танец закончился. Он отступил и склонился в глубоком поклоне:

— Я всегда буду служить Империи, ваше величество, — произнёс он.

* * *

На балу в Фрайзеле Зейн вздрогнул. Его рука на её талии непроизвольно сжалась. Она почувствовала это напряжение, подняла на него глаза — вопрошающие, живые.

— Вы со мной? — тихо спросила она, и в её голосе было простое человеческое беспокойство.

Их взгляды встретились. В зелёных глубинах его глаз всего на миг мелькнуло нечто неуловимое. Он видел не её, а ту девушку в тяжёлом коронационном платье, которая просила не оставлять её. А он... Он уже тогда решил, что оставит. Самым страшным способом.

— Всегда, ваше величество, — ответил он, и его голос прозвучал странно приглушённо, будто сквозь толщу льда. — До конца.

Он повёл её в очередном повороте танца, и в его движении была уже не просто безупречная техника, а обречённая нежность, будто он в последний раз держал в руках хрупкое сокровище, которое вот-вот должен был уничтожить.

А вокруг них кружился бал, сияли огни, звучала музыка. И никто, кроме него, не знал, что этот танец не начало чего-то, а эхо того, последнего.

Музыка смолкла для смены композиции. Наступил тот самый, описанный Зейном «момент, когда вселенная принадлежит лишь им», — короткая пауза, когда все взгляды прикованы к центру зала, а охрана отступает на шаг, создавая иллюзию приватности. Он и она стояли всё ещё близко, дыхание было чуть учащённым, но не от танца, а от того, что прорвалось между ними за эти три минуты.

И в этот момент из темноты Западной галереи, где по плану Зейна должен был быть стрелок, а теперь находились люди Маркуса, раздался резкий сухой хлопок. Не выстрел боевого заряда, но достаточно громкий, чтобы его услышали все. Одновременно где-то высоко в стеклянном куполе зала с треском погасла и рассыпалась искрами одна из световых сфер — заранее подстроенная Маркусом диверсия.

В зале на долю секунды воцарилась тишина. Потом начался хаос.

Крики. Звон разбитого стекла. Женские визги. Мужские команды. Охрана, прекрасно натасканная Маркусом, ринулась к императрице, создавая живую стену, но на мгновение запоздав — как и было задумано.

Зейн действовал на инстинктах.

Его реакция была молниеносной. Он забыл про план, про урок, про всё. В его мире остались только она.

Резким мощным движением он провернул её, прижав спиной к своей груди, и упал с ней на колени, закрыв ее своим телом как щитом, оказавшись спиной к предполагаемой угрозе. Его свободная рука уже держала энергокинжал, который мгновенно материализовался в ладони — синеватое лезвие жужжало, готовое к встрече с любой атакой.

Он не смотрел на галерею. Он смотрел поверх головы Марианны, сканируя зал, его лицо было искажено не притворной, а подлинной дикой яростью защитника. В этот миг не было плана. Была только она. И он готов был разорвать в клочья всё и вся, что посмеет к ней приблизиться.

Марианна замерла, прижатая его грудью. Не от страха — от совсем другого шока.

Она чувствовала его дыхание — частое и горячее — у себя в волосах. Видела его руку с кинжалом — ту самую, что только что лежала на её талии с холодной нежностью, а теперь сжатую, готовую убивать.

И главное, она видела его глаза. В ту секунду, когда он накрыл её, его взгляд мельком встретился с её. И в нём не было пустоты, не было расчёта. В нём было живое всепоглощающее: «Только не с ней! Всё что угодно, только не с ней».

Это длилось мгновение. Потом охрана сомкнулась вокруг них плотным кольцом. С галереи донёсся крик одного из людей Маркуса:

— Задержан! Оружие обезврежено!

Свет снова зажёгся.

Зейн не сразу ослабил хватку. Он ещё секунду сжимал Марианну, будто проверяя, что она цела. Потом его мышцы дрогнули, и он медленно, очень осторожно отпустил её, отодвинулся, поднялся на ноги, помогая ей встать. Его лицо уже застывало в привычную маску, но было бледным, на лбу выступал лёгкий пот.

— Ваше величество... Вы ранены? — его голос звучал хрипло, с неподдельной тревогой.

Она стояла, оправляя платье, её глаза не отрывались от его лица.

— Нет... нет, я... цела, — выдавила она. — Благодарю вас, генерал. Вы... — Она не закончила.

Маркус, пробиваясь через толпу с мрачным видом, отдал честь:

— Угроза ликвидирована, ваше величество. Один человек задержан. Расследование уже начато.

Бал, конечно, был объявлен оконченным. Лиана быстро, но осторожно уводила императрицу в покои.

Марианна прошла мимо Зейна, направляясь к выходу, и в последний момент, уже в дверях, она обернулась. Их взгляды встретились через весь зал, полный людей.

В её взгляде дрожали шок и робкая надежда. Она смотрела на него так, будто пыталась разглядеть того, кого когда‑то полюбила.

Он выдержал этот взгляд, стоя по стойке смирно. Но внутри всё горело. Горело от осознания, что в критический миг его первым единственным импульсом была не мысль о плане, а страх потерять её. Его урок жестокости обернулся для него самого уроком чего-то совершенно иного.

Она ушла, и зал стал спешно пустеть.

Кай, бледный как полотно, подошёл к нему для доклада, но Зейн едва заметно мотнул головой: не сейчас. Он смотрел на закрытую дверь. В ушах ещё стоял гул, а в памяти — ощущение её тёплого, живого тела, прижатого к нему.

* * *

В его покоях было тихо как в склепе. Парадный мундир, сброшенный на пол, лежал чёрным пятном у кровати. Воздух был холодным и мёртвым — он даже не включил свет. Стоял у окна в одной рубашке.

Внутри него бушевал ураган.

План. Он должен был думать о плане. О том, что инсценировка удалась. Что Маркус сыграл свою роль.

Но он не мог думать о плане.

Всё, что он видел, — её лицо в последний миг перед хлопком. Живое. С тем самым светом, который он годами тушил в себе и тайно любовался им в ней.

А потом — хлопок. И вселенная сжалась до одной точки: ОНА.

Он не помнил, как двигался. Помнил только всепоглощающий ужас. Не мысль «надо спасти для урока». Мысль «НЕТ». Яркая, простая и ясная.

Её тело в его руках. Тёплое, хрупкое. И его дрожь. Адреналин, выжигающий всё — все расчёты.

Он провалился.

Не как генерал. Как человек. Его защитный механизм, его главное оружие против мира и против собственного сердца дало сбой. В самый критический момент он перестал быть инструментом. Он стал просто мужчиной, который любит женщину. И готов ради неё на всё.

«Любой ценой», — прошипело в его памяти голосом императора.

«Какой ценой?» — спросил он себя.

«Ценой её доверия, которое ещё теплилось в её взгляде? Ценой этого хрупкого, живого огня, который я только что чувствовал, прижимая её к себе? Чтобы потушить его своим предательством?»

Он отвернулся от окна. Его отражение в тёмном стекле было искажённым, сломанным.

И тут его пронзило еще одно воспоминание.

* * *

Его отец, Александр д'Винтер, смеялся за ужином, обнимая за плечи его мать, Камилу.

— Ну что, сын, — проговорил он, поворачиваясь к двенадцатилетнему Зейну, — когда-нибудь и ты так будешь смотреть на свою жену. Главное — найди ту, ради которой не страшно перестать быть крепостью. А стать… просто домом.

* * *

Домом. Не крепостью.

Зейн сжал голову руками.

Что он натворил? Он построил не дом. Он выстроил эшафот. Для них обоих.

Его план, такой безупречный, теперь казался ему бредом сумасшедшего. Убедить её, что любовь — слабость? Но в тот миг на балу… эта «слабость» была единственной силой, которая двигала им. Сильнее долга. Сильнее разума. Сильнее страха смерти.

Он не мог этого сделать. Не мог заставить её ненавидеть себя. Не мог стать тем уроком жестокости.

Потому что если его любовь к ней — это урок, то этот урок должен быть другим. Не «умей казнить», а «умей прощать». Не «доверяй только себе», а «доверяй тому, кто с тобой».

Но как? Как остановить эту машину самоуничтожения, которую он уже запустил? Вейн. Показания. Сеть лжи, которую он же и сплёл.

Воздух в комнате стал ледяным. На столе, у климат-капсулы с жасмином, выступил иней.

Он подошёл к столу, взял капсулу в руки. Хрупкий цветок, переживший столько зим. Как она. Как их… чувства, которые еще можно попытаться спасти.

Решение пришло быстро.

Он поставит на кон всё. Честь, жизнь, надежду. Он придет к ней и скажет правду. От первого до последнего слова. Без оправданий. Не надеясь на прощение.

Пусть она возненавидит его за сам план. Это будет справедливо. Это будет выбор. Его последний долг — не ложь, а правда, какой бы ужасной она ни была.

Он медленно выпрямился. Дрожь в руках утихла.

Он вышел в коридор спокойно и твердо. Он шел не на казнь, а на исповедь.

И в голове, как молитва, звучала одна мысль: «Пусть ненавидит. Но пусть знает правду. И пусть… пусть эта правда не убьёт в ней то, что я видел сегодня в её глазах».

* * *

Тяжесть платья была невыносимой. Каждый кристалл на нём словно впивался в кожу напоминанием: о взглядах, о хлопке, о его руках, сжимавших её в стальном кольце. О его глазах.

— Сейчас, — тихо сказала Лиана, расстегнув последнюю застежку. Ткань цвета лунного серебра с шелестом осела на пол. — Дай я сниму диадему и корсет, и ты сможешь отдохнуть.

Марианна стояла перед зеркалом, не в силах пошевелиться. Отражение было бледным, глаза — слишком большими, полными непонимания.

— Нет, — её голос прозвучал хрипло. — Выйди, Лиана. Я… я справлюсь сама.

Это была не просьба императрицы, лишь шёпот потерянной девушки. Лиана замерла. Её острый взгляд скользнул по напряжённым плечам подруги, по её пальцам, судорожно сжимавшимся в кулаки. Она взглянула на приоткрытую дверь, ведущую в коридор. Она знала, что Зейн не останется в своих покоях. Не после такого.

— Как прикажете, — тихо сказала она. Но, вместо того чтобы уйти в соседнюю комнату, она сделала шаг к двери, ведущей в коридор, и распахнула её шире. — Я буду за дверью. На всякий случай.

Она вышла в прохладный полумрак коридора, тихо прикрыв за собой дверь в покои, но не закрыв её на замок. Встала у стены, в тени, откуда ей был виден и подход к покоям, и сама дверь.

Именно поэтому она увидела его первой.

Зейн возник из темноты коридора как призрак. Он шёл, не скрываясь, но его шаги были неслышны. Лиана замерла, слившись с тенью. Он не видел её.

Зейн остановился в двух шагах от двери. Его рука поднялась, чтобы постучать… и замерла в воздухе. Он выглядел таким нерешительным, что у Лианы сжалось сердце.

Именно в этот момент девушка приняла решение. Она чуть шагнула, чтобы каблук её туфли мягко стукнул по каменному полу.

Зейн резко обернулся, его рука инстинктивно метнулась к несуществующему на поясе оружию. Готовность защищать в его глазах сменилась шоком, когда он узнал Лиану.

Они смотрели друг на друга в тишине коридора. Лиана медленно покачала головой. Не «нет, не входи». А «не сейчас. Не так». Потом её взгляд скользнул к двери, и она едва заметно кивнула. Дверь не заперта. Она там. Решай.

Затем она развернулась и ушла. Это был не побег, а скорее «смена караула». Она уходила со своего поста, потому что знала: теперь императрицу будет охранять он. И охранять лучше, чем кто-либо другой.

А Зейн, оставшись один перед дверью, наблюдал, как её тень растворяется в темноте. Глубоко вздохнув, он отбросил последние сомнения и открыл дверь, исчезая в покоях.

А Лиана, уже повернув за угол, остановилась и прислонилась к стене, прикрыв глаза. Всё. Её работа сделана. Теперь их очередь.

* * *

Марианна осталась одна. Тишина оглушала. Крепления диадемы запутались в волосах, Марианна с трудом сняла ее, и та с глухим стуком упала на туалетный столик. Пальцы дрожали, не слушались. Она снова нащупала застёжки корсета — крючки невозможно было расстегнуть одной рукой. Отчаяние, острое и колючее, подступило к горлу. Слёзы выступили на глазах от ярости и беспомощности.

Именно тогда она подняла взгляд.

В зеркале отразилась тёмная высокая фигура, стоявшая в дверях, ведущих из гостиной в спальню.

Зейн.

Он не двигался. Он просто стоял там, будто вырезанный из самой ночи. Его мундир был расстёгнут, волосы в беспорядке. Он смотрел на неё.

Сердце Марианны бешено забилось.

Их взгляды встретились в зеркале, а потом — прямо, через всю комнату. Когда она обернулась.

Зейн молча ожидал ее решения.

Марианна замерла. Вся боль прошлых недель, все подозрения, весь гнев — всё это столкнулось с живой памятью о его тепле, когда он закрывал её собой. С тем, как он сейчас смотрел на неё.

Она не сказала ни слова. Она просто… отпустила застёжку корсета, которую безуспешно пыталась расстегнуть.

Это и был ответ. Безмолвный и ясный.

Зейн тихо вошёл. Он двигался медленно, не сводя с неё глаз.

— Закрой дверь, — попросила она.

Он подчинился. Щелчок замка отрезал их от всего мира. Теперь здесь были только они.

Он остановился в двух шагах от неё.

— Марианна… — его голос сорвался на первом же слоге, хриплый от напряжения. — Я должен… я пришёл сказать…

— Говори, — перебила она, отворачиваясь к зеркалу, снова глядя на его отражение. — Но только правду.

И он начал.

Сначала с трудом, обрывочно. Потом слова полились потоком. Он говорил о страхе, рождённом в день гибели его родителей. О долге, искажённом скорбью и клятвой её отцу. О своём чудовищном, безумном плане — инсценировать предательство, стать её врагом, чтобы она, казнив его, закалилась. О Вейне. О своей готовности умереть, чтобы научить её жестокости.

Он не просил прощения. Он признавал. Свою боль, свои ошибки, свою изувеченную любовь, которую он принял за слабость и решил искоренить ценою собственной жизни.

Он говорил, а она слушала. Не прерывая. Сначала её лицо в зеркале было каменным. Потом на нём появилась боль. Потом — ужас. И, наконец, когда он договорил, опустив голову, — тихая печаль.

Он закончил. В комнате повисла тишина. Он стоял, ожидая удара. Осуждения. Ненависти.

Марианна медленно обернулась. В её глазах не было ни того ни другого. Была усталость. Усталость от всей этой бесконечной лжи.

— Иди сюда, — тихо сказала она.

Он поднял на неё взгляд, не веря.

— Иди ко мне, — повторила она.

Он сделал шаг. Потом ещё. Оказался так близко, что чувствовал исходящее от неё тепло.

— Ты идиот, — прошептала она, и ее голос дрожал от слёз. — Самовлюблённый, несчастный, глупый идиот...

Она сделала паузу, глотая ком в горле, глядя прямо в его зелёные глаза:

— ...и я люблю тебя.

Три слова. Такие простые. Они ударили его сильнее любого обвинения или приговора.

Он замер, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Его мир, который секунду назад рушился в хаосе стыда и боли, вдруг застыл в одной немыслимой, невозможной точке.

Она любит его.

Не герцога. Не главнокомандующего. Не благородного рыцаря. Просто Зейна.

Самовлюблённого, несчастного, глупого идиота, который чуть не погубил их обоих своей болью.

И всё равно — любит.

Он прижал её к себе так крепко, будто хотел вобрать в себя, спрятать от всего мира, стать для неё щитом не изо льда и стали, а из собственного тела, из своего сломленного, но живого сердца. Он уткнулся лицом ей в волосы и выдохнул, как выдыхает лишь человек, наконец-то оказавшийся дома.

— Я не заслужил, — хрипло прошептал он.

— Никто ничего не «заслуживает», — она обняла его за шею, её голос был твёрдым даже сквозь слёзы. — Любовь — это не награда. Это... выбор. Я выбираю тебя. Даже такого идиота. Особенно такого.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на нее, и провёл большим пальцем по её мокрой щеке, смахивая слезу.

— Тогда... позволь мне заслуживать. Каждый день. Не как долг. Как... — он запнулся, ища слово, которого никогда не был в его лексиконе, — как дар.

Марианна тепло улыбнулась.

— Начни с корсета, — прошептала она. — Это будет твой первый подвиг. — В голосе послышался смущённый смешок. Она знала, что он умеет. Все мужчины их круга и его возраста точно умели, даже неженатые.

Зейн засмеялся. Тихим, сдавленным звуком, похожим на треск льда по весне.

Так началось их настоящее. Не в страсти первой ночи, а в тихой, неловкой, исцеляющей близости. В его нежных, уверенных руках, расстёгивающих застёжки. В её глубоком, свободном вдохе, когда корсет спал.

А потом было прикосновение. Кожа к коже. Простое, безмолвное, от которого перехватывало дыхание. Не порыв желания, а подтверждение, выдыхаемое каждой частицей: «Я здесь. Ты здесь. Мы — живы. И мы — вместе».

Он касался её с благоговением, которое годами хранилось за семью печатями льда. Его губы, привыкшие к приказам и сухим словам, теперь учились новому языку — языку тишины, тепла и прощения. Они касались её плеча, ключицы, виска, лаская не тело, а душу, то прекрасное, во что Зейн влюбился в Академии, видя эту упрямую и горящую справедливостью девушку. Ей было четырнадцать, и в те года, что им были отпущены ее обучением, он увидел не дочь благодетеля, а свое счастье... между ним и которым была пропасть долга, боли и льда. Пропасть, которую он придумал сам.

Они упадут в бездну этой ночи. Он это знал. И был готов. Вся его жизнь, все его мечты, все его страхи вели к этому моменту — к этой темноте, где не было рангов, долга и призраков прошлого. Только она и её доверие, которое он чуть не разрушил.

И в этой тишине память, наконец, сняла блок.

Зейн услышал не искажённый обрывок «Любой ценой!», который он двадцать лет хранил в себе как проклятие, а ясный, тихий голос умирающего императора:

— Зейн… Защити её. Будь рядом. Если сможешь… напомни ей, что за стенами дворца есть жизнь… и любовь, которую стоит защищать.

Вот что он сказал. Вот что Зейн — несчастный, травмированный дурак — запретил себе слышать. Он вырвал из фразы только «защити», вложив в это слово весь свой страх, и проигнорировал главное: «будь рядом». «Напомни о жизни». «Любовь».

Император всё знал. Видел их. Понимал. И благословил. Не на страдание, а на счастье.

Эта мысль стала для Зейна освобождением.

Он не просто любил её. Он имел на это право, дарованное человеком, любившим их обоих.

И тогда его прикосновения изменились. В них исчезла последняя тень неуверенности. Он мог просто любить. Здесь и сейчас. Так, как всегда мечтал.

А она, чувствуя эту перемену, обвила его шею руками и прошептала единственное, что имело значение в эту ночь:

— Я здесь. Я твоя.

И для них обоих этого было достаточно.

* * *

Лиана шла по главному коридору, ведущему от покоев императрицы к служебным лестницам.

Из тени ниши у тяжёлой дубовой двери на арсенал отделилась фигура. Это был Кай.

Она чуть устало проговорила, чувствуя, что он весь на нервах:

— Он вошёл. Я ушла.

— Слава всем звёздам, — прошептал он. — А она?

— Ждала. Хоть и не говорила мне об этом. Раз всё тихо — значит, поговорили.

Кай чуть встревоженно проговорил:

— Надо позаботиться, чтобы не пошли слухи. Он, поздно ночью... В ее спальне...

— Предоставь это мне, милый, — она осторожно погладила его щёку. — Сегодня крепость приходит в себя после покушения, военные заняты допросами, ведь так? А слуг я заняла. Утром я найду, как всех отвлечь и не тревожить императрицу и твоего патрона, — она посмотрела на его лицо, юноша был вымотан, как и она. — А сейчас пора отдыхать.

Кай кивнул, но все же решил проговорить план на завтра:

— Значит, так. Завтра твой отец будет здесь. Сейчас он созвал Совет по экстренному каналу. Отчёт об «измене» Зейна теперь не страшен. У него есть показания Вейна. Настоящие.

— Я отключила браслет, — сказала Лиана, бросив взгляд на тёмный экран на запястье, — чтобы не спугнуть звуком, пока была у дверей.

— И правильно, — Кай одобрительно хмыкнул. — Раз командир всё рассказал сам, нет смысла вываливать доказательства сейчас. Совет твой отец заткнёт теми же показаниями. Дела не будет. Будет «внутреннее разбирательство», которое тихо умрёт, — он сделал паузу, и его взгляд стал тяжёлым. — Но это только начало. Консорциум… их люди везде. Даже в Совете. Они затаятся.

— Мы выиграли передышку, — твёрдо сказала Лиана. — И они не знают главного. Что их люди — у нас. У Маркуса живые стрелки с их рациями и планами. Пока они зализывают раны и думают о случайном провале, у нас будет фора. И… — она взяла Кая за руку, — у нас теперь есть штаб. Мы все: Марианна, Зейн, мой отец, твой дядя — мы… мы команда. Впервые.

Он обнял её, прижав подбородок к её макушке.

— Ты права. И не только в этом, — прошептал он ей в волосы, — мы с тобой тоже заслужили отдых. Хотя бы на эту ночь. Мы хорошо потрудились за эти три дня.

Он отстранился, глядя ей в глаза:

— Наша задача — обеспечить, чтобы к их крылу никто не подошёл до полудня. Ни слуги, ни военные, никто. А твой отец… пусть не спешит с рассветом. Ему бы тоже поспать надо.

— Он прибудет к полудню, — уверенно подтвердила Лиана.

— У нас есть несколько мгновений спокойствия, — сказал Кай, Давай потратим их… на нас с тобой.

Лиана взяла его за руку и потянула за собой — в сторону их маленькой общей комнаты в казарменном крыле. Туда, где пахло кожей и сталью и где они двое были просто собой.