Роза и жасмин (гет)

В тронном зале было людно и душно. Под высокими сводами, расписанными фресками покорения звездных систем, клубился незримый туман человеческих страхов, амбиций и злорадства. Именно последнее слово пришло на ум Лиане, телохранительнице и фрейлине императрицы Космической Империи.

Она стояла в тени у трона, откуда ей была видна и правительница, и вся толпа. Ладонь её лежала на рукояти энергокинжала, спрятанного в складках платья.

Русые волосы были уложены в красивую, но удобную косу.

Девушка постаралась мысленно отмахнуться от жужжащего гомона голосов придворных. Она уже три дня кряду только и слышала перешептывания, что подавивший восстание на дальних рубежах великий генерал явно метит выше положенного и ведёт себя дерзко.

Лиана на миг прикрыла серые глаза.

«Перешептывания» — слишком мягкое слово. Слова, как острые осколки льда, впивались в репутацию Зейна, а заодно и в авторитет императрицы, терпевшей его.

После возвращения Зейн очень изменился, словно стал пустым, будто из него вынули душу и оставили только идеальную ледяную оболочку.

Взгляд девушки упал на императрицу... Как всегда собранная, старающаяся быть сильной и — как всегда — мишень. Для всех.

Она сидела на кристаллическом троне из адразила, который казался слишком большим и холодным для её стройной фигуры. Парадное платье серебристого цвета и императорская диадема превращали её в идеальный символ. Но Лиана видела другое: едва заметную бледность под идеальным макияжем, еле уловимое дрожание кончиков пальцев, сцепленных на коленях.

Лакеи открыли высокие двери, и в зал вошли двое мужчин, гомон в зале разом смолк, словно его сковало льдом.

Впереди шёл верховный генерал Зейн. От его безупречной осанки и мундира цвета звёздной ночи веяло холодом далёких туманностей. На миг Лиане показалось, что в воздухе вокруг него струится иней... Его взгляд был устремлён прямо на трон.

Позади шёл его адъютант — Кай. На секунду он встретился взглядом с фрейлиной, и в нём Лиана прочла... предостережение? Или же горечь? Он тут же отвел глаза, и это встревожило её ещё сильнее.

Лиана чувствовала — жених что-то знает... Что-то, из-за чего всё рухнет.

Императрица взглянула на Зейна и спокойно произнесла:

— Мы рады видеть вас, генерал. Примите нашу благодарность за сохранённый покой Империи.

Его поклон был идеален. Даже слишком: он склонил голову ниже, чем позволял его статус. Лишь на одно мгновение его взгляд скользнул по её силуэту, облачённому в длинное серебристое платье. Лишь миг слабости, который никто не увидел. По крайней мере, он на это надеялся.

Но надежда была тщетна. Лиана заметила. А там, где замечала Лиана, могла заметить и императрица.

Фрейлина замерла.

«Совершенно ничего не понимаю! Он решил сделать шаг сейчас, когда его репутацию штормит, как маленькую дырявую шхуну в час недовольства Морских Богов?!» — подумала девушка.

Впрочем, Лиана осталась спокойна, а императрица если и заметила выражение глаз генерала, то никак себя не выдала, лишь слегка наклонила голову в ответ.

— Благодарность вашего величества… превыше любых наград, — произнёс мужчина.

— Мы ожидаем вашего доклада о ситуации на рубежах, главнокомандующий.

Зейн выпрямился.

— Ваше величество, мятеж в крепости Фрайзель подавлен. Повстанцы разгромлены, их лидер, Вейн, захвачен и находится в камере на борту моего флагмана. Потери с нашей стороны минимальны. — Он вёл себя так, будто просто выполнил задание, а не вернул Империи целый район.

— Причина мятежа установлена? — спросила императрица.

— Данные указывают на экономические причины и недовольство местной администрацией, — ответил Зейн. — Подробный отчёт следственной комиссии будет представлен через пять дней.

Он солгал, или, точнее, недоговорил. Зейн знал, что Вейн по его же приказу готовится дать совсем другие показания — о «высокопоставленном покровителе».

Но это будет позже, из другого источника.

Императрица медленно поднялась.

— Главнокомандующий Зейн, — её голос прозвучал громко и чётко, — Империя благодарит вас за службу. Подавление мятежа — безусловная ваша заслуга.

Она сделала паузу, а затем продолжила:

— Однако разумно ли оставлять в крепости столь много ваших людей уже после того, как мятеж подавлен?

— Разумность, ваше величество, определяется ситуацией. Мои люди — гарантия, что любое недопонимание между троном и армией будет разрешено в рамках закона.

— Мы учтём вашу… озабоченность, — произнесла она с иронией после долгой паузы, во время которой они смотрели в глаза друг другу. — Аудиенция окончена.

Она резко опустилась на трон. Это была ничья.

Зейн склонился в бесстрастном поклоне, развернулся и направился к выходу. Кай, бросив полный муки взгляд на Лиану, последовал за ним. Тронный зал начал медленно пустеть.

Лиана надеялась, что императрица даст волю чувствам хоть на миг… Ну, пожалуйста!

— Генерал… вам стоит задержаться во дворце. Путь был не близок, вы утомились. Останьтесь хотя бы на день... а после подготовьте парад в крепости. Я посещу её и приму его лично.

Никто не знал, чего императрице стоило это решение. Она слушала своё сердце, в то время как Зейн всегда учил ее слушать разум.

— Не прогуляетесь со мной, как раз до гостевого крыла? Вы ведь всегда говорили, что свежий воздух полезен.

Она шагнула вперед и протянула руку. В глазах светилась почти несбыточная надежда.

Зейн склонил голову.

— Как прикажете, ваше величество, — в его тихом голосе была усталая нежность, которую невозможно было скрыть до конца.

Императрица, похоже, уловила перемену в нём. На ее щеках выступил легкий румянец. Она кивнула и направилась к выходу.

Они шли по высокой галерее. Сквозь стеклянный потолок лился свет. Снаружи ледяная пыль рисовала на стекле причудливые узоры.

— Они всякий день разные, — императрица смотрела на иней. — Будто художник тоскует по весне. Рисует цветы. Мечтает однажды увидеть их живыми.

Зейн ответил не сразу.

— Некоторые цветы не должны цвести здесь, — наконец произнес он тихо и чуть нежно. — Им нужна другая почва.

За ними шли Лиана и Кай. Мало ли что случится, а главное, они берегли репутации императрицы и генерала. Оба ещё не носили колец. Фрейлина не выдержала первой. Она зашипела:

— Что происходит, Кай? Он… он смотрит на неё как на свою погибель. Что он задумал?

Кай шёл, уставившись в спину командира.

— Лиана… — голос мужчины сорвался. — Ты должна понять. Он…

— Говори!

— Он приказал Вейну солгать, когда тот попросил пощады. Сказать, что за мятежом стоял он. Зейн.

Лиана споткнулась, но Кай мгновенно поддержал её под локоть. Жест выглядел как простая вежливость, но был полон заботы: всё же им позволялось чуть больше.

— Это… безумие. Зачем?!

— Это урок, — Кай смотрел на две удаляющиеся фигуры. Они с Лианой чуть прибавили шаг. — Последний урок. Он хочет, чтобы она поверила в его предательство. Чтобы она… отдала приказ. Научилась быть жёсткой. Ценой его жизни.

Тем временем императрица остановилась и повернулась к Зейну:

— Почву… её можно изменить, генерал. Если очень захотеть.

— Некоторые изменения… требуют слишком высокой цены, ваше величество, — прошептал он.

— Цены? — зашипела Лиана. — Он думает, это поможет ей? Это сломает её!

— Я знаю! Но он всё продумал. Вейн уже дал показания прокуратуре короны. Они «утекут» ко двору завтра. Если мы вмешаемся сейчас, попытаемся всё раскрыть… — Кай замолчал, глотая вязкий ком в горле.

— Что? Что тогда? — сдавленно прошептала девушка.

— Тогда Зейна обвинят в государственной измене. Его казнят. Мы в ловушке его плана, Лиана. Он предусмотрел всё. Даже нас.

Ее величество и Зейн подошли к резным дубовым дверям гостевого крыла. Императрица посмотрела на него:

— Встретимся за ужином, — сказала она спокойно и приветливо

Зейн склонился в глубоком поклоне. Он не ответил, не мог. Когда же он выпрямился, её уже не было — она скрылась в глубине коридора.

Лиана смотрела на одинокую фигуру, а затем поспешила за ее величеством, бросив теплый взгляд на жениха.

Слова любимого не выходили из головы Лианы весь день.

За ужином ей было тяжело слышать их разговор — такой правильный. Императрица и Зейн сидели в Малой обеденной зале. На столе, украшенном подсвечниками, стояли изысканные блюда. Пара общалась безупречными с точки зрения этикета фразами о погоде, состоянии дорог, предстоящем параде.

Кай много раз за вечер повторил ей губами: «Спокойно».

Его губы, обычно тёплые, готовые улыбнуться, были сжаты. Но, когда их глаза встречались, он беззвучно шептал: «Спокойно». Это не помогало.

После ужина Марианна — да, именно так звали императрицу — играла с Зейном в шахматы.

Они переместились в Зимнюю гостиную. Фигуры из обсидиана и перламутра негромко постукивали при ходе, создавая нервный ритм. Марианна была сосредоточена. Зейн сидел напротив, и в свете огня его профиль казался вырезанным из обсидиана — как фигуры на доске.

Лиана посмотрела на Зейна. Вспомнила его улыбку — ту самую, едва заметную, что появлялась у него, когда Марианна решала задачу.

— Превосходно, ваше высочество. Вы видите суть.

Та улыбка была наградой. Ради неё принцесса могла просидеть всю ночь. Куда тот Зейн пропал? Неужели Долг его похоронил?

Она тихо шепнула Каю:

— Мы должны поговорить с ним.

Он кивнул. Его рука нашла её руку и сжала на мгновение.

В этот момент раздался тихий голос Марианны:

— Шах и мат, генерал. Кажется, я кое-чему научилась за эти годы.

Зейн откинулся в кресле. На лице промелькнуло короткое, спокойное выражение.

— Блестяще, ваше величество, — сказал он тихо. — Вы всё просчитали.

Марианна улыбнулась:

— Не всё. Но достаточно для сегодняшнего вечера, — Она посмотрела на Лиану. — Я устала. Лиана, проводи меня.

Лиана выпрямилась. «Проводить» означало проследить за служанками, подготовить комнаты, проверить охрану. Это займёт время.

Она встретилась с Каем взглядом. Он едва заметно кивнул. Когда Лиана пошла за императрицей, Кай подошёл к Зейну.

— Главнокомандующий, простите за беспокойство. Пришло экстренное шифрованное донесение от интенданта флота. Вопрос по ведомости поставок для парада — требуется ваша виза, иначе утром начнутся задержки. Я могу принести документы к вам в апартаменты, чтобы не отвлекать вас здесь.

Идеальная ложь. Срочное, но рутинное дело. Обычное для подобных мероприятий. Тем не менее это был отличный повод, чтобы фрейлина императрицы могла позже зайти к генералу, не вызывая пересудов.

Зейн, всё ещё сидевший у шахматной доски, взглянул на него. В его глазах промелькнула тень подозрения, но предлог был слишком корректен, чтобы отказать.

— Хорошо. Жду в кабинете через полчаса, — отчеканил он, поднимаясь. Его взгляд скользнул к двери, где только что исчезли Марианна с Лианой. Было ли в этом взгляде сожаление? Или облегчение, что вечер окончен? Понять было невозможно.

Служанки суетились, помогая Марианне. Лиана двигалась на автомате: снимала диадему, распускала причёску, поправляла плед на кровати.

Когда Марианна легла, то осторожно сказала Лиане:

— Ты напряжена, не волнуйся так. Он сегодня был… почти прежним.

Лиана опустила взгляд:

— Всё будет так, как должно, ваше величество. Отдыхайте.

Служанки ушли, и Лиана вышла в коридор. Лёгкие туфли почти не звучали по полу. Она прошла мимо гвардейцев и направилась к Гостевому крылу. Кай задерживал Зейна разговором — времени хватало.

У двери Лиана остановилась и постучала.

Шаги за дверью. Кай открыл. В глубине комнаты, у стола с голограммами, стоял Зейн в тёмном кафтане. Он поднял взгляд.

— Я… принесла информацию от дворцового управления, — сказала Лиана и вошла, — по поводу бала после парада.

Кай закрыл дверь. В комнате стало тихо.

Зейн посмотрел на них обоих. Он ждал объяснений.

— Ну что ж, — тихо произнёс он, и в его голосе не было ни гнева, ни удивления. Только бесконечная усталость. — Говорите. У вас есть пять минут.

Лиана сделала глубокий вдох.

— Я знаю, — начала она, — знаю о Вейне. И знаю, что это неправда.

Зейн не моргнул. Его взгляд скользнул к Каю, который стоял, опустив глаза, но не отступал.

— Знаете, — повторил он ровно. — И что дальше? Вы пришли возражать? Предупредить? Или надеетесь переубедить?

— Я пришла напомнить, что вы видели её сегодня, — сказала Лиана. — Она держалась спокойно. Справилась сама. И вы это заметили.

— Ей нужна не мягкость, — сказал Зейн. — Когда рядом не будет меня или Кая, ей придётся принимать решения, от которых зависят жизни. И если однажды придётся выбирать между собой и Империей… она должна быть готова. Даже если речь пойдёт обо мне.

Лиана побледнела.

— Вы не учите её, вы раните, — тихо сказала она. — Это останется с ней. Это будет влиять на каждое её решение. Вы хотите сделать её сильнее, но рискуете сделать её человеком, который боится чувств.

— Иногда осторожность спасает больше, чем доверие, — тихо ответил он. Он сжал кулак, и по столу прошёл холодный след. — Вы видите, что творится при дворе. Она добра. Слишком. И этим пользуются. Я хочу, чтобы она умела защищаться. Даже от меня.

Кай шагнул вперёд.

— Командир… есть другой путь. Мы можем быть рядом. Мы можем поддержать её. Но не так. Не ценой того, что для неё важно.

Зейн посмотрел на него. В его взгляде было что‑то тяжёлое, почти усталое.

— Кай, — сказал он, — иногда то, что важно, не спасает. А то, что больно, — да.

Он отошёл от стола.

— Пять минут прошли. Вы высказались. Теперь моя очередь.

Он сделал короткую паузу.

— Не вмешивайтесь. Вы не знаете всех обстоятельств. Если попробуете действовать, вас могут счесть частью заговора. Я не хочу, чтобы вы пострадали. Оставьте это. И… будьте рядом с ней, когда всё начнётся.

В его голосе слышалась усталость.

— Нет, — тихо сказала Лиана. — Мы не отступим.

— Тогда… простите, — ответил он. — И постарайтесь выжить.

Он повернулся к окну. Разговор был окончен.

Они вышли, закрыв дверь почти неслышно.

— Мы не можем позволить этому случиться, Кай, — сказала Лиана.

Он шёл рядом, спокойный и собранный.

— Даже если он передаст ей командование, ей понадобится время, чтобы удержать всё, — сказал он. — Флот и офицеры привыкли к нему. Резкая смена вызовет напряжение.

— И она может потерять доверие к людям, — тихо сказала Лиана. — Это изменит её.

Кай взял её за руки.

— Значит, нам нужно искать другой путь. У нас мало времени.

— Он сказал, что у нас нет ресурсов, — сказала Лиана. — Значит, найдём.

Кай кивнул.

— У меня есть доступ к его кораблю и документам. У тебя — к ней. И есть ещё кое‑что, чего у него уже нет.

— Что? — спросила Лиана.

— Уверенность, что всё решено, — сказал Кай. — А мы так не думаем. Пойдём.

Они двинулись по коридору — туда, где им предстояло сделать выбор.

Кабинет лорда Альтаира, канцлера Империи и отца Лианы, почти не изменился с её детства. Всё то же тёмное дерево, стопки старых фолиантов, лёгкий запах пергамента и воска. Луч из высокого окна падал на лицо Альтаира. Он выглядел спокойным, чуть уставшим, и просто смотрел на Лиану, отмечая, как она изменилась.

Когда Зейн говорил, что у них с Каем нет ресурсов, он явно не предполагал, что Лиана решится пойти к отцу. Обычно она просила у него помочь другим. Сама же предпочитала пробиваться своими силами. Хотя... от фамилии всё равно не убежишь... Впрочем, фрейлиной и телохранителем она стала сама, не по протекции, а потому, что, еще учась вместе с принцессой в Академии, доказала: на нее можно положиться.

Сейчас же она просила не просто за других. На кону была жизнь не только генерала, но и императрицы. Чего греха таить — сама Империя была в опасности. Зейн верил, что Марианна достаточно сильна, чтобы принять всю власть, включая армию, но и Кай, и Лиана понимали — это будет очень непросто, а главное, совершенно зря. Вместо того чтобы взваливать на ее плечи ещё один тяжёлый груз, он должен быть ей опорой. В армии не было человека, которого уважали бы больше. Но нет, он сознательно оставлял Марианну одну. Ясно как день, что военные не станут слушать девушку. Они могут побеждать во славу ее имени, выполнять приказы, но Зейна как командира они уважали больше.

— Три дня, — проговорил лорд Альтаир, откладывая в сторону перо. Его голос был тихим, но заполнял собой всю комнату. — Ты просишь меня задержать доклад прокуратуры Короны, основанный на показаниях военнопленного, на три дня. Аргументируя возможной фальсификацией.

— Не возможной, отец. Это ловушка не для императрицы, а для генерала Зейна.

Брови канцлера чуть приподнялись:

— Интригующе. Двор шепчет, что ловушку, наоборот, готовит он. Ты просишь меня действовать против мнения большинства? У генерала есть мотив, возможность и непозволительно много власти, оставленной на границе.

— У него есть долг, — твёрдо сказала Лиана, — который он понимает иначе, чем все мы. Эти показания… они часть чего-то большего. Часть сценария, который сыграют, чтобы ранить её. Не трон — её. Если документ ляжет к ней на стол до визита в крепость, это уничтожит хрупкое доверие, которое ещё осталось.

Мужчина медленно откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Его взгляд стал отстранённым, задумчивым:

— Ты говоришь не как придворная, Лиана, а скорее как участник. Или свидетель. Что ты знаешь?

Лиана понимала, что не может сказать правду. Но могла сказать часть правды:

— Я знаю, что он смотрит на неё так, как не смотрит ни на одну звёздную систему в своих голограммах. Я знаю, что после вчерашнего ужина она выиграла у него в шахматы, и в его глазах была не досада, а гордость. Я знаю, что слухи убивают что-то особенное, которое ещё можно спасти.

Она умолкла на миг. Имела ли она право упоминать хоть вскользь то, чему сама была свидетелем?

На миг перед глазами всплыла сцена в Академии.

* * *

— Лорд Зейн, вот список мероприятий, на которых принцесса должна быть, соответственно, она пропустит занятия, — Лиана стояла на пороге кабинета, сжимая свиток. Она уже выпустилась из Академии, но Зейн по-прежнему внушал трепет.

— Прекрасно, леди, положите его на стол и можете быть свободны, я посмотрю его позже, — Зейн просматривал документы и лишь на мгновение поднял взгляд на девушку.

Лиана подошла к столу и оставила свиток почти на краю. Сверху к нему была приколота записка на тонкой бумаге, пропитанной ароматом роз — любимого цветка кронпринцессы.

Почувствовав его, мужчина недоуменно посмотрел на Лиану, и в его глазах все же проскользнула нежность. Нежность к той, кого они оба поклялись защищать. Той, кому однажды предстояло стать императрицей.

Лиана молча вышла из кабинета, и видение растаяло, возвращая теперь уже фрейлину императрицы в реальность.

* * *

— И я прошу тебя дать эти три дня, чтобы попытаться помочь им...

Лорд Альтаир молчал, глядя на книги.

— Твоя мать, — сказал он тихо, — умела видеть людей. Это однажды спасло её, а в другой раз нет. — Он выдохнул. — Она тоже думала, что борется с одним человеком, а всё оказалось сложнее. Если этот маневр всплывёт, меня обвинят в сокрытии информации. И я не хочу снова потерять близкого человека из‑за того, что он увидел правду слишком рано.

Мать Лианы служила в разведке и погибла, когда дочери было шесть. Альтаир растил её один и всегда ставил долг Империи выше личного. Никого не удивило, что его дочь оказалась рядом с императрицей: она прошла Академию, выдержала испытания и не раз спасала Марианну — и оружием, и умом.

— Ты сделаешь это? — спросила Лиана.

— Да, — сказал лорд Альтаир. — Потому что ты видишь то, чего другие не замечают. Ты просишь время, а не милость. Значит, у тебя есть причина.

Он откинулся в кресле и посмотрел на дочь:

— Доклад задержится на три дня. За это время тебе нужно найти доказательства. Если их не будет, удар придётся не только по Зейну. Он накроет меня. И тебя тоже. Ты это понимаешь?

— Понимаю, отец. И принимаю. Спасибо за шанс.

— Иди, — он взял перо. Его взгляд, прежде чем вернуться к бумагам, на миг стал просто отцовским. — И будь осторожнее своей матери. Она верила, что правды можно добиться одной смелостью и не заплатить за это. Я любил её за это. И помнил каждый день после. Такие вещи оставляют след. И я не хочу снова проходить через то, что уже пережил.

Она вышла, тихо закрыв тяжёлую дверь. Теперь всё зависело от Кая и от того, смогут ли они найти слабое место в обороне Зейна.

Альтаир откинулся в кресле и скрестил руки. Когда же он упустил момент. Почему не заметил, как изменился Зейн. Сожалеть было поздно. Нужно было действовать.

* * *

Кабинет главнокомандующего в крепости был отражением своего хозяина. Здесь не было ничего лишнего: полированный тёмный металл, голограммы звёздных карт. Единственное украшение — ветка жасмина в климат-капсуле на краю стола. Цветок его рода, хрупкое напоминание о его душе. Если она все еще у него была.

Зейн стоял перед большой тактической панелью.

— Протокол безопасности утверждён, — голос Зейна звучал ровно, деловито. — Но есть нюансы для бального зала, Кай. Они не для отчётов.

Зейн вывел план Бального крыла крепости:

— Западная галерея для оркестра. Идеальная высота, обзор на весь зал. Доступ туда будет ограничен для посторонних, но проверку персонала и музыкантов проведи номинально. Не усердствуй. Понятно?

Кай почувствовал, как по спине пробежал холодок. Интуиция буквально вопила об опасности:

— Понял. Контроль за галереей будет визуальным, без глубокой проверки.

— Именно, — Зейн перевёл указатель. — Служебные лифты и вентшахты за сценой. Используются для обслуживания и смены декораций. На время бала официально заблокированы, — пауза. — Но патрули в этом крыле сведи к необходимому минимуму. Акцент на охрану входов в сам зал и периметр вокруг императрицы.

«Путь для отхода!» — молнией пронеслось в голове у Кая. Он не только оставлял возможность для атаки, но и прокладывал путь для бегства наёмника. Кай почувствовал, как его сердце упало. И куда ниже пяток. Кажется, оно провалилось под пол и падало все ниже и ниже. Генерал действительно планировал допустить покушение на императрицу! План командира был поистине безумен. Спасти от покушения накануне того, как всем станет известно о его предательстве.

О том, что информация о предполагаемом покушении у генерала очень удобно появилась буквально на следующий день после того, как стало известно о визите императрицы в крепость, Кай предпочитал помалкивать.

Зейн думал, будто ведёт свою игру, адъютант же начинал думать, что играют именно с Зейном.

Кай кивнул:

— Так точно.

Зейн, наконец, оторвался от панели и повернулся к нему:

— И последнее. На балу будет момент, когда всё внимание будет приковано к центру зала. Церемониальный танец. В этот миг охрана отступает, создавая видимость приватности. Музыка, свет, все взгляды — всё работает, чтобы пара в центре чувствовала себя в фокусе вселенной, — его голос стал тише, в нем странным образом перемешались холод и... нежность? — И это делает их слепыми. Удар, если он придёт, будет нацелен именно в этот фокус. Из точки, в которой этот центр виден лучше всех — с высоты, из темноты, откуда открывается вся картина торжества. Не упусти её из виду, — мягкость исчезла из голоса Зейна, остались лишь отчуждённость и обязательства.

— Я всё понял, командир, — выдавил Кай. Большего он не мог сказать.

Зейн задержал на нём взгляд:

— Кай… — он начал и запнулся, что было для него неслыханно. — Ты хороший солдат. И хороший человек. Твоя Лиана… Тебе повезло. Выстроить всё без этих… — он махнул рукой, словно отгоняя призрак невозможного. — Береги это. И её. Что бы ни случилось.

Это было прощание и благословение. Кай почувствовал, как ком в горле становится шире и больше и напоминает вату, мешающую дышать. Зейн фактически на секунду признался ему, что хотел бы, чтобы у них с Марианной было так. Хотел больше всего на свете. Но придумал себе причины, почему это невозможно.

— Сэр… — Кай не нашёл слов. Все слова казались предательством либо по отношению к командиру, либо к императрице, либо к Лиане.

— Всё, — Зейн оборвал его. — Действуй по инструкции. Доложишь утром.

— Так точно, — сказал Кай. Он уже взялся за ручку двери, но остановился. — Командир… насчёт Лианы. Вы сказали, что мне повезло. На самом деле это просто результат времени. Я просто старался быть рядом. Сначала как товарищ по Академии, потом как друг. Помогал ей чистить форму. Слушал, когда ей было страшно перед первым выходом в свет.

Его голос стал тёплым:

— Этого оказалось достаточно — быть рядом.

Он рискнул обернуться. Зейн стоял на том же месте, но его поза изменилась. Он не смотрел на Кая, его взгляд был устремлён куда-то в пустоту:

— Ты хочешь сказать, что я выбрал не тот путь?

— Люди, которых мы любим, должны знать, что мы рядом, — тихо произнес Кай и вышел, не желая слушать нотацию о превышении полномочий.

Зейн остался стоять у окна в тишине. Впервые за всё это время он засомневался.

* * *

Местом встречи они выбрали Западную оранжерею — закрытую и давно забытую. Когда‑то здесь росли орхидеи, теперь под стеклянным куполом стояли тёмные стволы, покрытые инеем. Тихое место, куда редко заходили.

Лиана пришла первой. Она стояла у разбитого витража, кутаясь в плащ и прислушиваясь.

Его шаги прозвучали глухо по полу.

— Всё в порядке? — тихо спросила она.

— Нет. Но теперь я знаю, где и как. И я говорил с ним.

Она подняла взгляд:

— И что?

— Потом, — он провёл пальцами по её щеке. Жест вышел почти привычным. — Хотел убедиться, что с тобой всё нормально.

Интонация напомнила ей один момент из Академии.

* * *

На экране мигали красные буквы: «ПОРАЖЕНИЕ. ПОЛНАЯ ПОТЕРЯ ОБОИХ ОТРЯДОВ».

Она стояла перед симулятором и смотрела на застывшую схему боя:

— Неправильно, — выдохнула она. — Возможность была. Третья траектория, переброс энергии на щиты. Даже если шанс был мал, его можно было использовать.

— Знаете, — раздался спокойный голос за спиной, — у капитана Зейна есть привычка говорить, что если решения в задаче кажутся неправильными, значит, вы смотрите на неё под неудобным углом.

Она обернулась. В дверях стоял Кай, старшекурсник с нашивками сержанта. В руках у него были два стакана чая.

— Что? — спросила она, всё ещё находясь словно не здесь после симуляции.

Он подошёл ближе и протянул ей чай:

— Я о том, что вы решали другую задачу. Вам дали задачу тактика — уменьшить потери. А вы решали задачу командира — не потерять никого.

Она взяла стаканчик, чувствуя тепло через пластик:

— Поняла, — тихо сказала она.

Кай кивнул.

Позже они сидели на пустых трибунах. Кай разбирал ход симуляции, а Лиана слушала и уточняла отдельные моменты.

* * *

Кай же, глядя на неё, вспоминал другой момент.

Банкет в честь окончания учебного цикла был образцом светского мероприятия. Кай в парадном мундире старался быть незаметным, но его внимание, как и всегда на таких вечерах, невольно тянулось к Лиане. Видимо, это заметил и её отец.

К нему подошёл сам лорд Альтаир, канцлер Империи. Взгляд его был дружелюбным, но проницательным:

— Кадет Кай Корделл, — начал лорд, покручивая в руке бокал, — ваш дядя, лорд Корделл, известен своей непоколебимой прямотой. А вы? Как вы считаете, в чём заключается высшая лояльность солдата? Следовать приказу? Или понимать его истинный смысл, даже если он противоречит букве закона?

«Это проверка, — молнией пронеслось в голове у Кая, — он знает. И хочет понять, что я за человек. Он ожидает витиеватый ответ о преданности, долге и мудрости командования».

Кай не стал юлить. Он посмотрел лорду Альтаиру прямо в глаза и ответил тем же ровным, грубоватым тоном, каким докладывал на плацу:

— Высшая лояльность, сэр, в том, чтобы командир, отдавая приказ, мог быть уверен, что ему говорят правду, даже горькую. А не то, что он хочет услышать. Иначе однажды он примет неправильное решение, основанное на красивой лжи. А солдаты за это умрут по-настоящему. Без симуляций.

Тишина. Кто-то сзади сдавленно ахнул. Тонкая улыбка тронула губы Альтаира:

— Что ж, достойные слова наследника рода, — проговорил он наконец. — Действительно интересная позиция. Рискованная. Спасибо за честность, кадет.

Позже, когда Кай уже думал, что навсегда потерял все шансы на счастье, к нему подошла Лиана. Её глаза светились счастьем:

— Ты знал, что он тебя проверял? — прошептала она.

— Да, — кивнул Кай.

— И всё равно сказал именно так?

— Если я начну врать на простом банкете, — так же тихо ответил он, — что я буду делать на настоящем поле боя, когда на кону будут жизни? Или… в собственной семье?

Когда Кай решился просить руки у лорда Альтаира, тот не пытал его долго ни о достатке, ни о планах. Канцлер лишь внимательно посмотрел на него и сказал: «Страхуй её, пока дышишь. И удачи — с моей дочерью ох как непросто».

Позже Кай узнал: именно эта история на приёме, дойдя до ушей герцога Зейна, стала одной из ключевых причин, почему тот выбрал его своим адъютантом. Зейну нужен был не льстец, а человек, который скажет «нет» или «это безумие», когда это будет необходимо. Даже самому генералу.

* * *

— И мы смогли, знаешь? — Лиана улыбнулась ему, возвращая в реальность. — Смогли находить время друг для друга, хотя и ты, и я полностью отдаёмся работе. И ни о чём не жалеем.

— Разве что шесть лет помолвки — безумно долгий срок, — тихо улыбнулся он.

— Мы выпустились в восемнадцать. Ты стал адъютантом герцога, я осталась в Академии рядом с принцессой как телохранитель… Я думала, после её выпуска наконец-то что-то сдвинется, — проговорила Лиана, её голос стал тише и вдумчивее. — Он же не просто герцог. Он — воспитанник императора. Формально больше чем наставник, почти член семьи. Я не ждала громкой помолвки. Да она при таких обстоятельствах вряд ли была бы возможна. Но я верила, что такая связь… Что уж он-то найдет способ. В конце концов, он герцог, и императрице не обязательно заключать сейчас внешнеполитические союзы. Брак между ними даже мезальянсом назвать нельзя будет. В конце концов, они же переписывались! — воскликнула она. — Он сам создавал эти поводы!

Кай кивнул:

— И я думал. Ситуация в гарнизонах была предлогом, и мы оба это знали. Он мог бы делегировать. Я видел, как он читал её письма. И мы с тобой делали наши глупые ставки на дату свадьбы, потому что верили: если есть хоть один человек, способный пойти против собственной чести ради счастья, так это он. Что чувства окажутся сильнее долга даже перед памятью благодетеля.

Они замолчали, думая о том, в насколько сложную игру им придётся сыграть.

— Отец задержит доклад на три дня, — тихо сказала Лиана. — За это время нужно найти доказательства невиновности генерала.

— У меня новости не лучше. Зейн потворствует покушению на императрицу. Вот предполагаемая схема операции, — Кай провёл пальцем по обледеневшему камню, рисуя невидимые линии. — Западная галерея для оркестра — точка атаки. Служебные лифты за сценой — путь отхода. Его инструкции были исчерпывающе прозрачны, если знать, что искать.

Лиана много что хотела сказать в этот момент — от «Он спятил» до «Я иду к отцу, пусть его арестуют немедленно».

Но услышав от Кая, что Зейн хочет стать для Марианны героем вечера, чтобы затем разбить сердце изменой Империи, ей пришла в голову идея:

— Значит, мы должны подменить убийц на своих людей, — с жаром проговорила она. — Но их у нас нет, — добавила девушка уже мрачнее.

— Нет в нашем прямом подчинении, — поправил Кай. Его взгляд стал сосредоточенным. — Но есть человек с нужными полномочиями, доступом и солдатами. И он уже в крепости Фрайзель.

Он посмотрел на неё, и она мгновенно поняла:

— Твой дядя. Лорд Маркус Корделл. Командующий гарнизоном той самой крепости, где только что подавили мятеж Вейна.

Кай кивнул, и в его глазах мелькнула тень понимания всей иронии ситуации:

— Именно. Тот самый дядя, чья честь и карьера сейчас висят на волоске. Для Империи «Фрайзель снова под нашим контролем» — это их с Зейном заслуга. Но, если во время визита императрицы в его же цитадели произойдёт покушение, это будет крах. Его личный. Он отчаянно нуждается в том, чтобы инспекция прошла безупречно.

— И вместо этого, — тихо сказала Лиана, — ему подсовывают сценарий с настоящим стрелком и реальным риском. Зейн использует его крепость как театр.

— Но мы можем переписать эту пьесу, — твёрдо произнёс Кай. — Мы придём к нему и скажем правду. Что есть реальные заговорщики, желающие устроить на его территории настоящую бойню. Что Зейн знает об этом и ведёт свою игру, но зашёл слишком далеко. И что мы можем всё инсценировать под его, дядиным, контролем. Без единой капли реальной крови. Он получит возможность блестяще обеспечить безопасность императрицы и выйти героем, а не козлом отпущения.

Лиана замолчала, вглядываясь в причудливые ледяные узоры на стекле. План был безумным. Но сердце подсказывало: только если поймет, каково это — потерять ее... пусть на миг. Лиана не сомневалась, что он успеет спасти императрицу. Только тогда, может быть, он откажется от своей идеи. Только любовь могла достучаться до человека, которого она видела тем вечером во дворце.

В голове промелькнула шальная мысль рассказать всё Марианне, но девушка быстро отмела ее. Она поверит только ему, слова других людей не будут ничего значить, даже Лианы.

Мало того, не ровён час, императрица сама отдаст приказ арестовать его и тем самым загонит себя в угол: доказательств невиновности Зейна у них не было, а это означало, что его план удастся и так и так.

— Хорошо. Предположим, он согласится. Его люди заменят убийц, инсценируют нападение. А Зейн должен будет её спасти.

— Да, — Кай кивнул. — Он должен действительно спасти её. Но от бутафорской угрозы. Дядя должен будет проконтролировать, чтобы его люди действовали убедительно, но безопасно. И чтобы «убийца» был «обезврежен», но не пойман для допроса. Он должен бесследно исчезнуть по тому самому маршруту в тоннелях.

— Чтобы Зейн думал, что его план сработал как надо, — закончила Лиана. — А Марианна… Марианна получит доказательство его преданности в момент смертельной опасности. Это укрепит её доверие перед тем, как… как грянет гром с показаниями Вейна.

— Которые мы к тому времени должны будем полностью дискредитировать, — добавил Кай. — У нас ровно сутки, чтобы найти рычаги на самого Вейна, пока он в камере на флагмане, а вы с Марианной ещё не прибыли в крепость. В день парада и бала у нас просто не хватит времени. Ты через отца сможешь попасть в архивы? Должно же что-то быть...

— Я найду нить, — без тени сомнения ответила Лиана. — Если там есть узор, как говорит отец, мы его найдём. Следы можно найти всегда.

Кай нежно дотронулся до её щеки:

— Главное — он должен спасти её. Публично.

— А после… — Лиана отвела взгляд, говоря как бы про себя, — после такого удара ей будет нужен покой. Неприкосновенность покоев. Чтобы прийти в себя. И чтобы доклады о безопасности ждали до утра.

Кай понял. Кивнул:

— Распоряжение отдаст дядя Маркус. Наружный периметр — тройной. А внутренний… будет соблюдать тишину, но пропустит доверенных лиц.

— Именно. Тишину. Возможность… отдышаться. Всё остальное — уже не в нашей власти.

Они встали. Лунный свет выхватывал их силуэты среди ледяных грёз мёртвого сада. Два заговорщика, объявившие войну отчаянию.

— Значит, план готов, — сказала Лиана. — Ты немедленно летишь обратно в крепость к дяде. Я завтра же зароюсь в архивы. А вечером я поговорю с ней.

Кай кивнул:

— Мы свяжемся через канал «Лебедь», как только будут результаты.

— Да, — она сжала его руку. — Будь убедителен. И осторожен.

— Всегда, — он наклонился и коротко поцеловал ее в лоб. — Увидимся в крепости. На балу.

Его шаги растворились в тишине.

* * *

В кабинете лорда Корделла всё было по-военному строго. Дядя не предлагал сесть. Он стоял у карты сектора, спиной к племяннику.

Кай вылетел со столичного дока в нарушение графика, провёл в крио-сне полтора часа полета, чтобы хоть как-то прийти в себя, и теперь старался собраться с мыслями.

— Адъютант. Вы отсутствовали на утреннем брифинге по безопасности. Ваш личный шаттл пристыковался вне утверждённого расписания, — голос Маркуса был ровным и сухим.

Кай встал по стойке смирно, мысленно благодаря Лиану за то, что она настояла на двойном шифровании его бортового журнала:

— Экстренная необходимость в столице, сэр. Разрешите доложить полученную информацию.

— Экстренная необходимость, — Корделл, наконец, оторвал взгляд от карты. Его глаза цвета свинцовой туманности изучали Кая. — За двенадцать часов до прибытия кортежа императрицы. Обоснуйте.

Кай сделал глубокий вдох, ощущая лёгкое головокружение от остаточных эффектов крио-сна:

— Сэр. Инструкции по безопасности на балу, данные главнокомандующим, содержат преднамеренные бреши. Цель — инсценировка покушения на её величество.

Корделл внимательно посмотрел на племянника. Лицо полковника со шрамом от давнего бластерного ожога было непроницаемо:

— Ты обвиняешь герцога Зейна в государственной измене? — спросил он тихо.

— Нет, сэр, — Кай не дрогнул, — я обвиняю его в намерении стать козлом отпущения. Он знает о реальном заговоре и ведёт свою игру, выводя угрозу на чистую воду. Но цена, которую он назначил, — его собственная жизнь и репутация. И… стабильность этой крепости.

Он сделал паузу, давая Маркусу услышать и понять:

— Его план предусматривает выстрел с западной галереи и отход наёмника через служебные тоннели, которые будут патрулироваться по минимуму. Он готов пожертвовать собой, чтобы императрица, пережив покушение, поверила в его последующее «предательство» и казнила его, закалив свою волю. Он называет это уроком.

Корделл не двигался. Только его взгляд, буравящий Кая, становился тяжелее:

— И какую роль в этом безумном уроке отводит мне главнокомандующий?

— Роль статиста, сэр. Чью крепость и чей гарнизон используют как декорацию для предательства. После такого даже подавление мятежа Вейна не спасёт вашу репутацию. «Фрайзель» навсегда останется в истории как место, где чуть не убили императрицу.

— Твоё предложение? — коротко осведомился Маркус, подойдя к столу и опершись на него ладонями.

Кай сделал шаг вперёд:

— Мы подменяем наёмников вашими людьми. Инсценируем покушение под вашим полным контролем. Без единого реального выстрела в сторону императрицы. Герцог совершает своё героическое спасение — публично, эффектно, как и задумано. Угроза обезврежена и бесследно исчезает по его же маршруту. А вы получаете лавры человека, который обеспечил безупречную безопасность в условиях крайнего риска.

В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина. Корделл смотрел в окно, на бастионы:

— Если он заподозрит…

— Он не заподозрит. Он видит только свою жертву. А мы дадим ему именно то, что он ожидает увидеть. Просто… без смертей.

Лорд Корделл медленно кивнул, повернувшись к Каю:

— Хорошо, адъютант. Располагай моими ресурсами. Но помни: если что-то пойдёт не так — я тебя уже не спасу. Ясно?

— Совершенно ясно, сэр.

— Тогда действуй. И чтобы к завтрашнему утру у меня был на столе безупречный оперативный план. Со всеми подписями и печатями. Если уж идти на дно, то только с полным комплектом документов.

* * *

Тишина в подземном хранилище была особой, напитанной пылью веков и цифровым гулом кристаллов памяти. Лиана провела пальцем по терминалу, вводя запрос, подсказанный отцом: «Все нераскрытые инциденты со смертельным исходом высшего эшелона власти и их ближайшего окружения. Критерий: исполнители не установлены или ликвидированы до допроса».

Система выдала список:

«Катастрофа шаттла «Серебряный Голубь». Погибшие: Её Величество Императрица Катерина I и сопровождающий агент разведки, леди Элис Корвен. Версия: диверсия. Исполнители: группировка «Клинки Хаоса», ликвидирована в течение квартала.

Сердце Лианы пропустило удар:

«Мама! Я знала, что она погибла вместе с ее величеством, но... Так, сейчас не время!»

Девушка заставила себя собраться и вернуться к данным.

«Взрыв на частной орбитальной яхте «Зенит». Погибшие: Герцог Александр д’Винтер и леди Камила д’Винтер. Версия: диверсия. Подозреваемые: не установлены».

Лиана замерла:

«Родители генерала! И затем он стал воспитанником императора... В двенадцать лет потерять обоих родителей».

Она слышала об этой истории, но обрывками — говорить об этом не любили. Таинственно. Странно. Много непонятного.

«Сбой системы жизнеобеспечения в резиденции на «Аурелии-3». Погибший: Генерал-контролёр флота Тайрус. Версия: техническая неисправность. Расследование приостановлено.

Три удара. За месяц. Императрица. Лучший военачальник. Контролёр флота. Лиана почувствовала, как по спине побежали мурашки. Кто-то вырезал сердце, мозг и нервную систему Империи в одной операции.

Она прокрутила дальше, всплывали единичные дела: несчастный случай с дипломатом, самоубийство судьи… Всё в рамках того же шаблона: сложно, безлико, нераскрыто.

И вот оно. Пять лет назад.

«Перестрелка и взрыв на станции «Эпсилон-7». Погибший при исполнении: капитан Адамас».

Она раскрыла примечание.

«Ликвидировал группу контрабандистов, но погиб при последующем взрыве. Контрабандисты опознаны как наёмники с истёкшими контрактами. Мотив не установлен. Родственник: младший брат, лейтенант Вейн, гарнизон крепости Фрайзель».

Брат Вейна. Не генерал, не герцог. Капитан. Но метод тот же. Сложная операция, мёртвые исполнители, ноль следов к заказчику.

Она свела два окна на экране. Убийства двадцатилетней давности и одиночный удар пять лет назад. Между ними пропасть во времени и статусе жертв. Но почерк был идентичен, как отпечаток пальца убийцы.

Цель: устранение конкретного препятствия (или родственной связи, как у Вейна?).

Исполнение: максимальная дистанция, техногенный характер.

Исполнители: «призраки», которых нельзя допросить.

Итог: гриф «Расследование зашло в тупик».

Она поняла: брат Вейна не был случайностью. Его убрали по тому же плану, что и её мать. И если этот план снова привели в действие, значит, у Вейна была ключевая информация или роль, от которой его хотели избавить. Или его сделали козлом отпущения, как сейчас пытаются сделать Зейна.

Она сохранила данные. Два поколения. Их матери, родители Зейна… и вот теперь сам Зейн, следующий в этом безумном списке. Это была война на уничтожение, растянутая на поколения. И они с Каем пытались вставить палку в шестерни машины, которая перемалывала семьи двадцать лет.

* * *

Лиана осторожно заглянула в покои императрицы. Та смотрела на цветущий на подоконнике жасмин.

— Разреши войти? — тихо спросила Лиана.

Марианна обернулась. Улыбка на ее губах была тёплой, но усталой:

— Всегда. Чай?

Простой вопрос снова перенес Лиану на восемь лет назад, но теперь она уже не была выпускницей, замять провал на экзамене которой помог отец. Ведь как телохранитель она действовала идеально.

* * *

Восемнадцатилетняя Лиана, только что принятая в штат телохранителей наследницы, впервые официально заступила на пост. Ей показали комнату четырнадцатилетней принцессы. Дверь была приоткрыта. Внутри, на подоконнике, сидела девочка в простом платье, обхватив колени, и смотрела в окно. Её плечи были напряжены совсем не по-детски.

— Ваше высочество? — осторожно позвала Лиана.

Девушка вздрогнула и обернулась. В её глазах была привычная настороженность:

— Да?

— Я Лиана Корвен. Ваш новый… сопровождающий, — подобрала слово Лиана. Она не сказала «телохранитель».

— А, — Марианна кивнула и снова отвернулась к окну, — значит, и ты будешь следить за каждым моим шагом и докладывать отцу?

Голос её был тихим и бесцветным. Лиана молча вошла:

— Нет, я буду следить за тем, чтобы вам не мешали есть украденное с кухни печенье, пока вы разглядываете звёзды. Если, конечно, вы покажете, где тут лучший подоконник.

Марианна снова обернулась. На этот раз в её глазах было чистое, детское удивление. А затем появилась первая неуверенная улыбка.

* * *

— Помнишь то печенье? — тихо спросила Лиана.

— Оно было черствее скал Пояса Астероидов. И вкуснее всего на свете. Потому что ты принесла его и села рядом, как будто мы просто две девчонки. Ты тогда сказала, что звёзды похожи на алмазы на бархате.

— А ты сказала, что они похожи на дыры во вселенной, — отозвалась Лиана.

— Почему он это делает, Лиана? — прошептала Марианна. — Его доклад словно отчёт машины. Будто между нами ничего не было.

* * *

Семнадцатилетняя Марианна вошла в свои покои в Академии.

Она вернулась с урока тактики, который вёл Зейн, вся в противоречивых чувствах — восхищения и досады.

— Он невозможен! — говорила она, расхаживая по комнате. — Он требует невозможного!

— Но ты же это делаешь, — спокойно заметила Лиана, сидя на диване: когда рядом был Зейн, надобность в ней отпадала. — Ты делаешь всё, что он требует. И даже больше.

Марианна остановилась покраснев. Лиана видела, как зарождалось это чувство. Видела, как Марианна искала случай задержаться после уроков, как ловила его взгляд.

А потом был тот вечер, когда Марианна вбежала в комнату, зажав в ладонях маленький горшочек с землёй и хрупким стебельком.

— Посмотри! Нашла у порога! Без записки!

Лиана посмотрела на жасмин, потом на сияющее лицо подруги. Она знала, от кого этот подарок. И в её сердце что-то ёкнуло — от радости за подругу и от смутного предчувствия любви. Цветы появились ровно тогда, когда она стояла на балконе. А у адъютанта генерала была почти бесшумная обувь.

— Это Зимний жасмин, — только и сказала Лиана. — Он пахнет даже самой холодной ночью. Береги его.

* * *

— Всё было, — твёрдо повторила Лиана, глядя на куст на подоконнике покоев императрицы. — И никуда не делось.

— Чувствую. И от этого только больнее. Почему же его память о моём отце требует именно этого? Отвернуться?

— Может быть, — осторожно начала Лиана, — он не отворачивается. Может, он… отступает на заранее подготовленные позиции. Солдатская тактика. Чтобы дать тебе пространство для манёвра. Чтобы никто не мог использовать его как твою слабость.

Марианна пристально посмотрела на неё:

— Откуда ты это знаешь?

— Я не знаю, — честно ответила Лиана. — Я верю. В него. В тебя. В нас. В историю, которую мы пишем сами, — она наклонилась вперёд. — Завтра будет трудно. Он будет холоден как лёд. Но я прошу тебя об одном. Не закрывай своё сердце. Оставь место для вопроса «почему?». Не для оправдания, а для понимания. Потому что тот человек, который подарил тебе жасмин, всё ещё там. Где-то подо льдом. Я в этом уверена.

Утреннее солнце заливало кабинет канцлера. И не сказать чтобы магистр теневой игры и интриг был доволен. Он щурился, но встать и закрыть шторы было... не лень — не до того.

В день отлёта императорского картежа в воздухе висело звенящее ожидание финала. Шелест пергамента под пальцами канцлера звучал как отсчёт последних песчинок.

Дверь в кабинет резко распахнулась.

Лиана ворвалась внутрь, дыхание было сбито от бега.

Альтаир поднял на неё взгляд:

— Ты должна быть у корабля. Каждая секунда здесь — риск, и в первую очередь для императрицы.

— Я буду. Но ты должен это увидеть сейчас. Если мы не успеем до полуночи — игра будет окончена.

Она выложила на стол кристалл-накопитель и тонкий конспект, где строчки, переписанные из архивных документов, складывались в чудовищный узор:

— Это не просто зацепка, это почерк. Один и тот же. Мама и Императрица Катерина. Родители Зейна. Брат Вейна. Все «несчастные случаи» и «ликвидированные исполнители». Это система — «Консорциум». Они вырезали опору Империи тогда и добивают сейчас. Фрайзель — не цель, а ловушка. Зейн лезет в пасть зверя, думая, что дрессировщик здесь он. Однако всё наоборот.

Альтаир смотрел на дочь очень внимательно, не то с гордостью, не то с сочувствием. Он хранил тайну о собственной войне с «Консорциумом» вот уже двадцать лет:

— Почему мне? Почему не ей, на борту? — спросил он тихо.

— Потому что у неё сегодня нет на это ни времени, ни душевных сил. Её ждёт парад, бал и… он, — Голос Лианы дрогнул. — А у меня нет рычагов, чтобы сокрушить это в Совете. Они есть у тебя. Оправдание Зейна, его жизнь теперь зависят от твоей скорости. Кай знает план: на балу будет инсценировка покушения. Зейн хочет героически спасти её, чтобы потом пасть как «предатель» и закалить её сердце. Это безумие. Но, если сегодня, до полуночи, мы не предъявим Совету настоящую схему «Консорциума», Зейна казнят как настоящего изменника по делу Вейна. И она сломается. Нам нужен твой удар. Сегодня. Пока они играют в свои игры в крепости, ты должен ударить здесь.

Она оперлась ладонями о стол, голос упал до отчаянного шёпота:

— Показания Вейна — бомба. Она должна быть обезврежена до того, как её предъявят. Не завтра. Сегодня. Пока Зейн уверен, что его «свидетель» в безопасности на его флагмане. Тебе нужно допросить Вейна. Тайно. Немедленно. Только у тебя есть власть изъять заключённого из-под юрисдикции армии «для сверки показаний по делам государственной измены». Только ты сможешь заставить его говорить. Узнать, кто его настоящие кураторы в «Консорциуме». Вырвать у него не ложь про Зейна, а правду про них. И сделать это до полуночи. Чтобы, когда Зейн попытается представить его как главного свидетеля своего «предательства», Вейн уже дал бы другие показания. Против настоящих врагов.

— Риск ещё больше, чем был, — тихо произнёс он. — Если Зейн узнает, что я забрал его козырь, он может сорвать всю свою игру. Или обвинить меня в пособничестве заговорщикам.

— Он не узнает, — твёрдо сказала Лиана. — Он будет занят парадом, затем балом. Кай обеспечит, чтобы с флагмана не поступило тревожных сигналов. У тебя есть окно в несколько часов. Между парадом и балом. Найди слабость Вейна. Не обещай жизнь — он в это не поверит. Пообещай ему… справедливость. Месть за брата. Скажи, что мы знаем, кто убил капитана Адамаса. И что эти же люди используют его сейчас как пешку. Дави на это.

Она умолкла, давая отцу взвесить.

— А если он не сломается? — спросил Альтаир, его пальцы медленно постукивали по столу.

— Тогда… — Лиана закрыла глаза на долю секунды. — Тогда мы проиграли. Но если мы даже не попробуем, то проиграем уже сейчас. У нас нет выхода, отец.

Лорд Альтаир откинулся в кресле. Казалось, он раздумывал целую вечность. Потом кивнул:

— Я сделаю это, — Он взял кристалл. — Я вырву у Вейна признание, что его брата убрали те же люди, что приказали оговорить Зейна. То, что Зейн приказал сделать это же, знать Совету не нужно. Но, Лиана… — Он посмотрел дочери в глаза. — Если я не успею и Вейн будет молчать, если Зейн успеет разыграть свой спектакль до того, как я доложу Совету… Я не смогу его остановить. Ты и Кай будете там одни. Вы понимаете, что вам, возможно, придётся помешать ему? Или открыть Марианне правду, не имея на руках доказательств?

Лиана побледнела, но кивнула:

— Понимаем. Мы готовы. Мы не дадим ему закончить свою партию. Даже если нам придётся выйти на сцену самим.

— Тогда иди, — Он встал из-за стола, во взгляде были собранность и совсем немного азарта. — Твоя императрица ждёт. А я… У меня намечается занимательное свидание со лжесвидетелем.

Пристань. Час спустя.

«Алая Роза» была готова к прыжку в пространстве. Лиана, уже на борту, смотрела в иллюминатор, размышляя о своём.

Марианна прошла мимо, садясь в кресло напротив. Бледная, собранная.

Корабль дрогнул, уходя в сверхсвет. Лиана сжала в кармане коммуникатор.

Время — до полуночи.

Они мчались навстречу льду Фрайзеля, параду, балу и тому моменту, когда песочные часы, перевернутые в кабинете отца, должны были опустеть.

* * *

Воздух в Фрайзеле был холодным. Зейн д’Винтер стоял на зубчатой стене крепости, опершись ладонями о грубый промерзший камень. Внизу кипела лихорадочная суета. Приготовления к встрече императрицы.

Он не видел этого. Его взгляд был обращен внутрь себя.

Воспоминания нахлынули гнетущим ощущением и утраты, и боли.

Он был дома. В кабинете отца в их столичной резиденции, куда ему разрешали заходить, когда родителей не было. Двенадцатилетний Зейн, только что вернувшийся с продвинутого курса астронавигации, сидел в огромном кресле, уткнувшись носом в планшет с заданием. Воздух пах старым деревом, полировкой и едва уловимым любимым маминым жасминовым чаем — она оставила здесь чашку утром, перед отлётом.

Они улетели на «Зените», отцовской космической яхте, на короткий частный визит. Должны были вернуться к ужину. К неофициальному празднованию его дня рождения. В кармане у Зейна лежал кристалл — запись его рекордного прохождения симулятора. Он ждал, чтобы похвастаться.

Тишину разорвал звук шагов — слишком быстрых и выверенных для домашней прислуги. В дверях кабинета возник незнакомый офицер в чёрном мундире службы внутренней безопасности. Оглядев комнату, он остановил взгляд на Зейне:

— Герцог Александр и леди Камила д’Винтер. Яхта «Зенит». Взрыв на орбите. Диверсия. Никаких шансов на выживание. Нет тел для опознания.

Слова падали, отсекая прошлое от будущего. Он даже всех фраз не слышал, только эти отдельные страшные слова.

Зейн не кричал. Он не мог издать ни звука. Лишь почувствовал, как мир вокруг — тёплый, надёжный — рассыпается в мелкую ледяную пыль.

Позже, в его юный аналитический ум вползла холодная логика: система, Империя, законы и долг, которым они служили, — всё это не спасло их. Их убили именно потому, что они были важны, близки к сердцу Империи, ярки. Их любовь, их счастливая семья сделали их идеальной мишенью. Слишком заметной. Слишком уязвимой.

* * *

В настоящем Зейн сжал пальцы так, что костяшки побелели. Зародившийся тогда, в том мальчишке страх кристаллизовался в железное убеждение: близость равняется уязвимости, а любовь — смерти. Защитить можно, только отгородившись. А лучше всего — самому стать неприступной одинокой крепостью. Как Фрайзель.

— Ваша светлость, кортеж на горизонте, — доложил подошедший офицер.

Зейн лишь кивнул, не оборачиваясь. Пришло время дать последний урок. Тот, что вырвет с корнем саму возможность такой боли. Даже если корнем окажется его собственное сердце.

Под грохот орудийного салюта и пронзительные звуки фанфар главные ворота Фрайзеля распахнулись. Императорский челнок, изящный и грозный, как занесённый клинок, приземлился на главной площадке. Трап, шипя, коснулся камня.

Зейн стоял во главе шеренги офицеров, его мундир — тёмно-синий, с серебряными нашивками в виде ледяных кристаллов — сидел безупречно.

Свита высыпала первой, заняв места. Лишь затем появилась Она.

Марианна.

Не дворцовая роза в шелках и кружевах, а верховный главнокомандующий в парадном мундире Императорского Дома — строгий, великолепный наряд цвета запёкшейся крови и старого золота, от плеча до бедра перехваченный аксельбантами. Она сошла по трапу и сделала несколько шагов по плацу. Их взгляды встретились.

В его глазах она увидела только лёд. Ровный и безупречный.

Однако за ним билась боль памяти. Взглянув на Марианну, Зейн вспомнил, что пообещал её отцу перед смертью.

* * *

Комната была тёмной и пахла лекарствами. Не император, а будто бы его тень лежала на кровати, его рука, похожая на птичью кость, сжимала рукав мундира молодого двадцатипятилетнего капитана Зейна д'Винтера.

— Зейн... Ты... ты теперь сильнее меня. Не дай... не дай системе сломать её. Как сломала меня... как сломала её мать.

Его голос был хриплым шепотом, лишённым былой стати, но в нём горела последняя отчаянная искра воли.

— Защити её. Любой ценой. Она... она должна выжить. Не просто выжить... править. Железной рукой. Которая... которая не дрогнет. Понял меня? Любой. Ценой.

Зейн упал на колено, и клятва вырвалась раньше, чем он успел её обдумать:

— Жизнью и честью, ваше величество.

В его душе боль от потери родителей смешалась со страхом за неё, слова ударились как в кривое зеркало. «Любой ценой». Значит — без скидок. На чувства. На слабости. На... любовь. Если его любовь к ней станет её слабостью, его долг — уничтожить эту слабость. Даже если для этого придётся уничтожить себя в её глазах.

За долгие годы Зейн убедил себя в том, что император сказал ему именно эти слова, именно с таким смыслом. Но убедить себя вовсе не означало, что так оно и было на самом деле.

* * *

Очнувшись, Зейн увидел, как её глаза, встретившие его ледяной взгляд, немного расширились. В них мелькнуло что-то быстрое и хрупкое — боль. И вопрос, на который он никогда не даст ответа.

Он сделал шаг вперёд, и его голос прозвучал чётко, металлически, разносясь в наступившей тишине после залпов:

— Добро пожаловать в Фрайзель, ваше императорское величество. Крепость и гарнизон к вашим услугам.

Фраза повисла в воздухе. Не «рады видеть». Не «слава вашему прибытию». «К вашим услугам». Как инструмент. Как оружие. Как всё, что осталось от человека, давшего клятву и решившего, что для её исполнения он должен перестать существовать.

Её взгляд, полный боли и вопросов, повис в воздухе между ними на долю секунды. Потом веки Марианны дрогнули, и, когда она снова подняла их, в глубине осталась только власть. Именно такой он и хотел её видеть.

— Благодарю вас, генерал.

Док-станция «Эпсилон», внешний стыковочный узел флагмана «Ледяной Клинок» (открытый космос, пристыкованный модуль).

В это же время.

За иллюминатором медленно проплывали звёзды. Вахтенный у шлюза модуля содержания зевнул, потянулся — и замер, увидев в мониторе три фигуры в стыковочных скафандрах утилитарного серого цвета без опознавательных знаков. Мандат на экране его терминала загорелся кроваво-красным грифом «МОЛОТ. ПРИОРИТЕТ НУЛЕВОЙ». Он инстинктивно отстранился, пропуская их внутрь.

Вейн, дремавший на топчане в камере, услышал шипение открывающегося шлюза. Он поднял голову, пытаясь разглядеть лица за затемнёнными визорами скафандров.

— Что, опять?.. — он не успел договорить. Одна из серых фигур движением быстрым и точным вколола ему в шею шприц. Мир Вейна поплыл, звуки стали тягучими, словно сквозь плотную жидкость. Он почувствовал, как его поднимают, заворачивают в термоизоляционное полотно, будто груз. Последнее, что он осознал, — лёгкую вибрацию пола под ногами. Его переносили через стыковочный переход. Потом — темнота.

Крепость «Фрайзель».

Официальные приветствия завершились. Короткий сухой доклад Зейна о статусе крепости был выслушан в ледяной тишине. Никаких вопросов о Вейне, никаких намёков на слухи.

Официальная часть встречи была окончена. Теперь они стояли рядом на возвышении, под балдахином с гербами Империи. Внизу гремел парад. Ровные квадраты солдат, грохот сапог о камень, рёв моторов бронетехники. Пышность и мощь, призванные затмить недавний мятеж. Для Зейна это был лишь фон, белый шум, сквозь который он слышал только собственное сердце, закованное в лёд.

В кульминационный момент, когда оркестр смолк, Зейн сделал шаг вперёд.

Кай, стоявший в строю, почувствовал, как у него похолодела спина. Нет. Только не это. Не сейчас. Но он был адъютантом. Его долг — выполнять приказы. Невыносимая тяжесть легла на его плечи, когда он на автомате, по едва уловимому кивку командира шагнул вперёд и передал ему меч. Тот самый.

Тишина на плацу стала давящей. Такого в сценарии не было.

Зейн держал меч горизонтально на открытых ладонях — древний жест дарения оружия и полного подчинения воле. Его лицо было спокойно. Совершенно, нечеловечески спокойно:

— Ваше величество. Крепость возвращена. Этот клинок — один из тех, что вернул ее вам. Теперь он ваш. Как символ того, что истинная сила в правосудии. В праве карать. И миловать.

Для Кая мир распался на части. Парадный плац, войска, небо — всё поплыло, кроме одной точки: рук Зейна, протягивающих клинок, и его склонённой шеи. В ушах зазвучал голос профессора, выкрикивавший когда-то на уроках права: «...использование личного оружия осуждённого в ритуале символической казни является высшей формой признания его вины и окончательного разрыва...»

Видение ударило его почти с физической силой. Яркая, до ужаса детализированная картина. Белый мрамор эшафота. Зейн стоит на коленях, в простой рубахе. А Марианна поднимает этот самый клинок.

В горле пересохло. Кай мог только стоять и смотреть, как его командир, его друг публично вкладывает ей в руку нож гильотины и сам кладёт голову на плаху.

Марианна, побледнев, протянула руки. Её пальцы обхватили рукоять. В тот миг, когда меч перешёл к ней, Зейн склонил голову. Коротко, почтительно. Но для Кая это движение было замедленным, как в кошмаре. Он обнажил шею. Чёткую, уязвимую линию. Мишень.

«Нет, нет, нет, нет...» — застучало в висках в такт барабанной дроби парада.

Марианна подняла меч в церемониальном жесте. Солнце ударило в лезвие ослепительной холодной вспышкой. Грянуло оглушительное «Ура!» десяти тысяч глоток.

Зейн выпрямился и занял своё место.

Лиана смотрела на Кая с сочувствием, хотелось броситься и обнять.

У нее самой сердце упало в пятки. Она тоже хорошо помнила законы.

«Вы так желаете своей смерти, генерал... Вы не видите, сколько боли она принесет. Абсолютно бессмысленной и до безумия беспощадной», — думала девушка.

Секретный медицинский/допросный бокс на борту быстроходного курьерского судна «Тень-7», движущегося на максимальной скорости к столичному сектору.

Вейн очнулся от резкого запаха аммиака и лёгкой тошноты, которая возникает при искусственной гравитации малого судна. Он был пристёгнут к креслу, похожему на кресло пилота, но в крошечной, абсолютно белой комнате. Вентиляция гудела чуть слышно. Перед ним стоял мужчина в тёмно-сером костюме. Лицо — бледное, интеллигентное, с глубокими морщинами у глаз. Вейн видел это лицо на официальных голограммах. Лорд Альтаир Корвен. Канцлер Империи.

— Капитан Адамас, ваш брат, — голос Альтаира был тихим, ровным, без эмоций. Он говорил, глядя не на Вейна, а куда-то в пространство за его головой. — Его ликвидировали. По тому же почерку, что и мою жену, леди Элис Корвен, двадцать лет назад. И герцога Александра с леди Камилой д'Винтер. Вы — расходный материал. У вас есть единственная ценность сейчас — имя. Или вы присоединитесь к брату в графе «ликвидирован при задержании». Выбор крайне мал, но он есть.

Вейн попытался что-то сказать, но язык заплетался. Он видел в глазах канцлера безликую уверенность в том, что он, Вейн, уже мёртв, если не заговорит.

Крепость «Фрайзель».

А в это же самое время в Бальном зале, куда не долетал грохот парада, лорд Маркус Корделл и двое его самых доверенных людей бесшумно проверяли Западную галерею для оркестра. По плану, спущенному главнокомандующим, это место следовало оставить под номинальным контролем. Маркус же, по договорённости с племянником, должен был убедиться, что здесь всё готово для их бутафорских стрелков.

Но то, что они нашли в тесной служебной нише за панелями для динамиков, не имело ничего общего с бутафорией.

Три человека в простой немаркой форме без опознавательных знаков. Не персонал, не подставные актёры Маркуса. Настоящие. И при них — разобранная снайперская винтовка дальнего радиуса действия, идеально подходящая для выстрела через акустический экран галереи в центр зала.

Один из людей Маркуса, бывший следопыт, едва слышно выдохнул:

— Сэр... Это не наши. И оружие... это не для звуковых хлопков.

Маркус не дрогнул. Лицо его стало каменным. Холодная профессиональная ярость затопила его. Значит, племянник был прав. Не только план Зейна — безумие. Но и угроза — настоящая. Кто-то воспользовался оставленной Зейном лазейкой, чтобы подсунуть своих киллеров.

Он дал едва заметный знак. Его люди, как тени, сомкнули круг. В галерее царила тишина, нарушаемая лишь далёким приглушённым гулом парада. У них было меньше минуты, чтобы обезвредить этих людей тихо, до того как начнётся официальный осмотр помещений перед балом.

— Берём живьём, — прошептал Маркус, и в его голосе звучала сталь. — Мне нужны их языки. Им явно есть что рассказать.

Пока на плацу гремело «Ура!» в честь императрицы, в полумраке галереи начиналась своя, беззвучная и куда более грязная война.

* * *

Кабинет коменданта был погружён в полумрак. Маркус Корделл стоял у карты, но не видел её. На столе перед ним лежали три чужих бластера и чёрный токен с неопознанным знаком.

Кай вошёл, щёлкнув каблуками:

— Дядя, все «артисты» на местах. Галерея под контролем... — он замолчал, увидев лицо командира.

Маркус медленно повернулся. Его лицо окаменело от сдерживаемого леденящего гнева:

— Твой командир, — голос был тихим, ровным и оттого пугающим, — поставил под угрозу ту, что оставил под его защитой император. И использовал мою крепость как расходный материал.

Он ткнул пальцем в отчёт о допросе:

— Это не его люди. Это чужая грязь, которую он сознательно впустил внутрь периметра. Потому что иначе его личный спектакль выглядел бы неубедительно.

Кай почувствовал, как пол уходит из-под ног:

— Он... он был уверен, что контролирует ситуацию, — пробормотал молодой человек.

— Контролирует? — Маркус коротко, беззвучно рассмеялся. — Он потерял контроль в тот момент, когда решил, что его боль важнее её безопасности. И моего долга. Глупость. Непростительная глупость.

— Дядя, — голос Кая прозвучал тихо, но твёрдо, — он не просто «сбился с курса». Он любит её. Императрицу. Всю свою жизнь. И после клятвы императору... он решил, что любовь — это слабость. Что он — её слабость.

Слова дались молодому мужчине нелегко, это была не его тайна, но, как иначе усмирить гнев дяди, он не знал.

Маркус замер. В глазах мелькнуло непонимание, а затем — осознание:

— И этот... этот план с мученичеством... — проскрипел он, и в голосе уже был не только гнев... появилась хриплая, усталая горечь.

— Это последнее, что он смог придумать, — Кай заговорил быстрее. — Как «защитить». Убрать себя с её пути. Научить её, будто его смерть от её руки сделает её железной. Он не злодей. Он — сломленный человек, который слишком долго нёс груз в одиночку. И выбрал самый ужасный способ с ним справиться. Империи бы только на пользу пошло, будь у этой «любовной катастрофы» счастливый конец, — пробормотал Кай, глядя в окно на башни крепости.

Маркус резко обернулся, его брови поползли к волосам:

— Боги всемогущие, — прохрипел он. — Ты что, хочешь сказать, что и она?.. Так в чём, собственно, проблема-то?! — Он развёл руками, и в его жесте было недоумение здравомыслящего человека перед абсурдом. — Они оба взрослые, он — герцог, она — императрица! Пусть женятся и правят! Какие ещё могут быть препятствия?

Кай печально усмехнулся:

— Ну… это, конечно, не как у нас с Лианой. Там всё… сложнее.

— Сложнее? — Маркус фыркнул. — Сложнее, чем шесть лет помолвки при живых-здоровых ее отце и твоей матери? И работах на противоположных концах галактики? Поздравляю, племянник, вы с невестой установили рекорд по созданию искусственных трудностей. Но вы хоть друг другу говорите, что любите! А эти двое, — он ткнул пальцем куда-то в сторону покоев, — устроили целую оперу с мятежами, покушениями и государственной изменой вместо того, чтобы просто сесть и поговорить!

Кай с трудом сдержал смех. Дядя, как всегда, сводил всё к простейшей, неопровержимой логике жизни. Просто жизни. Без игр и интриг:

— В его голове, дядя, это не романтика. Это долг, преданность памяти её отца и… и страх. Страх, что его любовь её погубит, как погубила его родителей. Он не просто её любит. Он возвёл это чувство в абсолют и одновременно объявил его смертным грехом. И решил искупить его собственной кровью.

Маркус тяжело вздохнул, и весь его гнев, всё напряжение, казалось, окончательно ушли в этом долгом выдохе:

— Проблема-то не в чувствах,— сказал он уже тихо, беззлобно, глядя на отчет. — Проблема в том, что они оба слишком хорошо научились нести свой груз в одиночку. Он — свой долг и вину. Она — свою корону. И никому не пришло в голову, что груз можно нести вдвоём.

Кай кивнул, тихо вздохнув.

— Они заслужили, — вдруг твёрдо сказал Маркус, поднимая взгляд. — Не счастливый конец, нет. Его ещё надо заработать. Но они заслужили шанс. Шанс не наломать дров. Шанс увидеть, что есть другой путь. Мы им этот шанс дадим. Потому что они — наши. Он — мой командир, пусть и заблудившийся. Она — наша императрица. И им явно требуется… сторонняя помощь.

Он встал, разминая плечи:

— Значит, так. Сначала наш спектакль. А там посмотрим. Может, и правда получится из этой вселенской грусти что-то путное слепить. Для них. И для Империи.

* * *

Свинцовые сумерки заползали в узкие окна-бойницы. Лиана, сменив парадное платье на тёмное, практичное, почти бесшумно шла по каменным ступеням. Она знала это место — заброшенный проход между старой кузницей и арсеналом, где их не заметят.

Он ждал её в нише, где когда-то стояла статуя какого-то забытого командира. Кай, уже в вечерней парадной форме, но без аксельбантов, казался частью теней.

Они обнялись. Коротко, но нежно и трепетно, словно напоминая, что в этой чудовищной неразберихе жизни они есть друг у друга.

— Дядя нашёл их, — выдохнул Кай, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — В галерее. Настоящих. С винтовкой. Они уже в карцере. Живы.

Он сделал паузу, глядя на неё:

— Дядя расколол их. Зейн, должно быть, узнал о покушении и решил использовать его. Вот только я думаю, что ему позволили узнать.

Лиана кивнула, чувствуя, как холодная тяжесть открытия ложится на плечи. Не облегчение. Подтверждение худших подозрений.

— Отец действует, — так же тихо сказала она. — Вейн уже не на флагмане, а у него. Ждём сигнала. До полуночи.

Кай сжал её пальцы:

— Значит, всё зависит от того, что успеет твой отец. И от того... что они решат там, наверху, за эти часы, — он кивнул в сторону, где в главном крыле должны были зажигаться огни к балу. — Дядя Маркус обеспечит спектакль. Но если после него... если командир попытается...

— Он не попытается, — перебила Лиана, и в её голосе прозвучала не надежда, а железная уверенность. — Не сегодня. Сегодня он дал ей меч. Он будет ждать, когда она его поднимет. У нас есть ночь. Одна ночь, Кай. Чтобы она успела увидеть в нём человека, а не предателя. Чтобы он... И чтобы он сам успел это увидеть.

Кай посмотрел на неё. Они стояли на тонкой грани между спасением и катастрофой, и их единственным оружием была вера — в её отца, в её госпожу, генерала и... друг в друга.

В этот момент на запястье Лианы под манжетой тихо завибрировал браслет-коммуникатор. Она вздрогнула, встретилась с Каем взглядом и откинула манжету.

На мини-экране горела одна-единственная зашифрованная строка:

«НИТОЧКА НАЙДЕНА. ТАЙРУС. ЖДИТЕ. РАССВЕТ».

Они прочли это одновременно.

Кай притянул её к себе и поцеловал. И в этом поцелуе было всё, что он не мог выразить: страх, который грыз его изнутри с той минуты на параде, ярость на слепоту командира и безусловная уверенность в ней, Лиане, в её уме, её силе, в них. Это был глоток воздуха перед погружением в ледяную воду.

Когда он отпустил её, они секунду стояли, соприкоснувшись лбами.

— Идём, — прошептал он, и его голос теперь звучал не хрипло, а низко и очень устало. — Спектакль начинается. И мы будем в первых рядах.

Она кивнула, не отводя взгляда, и провела пальцем по его щеке — быстро, но нежно:

— Мне нужно к Марианне, она должна сегодня блистать... Он должен смотреть только на нее.

— Будто возможно что-то иное, — усмехнулся мужчина. — Зато ты, похоже, не будешь, — он окинул взглядом ее наряд.

— Сегодня я — телохранитель, нам обоим будет не до танцев.

Кай кивнул, и они разошлись. Со вкусом одной судьбы на губах.

«Белая комната» в подземном комплексе Канцелярии на столичной планете. Абсолютная звуко- и информационная изоляция.

В это же время.

Комната была небольшой, освещённой ровным светом. Мебели не было, кроме двух стульев и стола. На столе лежала единственная вещь — голограмма, показывающая цикл: молодой офицер обнимает подростка, они смеются; тот же офицер лежит в морге со странным ранением на виске.

Вейн сидел ссутулившись. Его трясло — не от страха, а от ломки после сыворотки правды, которую вкололи ему на корабле. Альтаир сидел напротив, положив ладони на стол. Он выглядел смертельно усталым.

— Они убили его, когда он начал копать в делах снабжения флота, — сказал Альтаир, кивая на голограмму. — Теперь они используют вас, чтобы уничтожить репутацию, а затем и жизнь единственного человека, который продолжил это расследование, — герцога Зейна. После этого вы станете мёртвым грузом. Как и он.

Вейн смотрел на голограмму брата. Не на живого. На мёртвого:

— ...Тайрус, — слово вырвалось хриплым шёпотом, будто против его воли. — Говорил через ретранслятор с помесячным запаздыванием. Все думают, он погиб на Аурелии-3. «Призрак»... Он мстит. Империи. Лично.

Альтаир медленно кивнул. Он достал из кармана миниатюрный коммуникатор, отправил одну заранее заготовленную шифрограмму: «Цель подтверждена. Тайрус. Ждите. Рассвет».

Потом посмотрел на Вейна:

— Теперь подробности. Каждый час, который вы тянете, даёт ему шанс уйти. И вам — шанс никогда не увидеть, как возмездие настигает тех, кто убил капитана Адамаса.

Крепость «Фрайзель». Почти тот же миг. Перед балом.

Во временных покоях Зейна царила тишина, нарушаемая лишь гулом систем жизнеобеспечения крепости. Парадный мундир, уже подготовленный, висел на стойке — тёмный, тяжёлый, усыпанный серебряными нитями ледяных узоров. Зейн стоял перед высоким зеркалом в простой тёмной рубашке и брюках, его руки опирались о туалетный столик. Отражение смотрело на него пустыми зелёными глазами. Инструмент. Снаряд. Всё было готово. Через час начнётся бал. Через несколько часов — финал.

И тогда, в этой тишине, глядя в собственные, ничего не выражающие глаза, он вспомнил, что гнал от себя все эти годы.

* * *

Поздний вечер. Его служебный кабинет в Академии. Ему двадцать два. Он только что вернулся с «учебного рейда» — зачистки пиратского гнезда на астероиде, о которой никто не должен знать. Операция прошла не по плану. Глубокий порез от энергетического клинка рассек ему бок, едва не задев внутренности. Аптечка у него была. Врача звать нельзя.

Он сидел на краю стола, скрипя зубами, пытаясь одной рукой, уже теряющей силу от боли и кровопотери, стянуть края раны. Мир плыл. Дверь скрипнула.

Он рванулся, хватая пистолет со стола, и увидел её. Марианну. Четырнадцатилетнюю принцессу, застывшую на пороге со стопкой книг в руках — те самые, что он просил принести для её же урока тактики. Её глаза упали на его окровавленную рубашку, на бледное вспотевшее лицо, на пистолет в его дрожащей руке.

Она не закричала. Не убежала. Она тихо закрыла дверь, поставила книги на полку и подошла:

— Давайте, — сказала она голосом, в котором не было ни страха, ни брезгливости, только твёрдая решимость, которая заглушала едва уловимую дрожь. Она взяла иглу и нить из его аптечки — она знала, где что лежало. Её пальцы дрожали, но шов лёг ровно, уверенно. Кадетов хорошо учили основам первой помощи. Будь ты хоть сын майора, хоть принцесса.

Он молчал, скованный стыдом и болью, и позволил. Позволил ей видеть его сломленным, уязвимым, немощным. Никто, никогда. Только она.

Когда Марианна закончила и подняла на него глаза, чтобы перевязать рану чистым бинтом, в них вопрос и что-то ещё, от чего ему стало больнее, чем от раны.

— Вы должны жить, — прошептала она, накладывая повязку. — Вы нужны. Мне.

Он не нашёл слов. Только кивнул, чувствуя, как что-то твёрдое внутри него — та самая броня, что начала формироваться после смерти родителей, — дала первую невидимую трещину от одного её взгляда.

* * *

Вернувшись в настоящее, Зейн вздохнул. Он оторвал взгляд от зеркала, посмотрел на свои руки — сильные, способные держать клинок. Те же самые руки, которые тогда беспомощно лежали на столе, пока тонкие дрожащие пальцы девочки спасали ему жизнь.

— Нужны... мне, — повторил он шёпотом те давние слова, и они прозвучали в пустой комнате как приговор.

Он отвернулся от зеркала, подошёл к висящему мундиру. Его пальцы скользнули по холодному серебру нашивок. Инструмент. Снаряд. Но в памяти горел образ: её сосредоточенное лицо, сжатые губы и затем тихий шепот в полутьме кабинета.

Он натянул мундир. Ткань легла привычной тяжестью. Он поправил воротник, взглянул в зеркало последний раз. Отражение было безупречным.

— Я готов, — сказал он, и в голосе не было ни гордости, ни сожаления — только ледяная ясность. — Я готов сыграть свою роль. До конца. Ради тебя. Чтобы тебе больше никогда не пришлось видеть кровь на тех... кого ты могла бы посчитать близкими. Чтобы этот урок был последним.

Он повернулся и вышел из покоев, направляясь в бальный зал, оставляя за спиной призрак той трещины во льду, которая когда-то стала началом всего, даже конца, который он сам себе назначил.

Зал сиял, сверкал и переливался. Чудесные арки, выполненные искусными мастерами, словно изо льда, отражали свет тысяч кристаллических ламп. Музыка лилась, обволакивая пространство, обнимала эти арки, очаровывала, эта нежная, томная, вальсовая, красивая музыка. Императрица открывала бал. И для большинства присутствующих выбор ее партнёра совсем не был сюрпризом.

Зейн подошёл к ней и склонился в безупречном поклоне. Марианна подала ему руку, затянутую в белую изящную перчатку, их пальцы встретились, и в этом касании была вся их разность — холод и тепло, свет и тень, но всё же... Сердца обоих на миг дрогнули, словно потянувшись друг к другу.

Они вышли в центр. Его рука легла на её талию, её ладонь — на его плечо. Дистанция, предписанная этикетом.

И они начали танец.

Сейчас они были идеальной картиной: юная императрица и её легендарный генерал. Грация и сила. Красота и мощь. Никто не видел, как её пальцы едва заметно впились в ткань его мундира. Никто не слышал, как его дыхание, всегда такое ровное, стало чуть глубже.

И тогда, под чарующие звуки вальса, он вспомнил тот, другой танец.

* * *

Бальная зала Императорского дворца была украшена гербами Императорского дома. Как и подобает на праздновании коронации, зал был полон роз. Именно этот цветок был символом правящего дома, и именно он был на гербе Империи.

Музыка звучала торжественно и отстраненно. Она — в ослепительном тяжёлом коронационном платье, усыпанном бриллиантами, похожими на слёзы. Он — в парадном мундире герцога с только что приколотым орденом верховного главнокомандующего.

Он пригласил её, как и положено герцогу и приближенному ее почившего отца. Это был их последний танец, где он позволял себе смотреть на неё не как подданный, а как... Зейн.

— Вы сегодня прекрасны, ваше величество, — сказал он, и его голос был приглушённым, почти нежным под громом музыки.

— Прекрасна и одинока, — ответила Марианна, в её глазах была невысказанная мольба. — Не оставляйте меня одну в этом, Зейн. Пожалуйста.

Её слова вонзились в него острее любого кинжала. Он почувствовал, как что-то внутри — та самая хрупкая надежда, что теплилась всё это время, — окончательно гаснет. Он смотрел на неё, на эту хрупкую прекрасную девушку, вознесённую на ледяную высоту трона и опустошенную смертью отца, и видел будущее: интриги, предательства, войны, одиночество. И свою любовь к ней — как самую большую её слабость, как мишень на её груди.

Именно в тот миг, пока их тела описывали очередной круг под звуки вальса, родился план. Безупречный в своей чудовищной логике. Если он не может быть её опорой, её счастьем, он станет её уроком. Жертвой, которая закалит её сердце. Предателем, которого она сможет ненавидеть и казнить, чтобы научиться жестокости, необходимой для выживания. Это будет его последний и самый важный долг.

Танец закончился. Он отступил и склонился в глубоком поклоне:

— Я всегда буду служить Империи, ваше величество, — произнёс он.

* * *

На балу в Фрайзеле Зейн вздрогнул. Его рука на её талии непроизвольно сжалась. Она почувствовала это напряжение, подняла на него глаза — вопрошающие, живые.

— Вы со мной? — тихо спросила она, и в её голосе было простое человеческое беспокойство.

Их взгляды встретились. В зелёных глубинах его глаз всего на миг мелькнуло нечто неуловимое. Он видел не её, а ту девушку в тяжёлом коронационном платье, которая просила не оставлять её. А он... Он уже тогда решил, что оставит. Самым страшным способом.

— Всегда, ваше величество, — ответил он, и его голос прозвучал странно приглушённо, будто сквозь толщу льда. — До конца.

Он повёл её в очередном повороте танца, и в его движении была уже не просто безупречная техника, а обречённая нежность, будто он в последний раз держал в руках хрупкое сокровище, которое вот-вот должен был уничтожить.

А вокруг них кружился бал, сияли огни, звучала музыка. И никто, кроме него, не знал, что этот танец не начало чего-то, а эхо того, последнего.

Музыка смолкла для смены композиции. Наступил тот самый, описанный Зейном «момент, когда вселенная принадлежит лишь им», — короткая пауза, когда все взгляды прикованы к центру зала, а охрана отступает на шаг, создавая иллюзию приватности. Он и она стояли всё ещё близко, дыхание было чуть учащённым, но не от танца, а от того, что прорвалось между ними за эти три минуты.

И в этот момент из темноты Западной галереи, где по плану Зейна должен был быть стрелок, а теперь находились люди Маркуса, раздался резкий сухой хлопок. Не выстрел боевого заряда, но достаточно громкий, чтобы его услышали все. Одновременно где-то высоко в стеклянном куполе зала с треском погасла и рассыпалась искрами одна из световых сфер — заранее подстроенная Маркусом диверсия.

В зале на долю секунды воцарилась тишина. Потом начался хаос.

Крики. Звон разбитого стекла. Женские визги. Мужские команды. Охрана, прекрасно натасканная Маркусом, ринулась к императрице, создавая живую стену, но на мгновение запоздав — как и было задумано.

Зейн действовал на инстинктах.

Его реакция была молниеносной. Он забыл про план, про урок, про всё. В его мире остались только она.

Резким мощным движением он провернул её, прижав спиной к своей груди, и упал с ней на колени, закрыв ее своим телом как щитом, оказавшись спиной к предполагаемой угрозе. Его свободная рука уже держала энергокинжал, который мгновенно материализовался в ладони — синеватое лезвие жужжало, готовое к встрече с любой атакой.

Он не смотрел на галерею. Он смотрел поверх головы Марианны, сканируя зал, его лицо было искажено не притворной, а подлинной дикой яростью защитника. В этот миг не было плана. Была только она. И он готов был разорвать в клочья всё и вся, что посмеет к ней приблизиться.

Марианна замерла, прижатая его грудью. Не от страха — от совсем другого шока.

Она чувствовала его дыхание — частое и горячее — у себя в волосах. Видела его руку с кинжалом — ту самую, что только что лежала на её талии с холодной нежностью, а теперь сжатую, готовую убивать.

И главное, она видела его глаза. В ту секунду, когда он накрыл её, его взгляд мельком встретился с её. И в нём не было пустоты, не было расчёта. В нём было живое всепоглощающее: «Только не с ней! Всё что угодно, только не с ней».

Это длилось мгновение. Потом охрана сомкнулась вокруг них плотным кольцом. С галереи донёсся крик одного из людей Маркуса:

— Задержан! Оружие обезврежено!

Свет снова зажёгся.

Зейн не сразу ослабил хватку. Он ещё секунду сжимал Марианну, будто проверяя, что она цела. Потом его мышцы дрогнули, и он медленно, очень осторожно отпустил её, отодвинулся, поднялся на ноги, помогая ей встать. Его лицо уже застывало в привычную маску, но было бледным, на лбу выступал лёгкий пот.

— Ваше величество... Вы ранены? — его голос звучал хрипло, с неподдельной тревогой.

Она стояла, оправляя платье, её глаза не отрывались от его лица.

— Нет... нет, я... цела, — выдавила она. — Благодарю вас, генерал. Вы... — Она не закончила.

Маркус, пробиваясь через толпу с мрачным видом, отдал честь:

— Угроза ликвидирована, ваше величество. Один человек задержан. Расследование уже начато.

Бал, конечно, был объявлен оконченным. Лиана быстро, но осторожно уводила императрицу в покои.

Марианна прошла мимо Зейна, направляясь к выходу, и в последний момент, уже в дверях, она обернулась. Их взгляды встретились через весь зал, полный людей.

В её взгляде дрожали шок и робкая надежда. Она смотрела на него так, будто пыталась разглядеть того, кого когда‑то полюбила.

Он выдержал этот взгляд, стоя по стойке смирно. Но внутри всё горело. Горело от осознания, что в критический миг его первым единственным импульсом была не мысль о плане, а страх потерять её. Его урок жестокости обернулся для него самого уроком чего-то совершенно иного.

Она ушла, и зал стал спешно пустеть.

Кай, бледный как полотно, подошёл к нему для доклада, но Зейн едва заметно мотнул головой: не сейчас. Он смотрел на закрытую дверь. В ушах ещё стоял гул, а в памяти — ощущение её тёплого, живого тела, прижатого к нему.

* * *

В его покоях было тихо как в склепе. Парадный мундир, сброшенный на пол, лежал чёрным пятном у кровати. Воздух был холодным и мёртвым — он даже не включил свет. Стоял у окна в одной рубашке.

Внутри него бушевал ураган.

План. Он должен был думать о плане. О том, что инсценировка удалась. Что Маркус сыграл свою роль.

Но он не мог думать о плане.

Всё, что он видел, — её лицо в последний миг перед хлопком. Живое. С тем самым светом, который он годами тушил в себе и тайно любовался им в ней.

А потом — хлопок. И вселенная сжалась до одной точки: ОНА.

Он не помнил, как двигался. Помнил только всепоглощающий ужас. Не мысль «надо спасти для урока». Мысль «НЕТ». Яркая, простая и ясная.

Её тело в его руках. Тёплое, хрупкое. И его дрожь. Адреналин, выжигающий всё — все расчёты.

Он провалился.

Не как генерал. Как человек. Его защитный механизм, его главное оружие против мира и против собственного сердца дало сбой. В самый критический момент он перестал быть инструментом. Он стал просто мужчиной, который любит женщину. И готов ради неё на всё.

«Любой ценой», — прошипело в его памяти голосом императора.

«Какой ценой?» — спросил он себя.

«Ценой её доверия, которое ещё теплилось в её взгляде? Ценой этого хрупкого, живого огня, который я только что чувствовал, прижимая её к себе? Чтобы потушить его своим предательством?»

Он отвернулся от окна. Его отражение в тёмном стекле было искажённым, сломанным.

И тут его пронзило еще одно воспоминание.

* * *

Его отец, Александр д'Винтер, смеялся за ужином, обнимая за плечи его мать, Камилу.

— Ну что, сын, — проговорил он, поворачиваясь к двенадцатилетнему Зейну, — когда-нибудь и ты так будешь смотреть на свою жену. Главное — найди ту, ради которой не страшно перестать быть крепостью. А стать… просто домом.

* * *

Домом. Не крепостью.

Зейн сжал голову руками.

Что он натворил? Он построил не дом. Он выстроил эшафот. Для них обоих.

Его план, такой безупречный, теперь казался ему бредом сумасшедшего. Убедить её, что любовь — слабость? Но в тот миг на балу… эта «слабость» была единственной силой, которая двигала им. Сильнее долга. Сильнее разума. Сильнее страха смерти.

Он не мог этого сделать. Не мог заставить её ненавидеть себя. Не мог стать тем уроком жестокости.

Потому что если его любовь к ней — это урок, то этот урок должен быть другим. Не «умей казнить», а «умей прощать». Не «доверяй только себе», а «доверяй тому, кто с тобой».

Но как? Как остановить эту машину самоуничтожения, которую он уже запустил? Вейн. Показания. Сеть лжи, которую он же и сплёл.

Воздух в комнате стал ледяным. На столе, у климат-капсулы с жасмином, выступил иней.

Он подошёл к столу, взял капсулу в руки. Хрупкий цветок, переживший столько зим. Как она. Как их… чувства, которые еще можно попытаться спасти.

Решение пришло быстро.

Он поставит на кон всё. Честь, жизнь, надежду. Он придет к ней и скажет правду. От первого до последнего слова. Без оправданий. Не надеясь на прощение.

Пусть она возненавидит его за сам план. Это будет справедливо. Это будет выбор. Его последний долг — не ложь, а правда, какой бы ужасной она ни была.

Он медленно выпрямился. Дрожь в руках утихла.

Он вышел в коридор спокойно и твердо. Он шел не на казнь, а на исповедь.

И в голове, как молитва, звучала одна мысль: «Пусть ненавидит. Но пусть знает правду. И пусть… пусть эта правда не убьёт в ней то, что я видел сегодня в её глазах».

* * *

Тяжесть платья была невыносимой. Каждый кристалл на нём словно впивался в кожу напоминанием: о взглядах, о хлопке, о его руках, сжимавших её в стальном кольце. О его глазах.

— Сейчас, — тихо сказала Лиана, расстегнув последнюю застежку. Ткань цвета лунного серебра с шелестом осела на пол. — Дай я сниму диадему и корсет, и ты сможешь отдохнуть.

Марианна стояла перед зеркалом, не в силах пошевелиться. Отражение было бледным, глаза — слишком большими, полными непонимания.

— Нет, — её голос прозвучал хрипло. — Выйди, Лиана. Я… я справлюсь сама.

Это была не просьба императрицы, лишь шёпот потерянной девушки. Лиана замерла. Её острый взгляд скользнул по напряжённым плечам подруги, по её пальцам, судорожно сжимавшимся в кулаки. Она взглянула на приоткрытую дверь, ведущую в коридор. Она знала, что Зейн не останется в своих покоях. Не после такого.

— Как прикажете, — тихо сказала она. Но, вместо того чтобы уйти в соседнюю комнату, она сделала шаг к двери, ведущей в коридор, и распахнула её шире. — Я буду за дверью. На всякий случай.

Она вышла в прохладный полумрак коридора, тихо прикрыв за собой дверь в покои, но не закрыв её на замок. Встала у стены, в тени, откуда ей был виден и подход к покоям, и сама дверь.

Именно поэтому она увидела его первой.

Зейн возник из темноты коридора как призрак. Он шёл, не скрываясь, но его шаги были неслышны. Лиана замерла, слившись с тенью. Он не видел её.

Зейн остановился в двух шагах от двери. Его рука поднялась, чтобы постучать… и замерла в воздухе. Он выглядел таким нерешительным, что у Лианы сжалось сердце.

Именно в этот момент девушка приняла решение. Она чуть шагнула, чтобы каблук её туфли мягко стукнул по каменному полу.

Зейн резко обернулся, его рука инстинктивно метнулась к несуществующему на поясе оружию. Готовность защищать в его глазах сменилась шоком, когда он узнал Лиану.

Они смотрели друг на друга в тишине коридора. Лиана медленно покачала головой. Не «нет, не входи». А «не сейчас. Не так». Потом её взгляд скользнул к двери, и она едва заметно кивнула. Дверь не заперта. Она там. Решай.

Затем она развернулась и ушла. Это был не побег, а скорее «смена караула». Она уходила со своего поста, потому что знала: теперь императрицу будет охранять он. И охранять лучше, чем кто-либо другой.

А Зейн, оставшись один перед дверью, наблюдал, как её тень растворяется в темноте. Глубоко вздохнув, он отбросил последние сомнения и открыл дверь, исчезая в покоях.

А Лиана, уже повернув за угол, остановилась и прислонилась к стене, прикрыв глаза. Всё. Её работа сделана. Теперь их очередь.

* * *

Марианна осталась одна. Тишина оглушала. Крепления диадемы запутались в волосах, Марианна с трудом сняла ее, и та с глухим стуком упала на туалетный столик. Пальцы дрожали, не слушались. Она снова нащупала застёжки корсета — крючки невозможно было расстегнуть одной рукой. Отчаяние, острое и колючее, подступило к горлу. Слёзы выступили на глазах от ярости и беспомощности.

Именно тогда она подняла взгляд.

В зеркале отразилась тёмная высокая фигура, стоявшая в дверях, ведущих из гостиной в спальню.

Зейн.

Он не двигался. Он просто стоял там, будто вырезанный из самой ночи. Его мундир был расстёгнут, волосы в беспорядке. Он смотрел на неё.

Сердце Марианны бешено забилось.

Их взгляды встретились в зеркале, а потом — прямо, через всю комнату. Когда она обернулась.

Зейн молча ожидал ее решения.

Марианна замерла. Вся боль прошлых недель, все подозрения, весь гнев — всё это столкнулось с живой памятью о его тепле, когда он закрывал её собой. С тем, как он сейчас смотрел на неё.

Она не сказала ни слова. Она просто… отпустила застёжку корсета, которую безуспешно пыталась расстегнуть.

Это и был ответ. Безмолвный и ясный.

Зейн тихо вошёл. Он двигался медленно, не сводя с неё глаз.

— Закрой дверь, — попросила она.

Он подчинился. Щелчок замка отрезал их от всего мира. Теперь здесь были только они.

Он остановился в двух шагах от неё.

— Марианна… — его голос сорвался на первом же слоге, хриплый от напряжения. — Я должен… я пришёл сказать…

— Говори, — перебила она, отворачиваясь к зеркалу, снова глядя на его отражение. — Но только правду.

И он начал.

Сначала с трудом, обрывочно. Потом слова полились потоком. Он говорил о страхе, рождённом в день гибели его родителей. О долге, искажённом скорбью и клятвой её отцу. О своём чудовищном, безумном плане — инсценировать предательство, стать её врагом, чтобы она, казнив его, закалилась. О Вейне. О своей готовности умереть, чтобы научить её жестокости.

Он не просил прощения. Он признавал. Свою боль, свои ошибки, свою изувеченную любовь, которую он принял за слабость и решил искоренить ценою собственной жизни.

Он говорил, а она слушала. Не прерывая. Сначала её лицо в зеркале было каменным. Потом на нём появилась боль. Потом — ужас. И, наконец, когда он договорил, опустив голову, — тихая печаль.

Он закончил. В комнате повисла тишина. Он стоял, ожидая удара. Осуждения. Ненависти.

Марианна медленно обернулась. В её глазах не было ни того ни другого. Была усталость. Усталость от всей этой бесконечной лжи.

— Иди сюда, — тихо сказала она.

Он поднял на неё взгляд, не веря.

— Иди ко мне, — повторила она.

Он сделал шаг. Потом ещё. Оказался так близко, что чувствовал исходящее от неё тепло.

— Ты идиот, — прошептала она, и ее голос дрожал от слёз. — Самовлюблённый, несчастный, глупый идиот...

Она сделала паузу, глотая ком в горле, глядя прямо в его зелёные глаза:

— ...и я люблю тебя.

Три слова. Такие простые. Они ударили его сильнее любого обвинения или приговора.

Он замер, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Его мир, который секунду назад рушился в хаосе стыда и боли, вдруг застыл в одной немыслимой, невозможной точке.

Она любит его.

Не герцога. Не главнокомандующего. Не благородного рыцаря. Просто Зейна.

Самовлюблённого, несчастного, глупого идиота, который чуть не погубил их обоих своей болью.

И всё равно — любит.

Он прижал её к себе так крепко, будто хотел вобрать в себя, спрятать от всего мира, стать для неё щитом не изо льда и стали, а из собственного тела, из своего сломленного, но живого сердца. Он уткнулся лицом ей в волосы и выдохнул, как выдыхает лишь человек, наконец-то оказавшийся дома.

— Я не заслужил, — хрипло прошептал он.

— Никто ничего не «заслуживает», — она обняла его за шею, её голос был твёрдым даже сквозь слёзы. — Любовь — это не награда. Это... выбор. Я выбираю тебя. Даже такого идиота. Особенно такого.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на нее, и провёл большим пальцем по её мокрой щеке, смахивая слезу.

— Тогда... позволь мне заслуживать. Каждый день. Не как долг. Как... — он запнулся, ища слово, которого никогда не был в его лексиконе, — как дар.

Марианна тепло улыбнулась.

— Начни с корсета, — прошептала она. — Это будет твой первый подвиг. — В голосе послышался смущённый смешок. Она знала, что он умеет. Все мужчины их круга и его возраста точно умели, даже неженатые.

Зейн засмеялся. Тихим, сдавленным звуком, похожим на треск льда по весне.

Так началось их настоящее. Не в страсти первой ночи, а в тихой, неловкой, исцеляющей близости. В его нежных, уверенных руках, расстёгивающих застёжки. В её глубоком, свободном вдохе, когда корсет спал.

А потом было прикосновение. Кожа к коже. Простое, безмолвное, от которого перехватывало дыхание. Не порыв желания, а подтверждение, выдыхаемое каждой частицей: «Я здесь. Ты здесь. Мы — живы. И мы — вместе».

Он касался её с благоговением, которое годами хранилось за семью печатями льда. Его губы, привыкшие к приказам и сухим словам, теперь учились новому языку — языку тишины, тепла и прощения. Они касались её плеча, ключицы, виска, лаская не тело, а душу, то прекрасное, во что Зейн влюбился в Академии, видя эту упрямую и горящую справедливостью девушку. Ей было четырнадцать, и в те года, что им были отпущены ее обучением, он увидел не дочь благодетеля, а свое счастье... между ним и которым была пропасть долга, боли и льда. Пропасть, которую он придумал сам.

Они упадут в бездну этой ночи. Он это знал. И был готов. Вся его жизнь, все его мечты, все его страхи вели к этому моменту — к этой темноте, где не было рангов, долга и призраков прошлого. Только она и её доверие, которое он чуть не разрушил.

И в этой тишине память, наконец, сняла блок.

Зейн услышал не искажённый обрывок «Любой ценой!», который он двадцать лет хранил в себе как проклятие, а ясный, тихий голос умирающего императора:

— Зейн… Защити её. Будь рядом. Если сможешь… напомни ей, что за стенами дворца есть жизнь… и любовь, которую стоит защищать.

Вот что он сказал. Вот что Зейн — несчастный, травмированный дурак — запретил себе слышать. Он вырвал из фразы только «защити», вложив в это слово весь свой страх, и проигнорировал главное: «будь рядом». «Напомни о жизни». «Любовь».

Император всё знал. Видел их. Понимал. И благословил. Не на страдание, а на счастье.

Эта мысль стала для Зейна освобождением.

Он не просто любил её. Он имел на это право, дарованное человеком, любившим их обоих.

И тогда его прикосновения изменились. В них исчезла последняя тень неуверенности. Он мог просто любить. Здесь и сейчас. Так, как всегда мечтал.

А она, чувствуя эту перемену, обвила его шею руками и прошептала единственное, что имело значение в эту ночь:

— Я здесь. Я твоя.

И для них обоих этого было достаточно.

* * *

Лиана шла по главному коридору, ведущему от покоев императрицы к служебным лестницам.

Из тени ниши у тяжёлой дубовой двери на арсенал отделилась фигура. Это был Кай.

Она чуть устало проговорила, чувствуя, что он весь на нервах:

— Он вошёл. Я ушла.

— Слава всем звёздам, — прошептал он. — А она?

— Ждала. Хоть и не говорила мне об этом. Раз всё тихо — значит, поговорили.

Кай чуть встревоженно проговорил:

— Надо позаботиться, чтобы не пошли слухи. Он, поздно ночью... В ее спальне...

— Предоставь это мне, милый, — она осторожно погладила его щёку. — Сегодня крепость приходит в себя после покушения, военные заняты допросами, ведь так? А слуг я заняла. Утром я найду, как всех отвлечь и не тревожить императрицу и твоего патрона, — она посмотрела на его лицо, юноша был вымотан, как и она. — А сейчас пора отдыхать.

Кай кивнул, но все же решил проговорить план на завтра:

— Значит, так. Завтра твой отец будет здесь. Сейчас он созвал Совет по экстренному каналу. Отчёт об «измене» Зейна теперь не страшен. У него есть показания Вейна. Настоящие.

— Я отключила браслет, — сказала Лиана, бросив взгляд на тёмный экран на запястье, — чтобы не спугнуть звуком, пока была у дверей.

— И правильно, — Кай одобрительно хмыкнул. — Раз командир всё рассказал сам, нет смысла вываливать доказательства сейчас. Совет твой отец заткнёт теми же показаниями. Дела не будет. Будет «внутреннее разбирательство», которое тихо умрёт, — он сделал паузу, и его взгляд стал тяжёлым. — Но это только начало. Консорциум… их люди везде. Даже в Совете. Они затаятся.

— Мы выиграли передышку, — твёрдо сказала Лиана. — И они не знают главного. Что их люди — у нас. У Маркуса живые стрелки с их рациями и планами. Пока они зализывают раны и думают о случайном провале, у нас будет фора. И… — она взяла Кая за руку, — у нас теперь есть штаб. Мы все: Марианна, Зейн, мой отец, твой дядя — мы… мы команда. Впервые.

Он обнял её, прижав подбородок к её макушке.

— Ты права. И не только в этом, — прошептал он ей в волосы, — мы с тобой тоже заслужили отдых. Хотя бы на эту ночь. Мы хорошо потрудились за эти три дня.

Он отстранился, глядя ей в глаза:

— Наша задача — обеспечить, чтобы к их крылу никто не подошёл до полудня. Ни слуги, ни военные, никто. А твой отец… пусть не спешит с рассветом. Ему бы тоже поспать надо.

— Он прибудет к полудню, — уверенно подтвердила Лиана.

— У нас есть несколько мгновений спокойствия, — сказал Кай, Давай потратим их… на нас с тобой.

Лиана взяла его за руку и потянула за собой — в сторону их маленькой общей комнаты в казарменном крыле. Туда, где пахло кожей и сталью и где они двое были просто собой.

Утро в крепости Фрайзель было тихим и хрустально-холодным. Первые лучи солнца лишь скользили по зубчатым стенам, не в силах растопить иней, поблескивавший на камнях. В опустевших после бала коридорах царила непривычная тишина, нарушаемая лишь далекими шагами патруля да скрипом древних балок.

Лиана и Кай несли свою вахту — неофициальную, но не менее строгую. Они стояли в тени массивной колонны в некотором отдалении от дверей в апартаменты императрицы, создавая невидимый периметр. Ни одна живая душа, даже самая доверенная служанка, не должна была приблизиться, пока из-за этих дверей не выйдут двое.

Кай прислонился к холодному камню, и в его глазах, устремленных в пустоту коридора, стояло отражение вчерашнего вечера. Не бала, а того, что было после, — мучительного разговора с дядей.

* * *

— Надеюсь, он женится на ней. Черт побери… Что за нравы пошли, — проворчал тогда Маркус, лицо которого было красноречивее любых слов: на нем читался ужас, неловкость и смутная надежда, что все это кошмарный сон.

Кай сжал кулаки, снова ощущая смесь вины и решимости. Они втянули честного солдата в спектакль, где ставки были выше жизни.

— Не волнуйтесь, Маркус. Женится. И очень быстро, — усмехнулась Лиана. Ее голос, тихий и уверенный, не позволял сомневаться, — Он влюблен в нее лет восемь как минимум. Вчера просто… перестал сопротивляться.

Кай серьезно кивнул. Он видел это сам. Видел, как рухнула ледяная маска командира, обнажив человека, изможденного годами самоистязания. Всегда. Они всегда знали.

* * *

Выйдя из задумчивости, Кай тихо спросил:

— Ты своему-то отцу как объяснишь, что допустила это? Впустила к ней ночью мужчину, да еще того, кого сам Альтаир подозревал в предательстве пару дней назад?

Лиана чуть пожала плечами. В ее спокойствии не было легкомыслия — только четкое, ясное понимание своего долга.

— Я — телохранитель, Кай. И мой высший долг — действовать во благо её величества. Иногда это значит отразить удар кинжала. А иногда — понять, что лучшая защита в данный момент не в том, чтобы стоять на пороге с мечом, а в том, чтобы позволить войти тому, кто принес ей не угрозу, а… правду. Вчера во благо императрицы было позволить ему войти. И оставить их наедине с этой правдой. Отец поймет. Он всегда понимает суть, а не форму.

Она посмотрела на дверь, и в ее взгляде мелькнуло что-то теплое, почти материнское:

— И, кроме долга, это было просто по-человечески правильно.

Кай вздохнул, и часть напряжения покинула его плечи. Он снова посмотрел на дверь, за которой сейчас решалась судьба, возможно, всей Империи. И впервые за долгое время подумал, что эта судьба может быть не только трагичной, но и… светлой.

Он лишь тихо кивнул. Он понимал её.

— Но, может, хоть служанку пустим? — неуверенно пробормотал он, кивая в сторону двери. — Подняться-то ей надо. Одеваться… Завтракать…

Лиана посмотрела на него, и в её глазах вспыхнула та самая смесь нежности и озорства, которую Кай знал и любил. Уголок губ дрогнул в лёгкой игривой улыбке:

— Когда отец прибудет, я постучу и предупрежу их. А до той поры — никого. Успокойся. Если что, он её оденет сам.

Кай поднял брови, представляя себе мрачного главнокомандующего, возящегося со шнуровкой корсета или застёжками платья. Картинка не складывалась.

— А ты уверена? — скептически протянул он. — У него руки привыкли к эфесу меча, а не к кружевам. Вдруг что-то не так застегнет или затянет?

Лиана фыркнула и ткнула его легонько локтем в бок:

— Ой, да перестань. Ты-то умеешь и в платье, и в костюм шпионки меня одеть, а в Зейне вдруг сомневаешься? — её глаза блеснули весёлым вызовом. — Поверь, у человека, который восемь лет тайно влюблён, фантазия развита ого-го, да и... не будь таким наивным: все мужчины нашего круга, которым больше двадцати лет, имеют представление не только о том, как раздеть женщину, но и как одеть ее. Он, наверное, в уме уже тысячу раз проиграл каждую мелочь. Как распустить волосы, как застегнуть пряжку, как поправить воротник…

Она замолчала, и её взгляд стал чуть более серьёзным, но тёплым.

— Тот, кто по-настоящему влюблён, хочет научиться помогать. Чтобы быть не просто гостем в её жизни, а… частью её утра. Особенно если это утро — первое. Он справится. Не как слуга, а как человек, который наконец-то получил право быть рядом.

Кай слушал её, и его скепсис постепенно таял, уступая место пониманию. Да, возможно, она права. Он сам помнил то странное, чудесное чувство, когда впервые помогал Лиане с какой-то капризной застёжкой — это было не о сложности, а о близости. О доверии.

Он вздохнул, смиряясь:

— Ладно. Ты, как всегда, права. Пусть разбираются сами.

Он снова прислонился к стене, но теперь его поза была расслабленной. Пусть у них будет это утро — тихое, неловкое, своё. Что ни ждало бы их всех впереди, прямо сейчас их с Лианой единственной задачей было охранять покой за этой дубовой дверью.

Девушка посмотрела на часы:

— Так, я пойду встречать отца, ты присоединишься к нему, когда я свяжусь с тобой, а я пойду все же разрушать идиллию... хоть и очень не хочу.

* * *

Зейн проснулся первым.

Это было непривычное, почти чуждое ощущение — не резкий переход от сна к бодрствованию, а медленное, томное всплытие из глубин покоя. Тепло. Тяжесть на руке. Спокойное дыхание рядом.

Он не встал. Не ушёл. Не сделал ни одного движения, способного разрушить это хрупкое чудо. Он просто лежал и смотрел.

Смотрел на неё спящую. На ту женщину, что жила в его сердце все эти долгие ледяные годы. Ту, о которой он запрещал себе думать, которую пытался изгнать из мыслей как самую опасную слабость. Но даже сквозь запреты она приходила в редкие минуты забытья — неясным силуэтом во снах, тихим эхом смеха в гулких залах дворца.

А теперь она была здесь. Реальная. Её тёмные, чуть вьющиеся волосы рассыпались по его руке и подушке как шёлковый водопад. Длинные ресницы, такие тёмные на фоне бледной кожи, трепетали в такт дыханию, отбрасывая едва уловимые тени на щёки. Губы, чуть приоткрытые, были непередаваемо мягкими.

Он смотрел и понимал с ясностью, обрушившейся на него вместе с рассветом: что бы ни случилось сегодня — гнев Канцлера, суд, разжалование, — вчерашняя ночь стоила всего. Марианна была его личным, выстраданным искуплением и даром, который он никогда не смел просить.

И он думал совсем не о ласках. Хотя… чёрт возьми, если он скажет, что ему не было безумно, до головокружения хорошо, он солжёт самому Небу. Но это было лишь частью, верхушкой айсберга. Самое главное, самое ценное лежало глубже.

Главным было её «Ты идиот…», её «…и я люблю тебя».

«Насколько же она храбрая, — пронеслось в его сознании с новой, ослепительной силой. — Насколько честная и сильная. Раз смогла сквозь всю боль и гнев, которые, несомненно, рвали её на части, увидеть не мою ложь, а мои истинные чувства. И признаться. Себе и мне. Честно и прямо. Чтобы я не смел уйти. Не посмел сбежать».

Он смотрел на её лицо, такое юное и безмятежное в утренних лучах, и сердце сжималось от нежности и гордости. Она всегда такой была. Ещё когда была той самой девочкой, что не боялась забраться на самое высокое дерево в саду, чтобы увидеть дальше всех. Но понимает ли она это про себя? Видит ли в себе эту несгибаемую сталь?

И тут мысль, тихая и ясная, как первый луч солнца, пронзила остатки ночного мрака в его душе: «И единственный ли путь — показать ей эту силу через жестокость? Через уроки боли и потери?»

Старый план, его чудовищное, самоубийственное наследие, на мгновение попыталось поднять голову. Но теперь рядом было её дыхание. Её слова.

«Нет», — окончательно решил он. Может, через любовь будет в тысячу раз нагляднее? Через поддержку, а не через жертву. Через то, чтобы стоять рядом, а не становиться между ней и миром живой стеной, обречённой на падение.

Он осторожно, чтобы не разбудить, прикоснулся губами к её виску. Клятва, которую не было нужды произносить вслух, застыла в тишине утра.

«Всё, что у меня есть. Всё, что я есть. Тебе. Навсегда. И я научусь показывать тебе твою силу не в отражении моей тени, а в свете нашего общего дня».

Он ещё секунду смотрел на неё, погружённый в свои мысли, как вдруг её лицо изменилось. Морщинка между бровей сгладилась, губы тронула едва уловимая улыбка, неосознанная, рождённая в глубинах сна. Она сонно мурлыкнула, как котёнок, найдя более удобное положение, и её ресницы шевельнулись.

Медленно, неохотно она просыпалась. Серые глаза открылись, затуманенные сном, и взгляд не сразу нашел его лицо. Но затем в глазах вспыхнуло тёплое, спокойное тепло. Никакого шока, никакого сожаления. Только покой.

— Доброе утро… Зейн, — прошептала она, голос был хриплым от сна, но полным такой безоговорочной нежности, что у Зейна перехватило дыхание.

И что-то в нём дрогнуло и расцвело. Старая стена окончательно рухнула, и на её обломках само собой, легко и естественно всплыло слово. То самое, запретное, хранимое почти на дне памяти, куда не добиралось даже его чувство вины.

— Доброе утро… Ри, — ответил он, и его собственный голос прозвучал непривычно тихо и мягко.

Ри. Сокращение от Марианны, которое придумал её отец, когда она была совсем маленькой, и которое подхватили только двое: сам император и он, юный воспитанник, допущенный в семейный круг. Ласковое, домашнее, сокровенное. Они звали её так, пока она не пошла в Академию и не объявила, обращаясь к ним с комичной серьёзностью, что теперь она «совсем взрослая» и такие «детские» имена ей не подобают. Они посмеялись, но подчинились. «Ри» кануло в прошлое, став частью того потерянного рая «до», частью её частной, не императорской жизни.

И вот теперь оно вернулось. Не как память, а как факт. Как знак того, что для него она снова не только императрица. Она — его Ри. Та самая девочка, девушка, женщина, которую он всегда любил.

Она замерла на секунду, широко раскрыв глаза, словно услышав эхо из другого измерения. А потом — рассмеялась. Тихим счастливым смехом, от которого всё её лицо озарилось изнутри. Она прижалась щекой к его ладони:

— Боги… Я уже и забыла, что ты меня так называл. Целую вечность никто не называл…

— Прости, если не стоит… — начал он, но она тут же перебила.

— Стоит. Ещё как стоит, — она посмотрела на него, и в её взгляде была вся вселенная. — Значит, ты помнишь. Помнишь меня, а не только корону. Доброе утро, Зейн. И спасибо. За вчера. За сегодня. За это.

Она потянулась и поцеловала его. Это был не страстный, а глубокий благодарный утренний поцелуй. Поцелуй начала. Настоящего начала, где он снова имел право звать её Ри, а она имела право быть для кого-то просто Ри.

Он обнял её за талию, притягивая ближе к своей груди. Его нос осторожно ткнулся в тёплую кожу её шеи, вдыхая аромат — смесь её духов, запаха постели и чего-то неуловимого, что было просто ею. Он хотел остаться в этом пузыре тишины и тепла навсегда. Но сознание, вышколенное годами стратегии и ожидания удара, уже начинало настойчиво напоминать о реальности.

— Нам нужно вставать… — прошептал он, и его губы коснулись её плеча скорее с сожалением, чем со страстью. — Сегодня будет сумасшедший день. Мы и так украли у него больше, чем могли.

— У него? — сонно переспросила она, ещё не до конца проснувшись.

— У этого дня. У судьбы, — пояснил он, уже поднимая голову и прислушиваясь к тишине за дверью. Она была слишком… спокойной. — Уже скоро полдень.

Именно это и было странно. Его внутренние часы, отточенные на службе, били тревогу. За окном светило высокое бледное зимнее солнце. Они проспали половину дня.

— Тревоги нет, — продолжил он вслух, анализируя факты с холодной ясностью командира. — Сюда не ворвались гвардейцы. Меня не арестовали. Маркус не штурмовал дверь с отрядом…

Он помолчал, задумавшись, а затем его голос стал чуть напряжённым:

— Странно. Очень странно. Это не похоже на Альтаира. Если бы он получил показания Вейна и летел сюда с обвинениями, нас бы уже разбудили, и я был бы в наручниках.

Он оторвался от неё и сел на кровати, проводя рукой по лицу. Мозг лихорадочно работал, перебирая варианты. Тишина могла быть хуже крика. Это могло означать, что Альтаир действует на уровне, который Зейн ещё не просчитал. Или что ситуация изменилась так кардинально, что все его вчерашние страхи и планы уже не имеют значения.

Он взглянул на Марианну, которая теперь смотрела на него с понимающей серьёзностью, всю сонливость с неё как ветром сдуло. В её глазах он прочитал ту же мысль: бездействие канцлера — это не подарок. Это новая, неизвестная фигура на шахматной доске.

— Значит, он уже здесь, — тихо сказала она. — И у него есть план. Который он нам ещё не сообщил.

Зейн кивнул. Ощущение безмятежности окончательно испарилось, сменившись знакомой острой собранностью. Но теперь в ней не было отчаяния. Была решимость. Они украли эти несколько часов покоя. Теперь предстояло заплатить за них, встретив новый день — и Альтаира — лицом к лицу.

— Значит, одеваемся, — сказал он, уже вставая с кровати, — и выходим узнать, в какую именно игру нас пригласили сыграть.

Он быстро оделся — простые темные штаны и рубашка, без привычного мундира, что делало его одновременно более уязвимым и более родным. Пока он застегивал манжеты, он заметил, что она не двинулась с места. Марианна сидела на постели, закутанная в простыню до подбородка, и смотрела на свою разбросанную по стулу одежду с видом глубокого, почти комического замешательства.

— Милая, что? — мягко спросил он.

Мысль пронзила его с такой ясностью, что он чуть не рассмеялся. Она смущена. Не из-за вчерашней ночи — с этим, кажется, они разобрались. А из-за этого. Из-за прозаичного утра после, где нужно встать, одеться и встретить суровую реальность, но всё тело и разум ещё плывут в тихом, счастливом тумане. Да и она не привыкла одеваться совсем без помощи. Даже в Академии рядом была Лиана.

Он подошел к кровати, сел рядом и мягко взял её за подбородок, заставив встретиться взглядом:

— Послушай меня, — сказал он тихо, но твердо. — Вставай. И надень бельё.

Он увидел, как по её щекам разливается румянец, и не смог сдержать улыбку. Она была невероятно прекрасной в этой утренней неловкости.

— Это тебе по силам, — ободрил он, отпуская её. — А с корсетом и платьем я помогу. Если, конечно, покажешь, какое выберешь из шкафа.

Он кивнул в сторону гардеробной, куда накануне служанки аккуратно разложили её вещи. В его предложении не было ни тени снисхождения или смущения — только практическая поддержка и желание быть рядом. Он предлагал разделить не только страсть, но и эти простые, интимные ритуалы быта. Быть не просто любовником, но и помощником. Партнёром.

Марианна посмотрела на него, и смущение в её глазах постепенно сменилось теплой, благодарной улыбкой. Она кивнула, сбросила простыню и, чуть склонив голову, быстро направилась к стулу с бельём. Доверие. Это было абсолютное доверие.

Зейн отвернулся, давая ей момент приватности, и начал искать свои сапоги, но уголком глаза видел, как она ловко справляется. И в его груди расцвело что-то тёплое и спокойное. Да, день будет сумасшедшим, но прямо сейчас они прошли ещё один крошечный и важный рубеж. Они стали понимать, что вместе можно жить. И помогать друг другу в самых простых вещах, а не только в заговорах и битвах.

— Вот то… кремовое, — сказала она, указывая на элегантное платье оттенка слоновой кости, висевшее в шкафу. Оно было строгим, но не лишённым изящества, идеально подходящим для встречи с канцлером — не слишком официальное, но и не небрежное.

— Согласен, милая. В самый раз, — кивнул Зейн, подходя к шкафу и снимая платье. Он разложил его на кровати, а затем вернулся к ней, уже держа в руках корсет. — Так, иди ко мне. Вдохни… и терпи. Это не деталь туалета, это орудие пытки, издевательство над человеком, честное слово.

Его голос звучал мягко, с лёгкой, почти застенчивой улыбкой, но движения были уверенными и точными. Он помог ей надеть корсет, его пальцы, привыкшие к сложным застёжкам защитных костюмов и униформы, легко справлялись с крючками и шнуровкой. Он чувствовал, как она задерживает дыхание, стараясь не дёргаться, и действовал как можно быстрее и аккуратнее.

— Не слишком туго? — спросил он, завязывая последний узел.

— В самый раз, — выдохнула она, пробуя сделать глубокий вдох. — Спасибо. Не думала, что у тебя такой… хороший навык.

Он фыркнул, помогая ей надеть нижние юбки:

— Я служу в армии, Ри. Там учат обращаться со всем, что имеет шнуровку, пряжки и прочее.

Темы его опыта в обращении с женщинами и их туалетом они оба не касались. Вчера началась новая жизнь, а всё старое осталось в прошлом.

Он подал ей платье, и они вместе, уже как слаженный дуэт, справились и с ним. Он застёгивал невидимые застёжки у неё на спине, его дыхание касалось её кожи, и в этих простых действиях было больше близости и доверия, чем во многих словах и романтических жестах.

Когда они закончили, она повернулась к нему, уже полностью собранная, императрица с головы до ног. Прическу она сделала сама, простую, но элегантную. Но в её глазах, когда она смотрела на него, всё ещё жила его Ри.

— Ну что? — спросила она, чуть улыбаясь. — Готов выйти на сцену?

Зейн взял её руку, поднёс к губам и посмотрел прямо в глаза:

— Рядом с тобой — готов на что угодно.

Тихий, но чёткий стук в дверь прозвучал как выстрел в тишине, заставив их обоих на мгновение застыть. Затем дверь приоткрылась без ожидания ответа — верный знак, что на том конце знают больше, чем положено.

Лиана вошла. Её взгляд, быстрый и аналитический, скользнул по Марианне, уже одетой и собранной, по Зейну, стоящему рядом в простой гражданской одежде, по аккуратно заправленной кровати. В её карих глазах мелькнуло что-то вроде одобрения, смешанного с лёгкой усталостью. Она не смутилась, даже если бы застала их в более интимной обстановке — её долг был выше условностей, а их отношения давно перешли грань, где подобное могло бы вызвать неловкость.

— Отец прибыл, ваше величество, — отрапортовала она, склоняя голову в почтительном поклоне. Потом её взгляд перешёл на Зейна, и в уголках её губ дрогнул едва уловимый след улыбки. — Герцог.

Марианна кивнула, принимая информацию с царственным спокойствием, но Зейн почувствовал, как её ладонь, лежавшая на его руке, чуть напряглась.

— И? — спросил он, его голос был низким и ровным, но в нём ощущалась невысказанная тревога.

Лиана выдержала паузу, наслаждаясь моментом — не злорадства, а того облегчения, когда худшие кошмары не сбываются:

— Всё хорошо, — наконец сказала она, и её слова прозвучали как благословение. — Обвинений в предательстве не будет. И даже разжалование, судя по всему, не грозит.

Зейн не выказал эмоций, но Марианна позволила себе выдохнуть — тихо, почти неслышно.

— Хотя, — продолжала Лиана, и её взгляд стал чуть острее, — генерал… весьма красноречиво намекнул, что это не нашего ума дело.

Она на мгновение встретилась взглядом с Зейном, и в её глазах вспыхнуло знакомое ему выражение — то самое, с которым она стояла перед ним в его кабинете во дворце, отчаянно пытаясь втолковать ему, что его план — безумие. Сейчас в нём не было укора. Было дружеское, почти родственное подтрунивание и то самое огромное облегчение, что её слова тогда, наконец, возымели эффект.

Зейн усмехнулся — коротко, сухо, беззвучно. Он кивнул, признавая свой же провал как лучший из возможных исходов.

— Канцлер в прекрасном настроении, — закончила Лиана, возвращаясь к деловому тону. — И ждёт вас обоих к завтраку. В малой столовой. Кай уже там, выполняет роль… буфера и наблюдателя.

Она отступила к двери, давая им пройти:

— Я бы не заставляла его ждать дольше. Когда отец «в прекрасном настроении», это обычно значит, что он придумал нечто гениальное, сложное и чрезвычайно рискованное. И уже распределил всем роли.

Марианна обменялась с Зейном быстрым взглядом. Игра начиналась. И теперь им предстояло выяснить, по каким правилам в неё придётся играть.

Лиана, отметив их поведение, внутренне улыбнулась. Все было не зря. Даже перетерпеть вспышку недовольства отца.

Посадочная площадка крепости Фрайзель, сорок минут назад.

Утренний ветер на плацу был колючим и пронизывающим. Лиана, закутанная в плотный плащ, стояла неподвижно, наблюдая, как трап касается камня. Первым сошёл её отец.

Альтаир Корвен был безупречен, как всегда: тёмное дорожное пальто, строгое лицо, в котором усталость боролась с привычной железной собранностью. Увидев дочь, он лишь слегка замедлил шаг, но выражение его глаз не смягчилось.

— Доброе утро, отец, — приветствовала его Лиана, сделав маленький почтительный книксен.

— Дочь, — отозвался он, и в его голосе звучала лёгкая, но явная нота неодобрения. — Совсем не стоило встречать меня лично. Твой пост — в покоях императрицы. Особенно в такое… нестабильное время.

Несмотря на тон, он приблизился и поцеловал её в щёку. Его губы были холодны от утреннего воздуха.

— Мой пост там, где в данный момент находится наибольшая угроза или наибольшая необходимость, — тихо, но чётко парировала она. — И сейчас, поверь, моё место — здесь.

Не дав ему возразить, она мягко, но настойчиво взяла его под локоть и повела прочь от корабля, к тихому углу плаца, подальше от любопытных ушей экипажа и крепостной прислуги. Её шаги были быстрыми и решительными.

— Я не то чтобы очень нужна её величеству в эту минуту, отец, — начала она, понизив голос до шёпота, едва слышного под вой ветра. — Она находится под защитой. Под защитой человека, который… столь же надёжен, как и я. Пожалуй, даже надёжнее, учитывая обстоятельства.

Альтаир, шагая рядом, вскинул бровь. Его аналитический ум уже вспоминал короткий список возможных кандидатов. Маркус? Нет, тот командует крепостью. Кай? Слишком молод и подчинён Зейну… Мысль замерла, наткнувшись на логическое противоречие.

— И кто же этот образец надёжности? — спросил он, и в его голосе уже зазвучала сталь.

Лиана сделала глубокий вдох, собираясь с духом. Секунда промедления — и он всё поймёт сам. Лучше выложить всё сразу:

— Герцог д’Винтер,— выпалила она почти скороговоркой, глядя ему прямо в глаза.

Альтаир остановился и медленно повернулся к дочери. Его лицо стало непроницаемой маской, но в глазах бушевала буря. Когда он заговорил, его голос был тихим, смертельно опасным и неестественно ровным. У него хватило выдержки не закричать.

— Ты хочешь сказать… — он сделал паузу, будто проверяя, выдержит ли язык произнести такую чушь. — Что Зейн д’Винтер, главный подозреваемый в государственной измене, человек, чей арестный ордер был почти решенным делом до вчерашнего вечера… сейчас находится в спальне императрицы?

Его последние слова повисли в морозном воздухе, обжигая, как кислота. Лиана не отступила ни на шаг. Она видела не гнев, а шок, за которым клубился хаос переосмысления всей ситуации. И в этом хаосе была их возможность.

— Он там, отец. И ордер больше не понадобится. Потому что, если бы он хотел ей навредить, у него было для этого восемь лет и тысяча возможностей. А вчера… вчера он спас её. По-настоящему. И теперь они спасают друг друга. Нам нужно поговорить с ними. С ними обоими.

Она смотрела на него, вложив в свой взгляд всю свою убеждённость, всю ту правду, которую они с Каем выстрадали. Альтаир молчал несколько секунд, которые показались вечностью. Потом он медленно, очень медленно закрыл глаза и провёл рукой по лицу. Когда он открыл их снова, буря улеглась. На смену ей пришла холодная, кристальная ясность стратега, который только что получил самый неожиданный и самый ценный козырь в игре.

— Веди меня внутрь, — сказал он просто. — И по дороге расскажи всё. Начиная с того, как этот… визит… стал возможен.

— Ну, во-первых, — парировала Лиана, не отставая от его стремительного шага, — ордера в кармане у тебя уже нет. Ты сам прислал вчера шифровку, что Зейн оправдан в глазах Совета. И сделал это ты. Так что он — герой, спасший жизнь императрицы, а не предатель.

Альтаир лишь хмыкнул, не замедляя хода, но его плечи потеряли долю своего каменного напряжения.

— А во-вторых… — Лиана понизила голос, хотя в пустом каменном коридоре их никто не мог услышать. — Отец, ну я никогда не поверю, что то, о чём я догадалась спустя первые девять месяцев учёбы принцессы в Академии, ты не знал раньше меня. Они же влюблены друг в друга. Это видно, стоит только захотеть это увидеть.

На этот раз Альтаир остановился. Он повернулся к дочери, и в его глазах, обычно непроницаемых, мелькнула странная смесь усталой нежности и старой, затаённой боли.

— Да, знал, — признался он тихо, и его голос внезапно стал человеческим, уставшим. Голосом отца, а не канцлера. — Я всё прекрасно знал. И Эдвард тоже. Он… можно сказать, благословил Зейна на ухаживания перед самой своей смертью. Передал ему заботу о ней не только как солдату, но и… будущему мужу. Только этот благородный кретин в пелене горя и ярости после гибели своих родителей, похоже, не то понял. Всё перевернул у себя в голове, — продолжал Альтаир уже тише. — Решил, что его долг стать жертвой, а не опорой.

Лиана слушала, затаив дыхание. Куски мозаики вставали на свои места. Вот откуда эта саморазрушительная преданность. Вот откуда этот чудовищный план. Благословение, которое он принял как приговор.

— Но вот так… сразу в покои… — Альтаир снова заговорил строго, но уже без прежней ярости, скорее с отцовской озабоченностью. — Ты же прекрасно понимаешь, чем они там… занимаются.

Лиана встретила его взгляд с предельной прямотой:

— А это такая уж проблема, если он точно женится на ней?

Альтаир замер, изучая её лицо. Изучая ту непоколебимую уверенность в собранных сведениях, которую он в ней воспитал.

— А женится ли? — спросил он наконец, и в этом вопросе звучал не вызов, а сомнение человека, который слишком часто видел, как самые лучшие намерения рушатся под грузом долга.

Лиана рассмеялась. Коротко, звонко, с облегчением, которое, наконец, вырвалось наружу:

— Ой, отец, я тебя умоляю, — сказала она, качая головой. — После всего, через что они прошли? После того как он готов был умереть от её руки, лишь бы она «научилась быть жестокой»? Он не сбежит. Он сейчас, наверное, уже мысленно выбирает обручальное кольцо и просчитывает оптимальную дату свадьбы с точки зрения логистики и обороны, если, конечно, уже понял, что смертный приговор отменяется. Вопрос не в том, женится ли он. Вопрос в том, как нам всем превратить эту свадьбу из личного счастья в политический триумф и смертельную ловушку для «Консорциума». И для этого, — она сделала шаг вперёд, к двери в жилой корпус, — тебе нужно поговорить с ними. Не как канцлер с подозреваемым. А как друг семьи… с будущим зятем. Вести к алтарю ее всё равно придется тебе. Больше некому.

Альтаир закончил слушать сжатый, но исчерпывающий отчёт дочери. В его глазах, которые несколько минут назад пылали гневом, теперь горел холодный, расчётливый огонь. Хаос переосмысления улёгся, оставив после себя кристально чистую карту игрового поля с новыми, чрезвычайно мощными фигурами.

Он окинул взглядом мрачный каменный коридор, будто видя сквозь стены и интриги будущее.

— Так, — отчеканил он, возвращаясь к деловому тону, но теперь в нём звучала энергия, а не ярость. — Где тут у вас кормят? Вели накрыть второй завтрак в малой столовой. Я голоден, да и предстоящий разговор требует сил.

В его взгляде мелькнуло что-то вроде старой, уставшей усмешки:

— И сделай одолжение… буди их, если ещё не встали. Нежные и, — он сделал небольшую, почти незаметную паузу, отбрасывая последние следы сарказма, — ладно уж, без иронии… крепкие чувства императрицы и её доблестного спасителя — это не проблема. Это инструмент. И если правильно разыграть карты, они помогут нам спасти не только себя, но и всю Империю от гниения изнутри.

Лиана, видя эту трансформацию, — от шокированного отца к непоколебимому канцлеру, — почувствовала, как камень окончательно падает с души. Она ответила лёгким почтительным поклоном, в котором читалось глубокое понимание:

— Сейчас же, отец. Малая столовая. Через двадцать минут. Кай тебя проводит, он уже идёт, — произнесла она, нажав несколько раз на сенсорный экран.

Альтаир кивнул. Буря миновала. Начиналась игра. И у него на руках, против всех ожиданий, оказался самый сильный козырь.

* * *

Когда Марианна, Зейн и Лиана вошли в малую столовую, воздух в ней, казалось, сгустился до состояния желе. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие узкие окна, освещал накрытый стол и две фигуры за ним.

Кай, сидевший слева от Альтаира, при их появлении тихонько выдохнул — звук был едва слышным, но в нём читалось облегчение. Он вскочил, отставив стул, и склонил голову в безупречном поклоне, но его взгляд выдавал внутреннюю тревогу. Он ждал, что сейчас его будущий тесть обрушится на них с ледяной яростью или язвительными комментариями, которые разобьют хрупкий мир утра в щепки.

— Ваше величество. Генерал, — произнёс Кай чётко, отчеканивая каждое слово, будто докладывая на параде.

Альтаир не торопился. Он отложил в сторону планшет, на котором что-то просматривал, и медленно поднялся. Его движение было не резким, а весомым, полным достоинства. Он склонил голову прежде всего перед Марианной:

— Моя императрица, — произнес он, и его голос прозвучал ровно, почти тепло.

Затем его взгляд — острый, аналитический — скользнул на Зейна, который стоял чуть позади и сбоку, сохраняя позицию телохранителя, но всё в его позе говорило: «Я здесь с ней, а не при ней».

Альтаир задержал на нём взгляд на секунду дольше, и в уголках его глаз обозначились лучики морщин. Он усмехнулся. Это была не саркастичная, не злая усмешка. Скорее усталая, почти отеческая, полная странного понимания.

— Сначала завтрак, — объявил он, разрывая напряжённую тишину и жестом приглашая их к столу. — Потом поговорим. На пустой желудок гениальные, а главное — выполнимые планы не строятся.

Он сел, демонстративно накладывая себе на тарелку кусок запечённой рыбы с серебряного блюда:

— Что касается текущего положения… Для успокоения нервов всех присутствующих, — его взгляд скользнул по Каю, — генерал д’Винтер остаётся в своей должности главнокомандующего. Более того, его положение, как выяснилось, даже укрепилось. Всё остальное... минут тридцать точно потерпит. Садитесь. Ешьте. Выглядите оба так, будто провели ночь, сражаясь с демонами, а не… отдыхая.

В последней фразе прозвучала едва уловимая сухая насмешка, но без яда. Это было приглашение. Приглашение в его игру, где он уже видел их союзниками.

Марианна, встретившись взглядом с Зейном, увидела в его глазах ту же настороженную готовность. Она кивнула и первой подошла к столу. Война нервов была окончена.

Марианна всё же смутилась от последней фразы Альтаира, и лёгкий румянец выступил на её щеках. Лиана, стоя за её стулом, тихо хихикнула в кулак, когда Зейн с привычной, почти автоматической галантностью помог императрице сесть. Кай, видя этот жест, поспешил встать позади стула своего генерала. В этой формальности было что-то успокаивающее, знакомое. Так было… привычнее.

Альтаир, наблюдая за этой немой пантомимой — смущённой правительницей, галантным герцогом, верными адъютантом и фрейлиной, — отхлебнул кофе. Горечь напитка смешалась со странной сладостью в памяти. Перед его внутренним взором всплыла сцена, отстоящая отсюда на двадцать два года и на бездну потерь.

* * *

Комната была залита мягким золотистым светом. Воздух пах радостью, безмятежным счастьем и немного детской присыпкой. У огромного окна стояли трое мужчин.

Александр д’Винтер, тогда ещё просто генерал, а не трагический символ, осторожно, как хрустальную вазу, качал на руках свёрток в кружевном одеяле.

— Ах, какая очаровательная принцесса у нас родилась, Эдвард, — бормотал он, и его обычно суровое лицо расплывалось в счастливой улыбке.

— Просто чудо.

Император Эдвард, стоявший рядом, смотрел на дочь глазами, в которых светилась вся вселенная. Он кивнул, слишком переполненный чувствами для слов.

Третий мужчина, молодой ещё канцлер Альтаир, прислонился к косяку, наблюдая за сценой с улыбкой.

— Вскружите вы головы многим мужчинам, ваше высочество, — пророчески и весело изрёк тем временем Александр. — Даже мой Зейн, думаю, не устоит. Придётся тебе, Эдвард, значит, отбивать атаки будущего зятя с его десяти лет.

Эдвард фыркнул, отрывая взгляд от дочери.

— У них десять лет разницы, ты сдурел, Ал? — добродушно осведомился он, но в его глазах уже играла та же шальная мысль. — Он для неё в няньки годится.

— А что? — Александр поднял голову, и в его голубых глазах вспыхнул азарт. — Нагуляется мой мальчик, повоюет, начнёт искать девушку для серьёзных отношений… а тут она. Подрастёт. Расцветёт. Лучшая, самая особенная девушка в Империи. Идеальная партия для моего наследника.

— Идеальная головная боль для нас всех! — Альтаир весело расхохотался, и смех его звонко отозвался в солнечной комнате.

— Представляю, как он будет бегать вокруг, пытаясь и ухаживать, и защищать, и делать вид, что ничего не происходит! Бедный парень. Он же сломается от такой ответственности.

— Справится, — тихо, но твёрдо сказал Эдвард, снова глядя на дочь. В его голосе внезапно прозвучала не родительская нежность, а тяжесть короны. — Если что, я ему сам долг объясню. И право. Мальчик хороший. Из правильной стали. Будет ей опорой. Если полюбят друг друга.

Три друга, три столпа Империи, замолчали, глядя на спящую принцессу, чью судьбу они только что в шутку, не всерьёз начали плести. Никто из них не мог предположить, сколько боли, предательства и крови встанет между этим солнечным утром и той спальней в крепости Фрайзель, где их дети, наконец, найдут друг друга.

* * *

Альтаир медленно поставил чашку на блюдце. Звон фарфора был негромким, но он разбил тишину его воспоминаний. Он посмотрел на Зейна, который осторожно подлил Марианне воды с лимоном, и на Марианну, которая благодарно кивнула. В усталых глазах Альтаира на мгновение отразилось эхо того старого смеха, смешанное с бездонной горечью утрат.

«Он справился, Эдвард. Через боль, через ад, через самоуничтожение почти… но справился. И теперь нам, старикам, осталось только помочь им достроить то, что мы для них когда-то придумали в тот солнечный день».

Он откашлялся, привлекая всеобщее внимание. Лицо снова стало непроницаемой маской канцлера:

— Так, — сказал он деловым тоном, отодвигая тарелку. — Теперь, когда все более-менее успокоились и подкрепились, давайте поговорим о будущем. У меня есть предложение, которое вам, думаю, понравится. А нашим врагам — категорически нет.

— Нашим врагам? — тихо переспросила Марианна, откладывая нож. Её голос был спокоен, но в нём уже зазвучала сталь.

Зейн лишь молча наклонил голову, его взгляд стал острым, как лезвие. Он ждал.

Альтаир откинулся на спинку стула, и его лицо, до этого момента сохранявшее отстранённую учтивость, стало жёстким, как гранит:

— Зейн, — начал он, и его слова падали как удары молота, — пуская на бал убийц, которых, слава Богам, люди Маркуса…

Зейн инстинктивно повернул голову к Каю, как будто ища подтверждение в глазах адъютанта.

— …прекрати так смотреть на адъютанта! — резко оборвал его Альтаир, и в его голосе впервые за утро прозвучала неподдельная ледяная ярость. — Они тебя спасли! Они вас всех спасли от твоего же идиотского плана самоуничтожения! Изволь смотреть на меня и слушать то, до чего ты, видимо, так и не додумался за все эти годы в одиночку!

Все замерли. Даже Лиана перестала дышать. Зейн медленно, будто против воли, вернул взгляд к канцлеру. Его лицо было непроницаемой маской, но бледность выдавала шок.

— Ну так вот, — продолжил Альтаир, снова овладевая собой, но каждое его слово было отточено, как клинок. — Эти люди, которых мы поймали, — не кучка недовольных наёмников. Они часть огромной… даже не знаю, как назвать. Опухоли? Паутины? Они называют себя «Консорциумом». Это не мятеж. Это объединение кланов — знати, военных, чиновников высшего эшелона, — которые давно считают, что они и есть настоящая Империя. А трон — лишь декорация. В их руках — реальная власть, деньги, ресурсы, информационные потоки. И именно они стоят за смертью матери Марианны. И моей жены.

Марианна резко вдохнула, её пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. Лиана стояла как изваяние, лицо её стало каменным, только губы плотно сжались. Она знала это, но слышать это произнесенным вслух, как приговор…

Альтаир перевёл тяжёлый, испепеляющий взгляд на герцога:

— И твоих родителей, Зейн.

Воздух будто вырвали из комнаты. Генерал не дрогнул, не ахнул. Он просто… посерел. Весь цвет ушёл с его лица, оставив лишь мертвенный оттенок. Его глаза, широко открытые, уставились в пустоту, будто видели не столовую, а вспышку пламени двадцатилетней давности, в которой сгорели Александр и Камилла д’Винтер.

Альтаир выдержал паузу, дав этому ужасу проникнуть в самое нутро. А потом обрушил последний, самый страшный удар. Его голос стал тише, но от этого каждое слово врезалось в память как клеймо:

— И императора Эдварда.

— Что?! — это был не вопрос. Это был вырвавшийся из самой души хриплый крик. Его издали они оба одновременно — Марианна и Зейн. Она вскочила, опрокинув стул. Он отпрянул, как от удара током, его рука инстинктивно потянулась к несуществующему на гражданской одежде эфесу меча. В их глазах читалось одно и то же: абсолютное, всепоглощающее неверие, за которым уже нарастала чудовищная, чёрная ярость.

Отец. Её отец. Его император, командир, второй отец. Не несчастный случай. Не сердечный приступ от тоски по погибшей жене. Убийство. Политическое убийство.

— Спокойно, — голос Альтаира прозвучал негромко, но с такой властной, ледяной ясностью, что перекрыл нарастающую панику. — Тихо. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Сядьте.

Но они не двигались. Марианна стояла, дрожа, её дыхание было частым и поверхностным. Зейн замер в полуприседе, готовый либо броситься в бой, либо схватиться за стену, чтобы не рухнуть. В его глазах бушевала буря: ярость, вина за то, что не понял, не защитил, и леденящее осознание масштаба лжи, в которой он жил двадцать лет.

— Зейн, — приказал Альтаир уже не как собеседник, а как командир, отдающий приказ на поле боя, — усади её. Пока не упала. И учись видеть признаки скорого обморока. Мужу полезно.

Эти слова, такие простые и бытовые, развеяли туман в голове Зейна. Мужу. Долг. Забота. Сейчас. Он резко выпрямился, обхватил Марианну за плечи — она была холодной и тряслась — мягко, усадил её на стул, который подхватил и поставил на место Кай. Движения Зейна были механическими, но в них был инстинкт защитника.

— Лиана, не стой столбом, — Альтаир не повышал голос, но каждое слово било точно в цель. — Воды налей. Прохладной.

Лиана вздрогнула, словно очнувшись от гипноза, и кивнула. Её руки чуть дрожали, когда она наливала воду в хрустальный бокал. Она подала его Марианне, и их пальцы встретились — у обеих были холодные, как лёд.

Альтаир ждал, пока Марианна сделает несколько мелких, жадных глотков, а Зейн, стоя за её стулом, положит руку ей на плечо, будто пытаясь передать ей свою силу.

— Ваше величество, я понимаю. Шок, — заговорил Альтаир, и в его голосе впервые зазвучало нечто отдалённо напоминающее сочувствие. Не тёплое, а скорее усталое, разделяемое. — И мне очень жаль. Прошу прощения. Я не успел понять, что болезнь императора была искусственной. Я подозревал… но доказательств не было, а время работало против нас. Прошлого не вернуть. Изменить мы можем только будущее. И сейчас у нас есть шанс. Первый за двадцать лет.

Он посмотрел на них — на бледную, но уже собравшуюся Марианну, на Зейна, в глазах которого ярость начала кристаллизоваться в холодную, смертоносную решимость:

— И этот шанс — вы. Ваш союз. Ваша свадьба. И ваш гнев, который мы направим в нужное русло.

— Свадьба? Но мы пока не… — начала Марианна, её голос всё ещё был слабым от потрясения, но в нём уже зазвучал протест против такого стремительного поворота.

— Это я, с вашего позволения, понял, ваше величество, — Альтаир ответил мягко, но не допуская возражений. — И это — часть плана. Более того, это его основа. Вы сегодня же улетаете с Зейном. В его родовой замок, на «Жасминовый Утёс». Это приватно, это далеко от столичных ушей, это его территория, которую он знает как свои пять пальцев.

Он кивнул в сторону Лианы:

— Мы с моей дочерью, как истинные Корвены, за время ваших сборов сделаем своё дело. Мы распустим по всей крепости, а затем и по безопасным каналам в столицу одну-единственную красивую и правдивую историю. О том, как герцог д’Винтер тайно любил свою императрицу чуть ли не с её пяти лет. Как годами хранил верность и дистанцию. И как вчера, в порыве эмоций после её спасения, не выдержал и открыл ей своё сердце.

Альтаир позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку:

— Вы едете в его замок для отдыха. Официально — как знак монаршей милости и принятия его… преданности. А неофициально — всем будет ясно, для чего. Романтика, примирение, уединение. Идеальный фон.

Его взгляд скользнул на Кая и Лиану:

— Так, вы двое — помощники — с ними. Для убедительности и для безопасности. Побудьте там… три недели, — продолжил он, снова обращаясь к Зейну и Марианне. — Дайте мне время. Я соберу людей, информацию, перепроверю каждое имя из показаний Вейна тех наёмников. Мы должны знать каждого крысёныша в этой норе. Зейн, — он посмотрел на генерала, — ты, разумеется, тоже отберёшь своих самых преданных людей. Тебе не нужно быть в столице, чтобы разослать приказы. Уверен, твои шифровальщики справятся и из замка.

Он сделал паузу, давая указаниям улечься в сознании. А потом произнёс следующее, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала не только стратегическая хватка, но и некое подобие отеческой мольбы, обращённой к Зейну:

— И, ради всего святого, за эти три недели удосужься сделать ей предложение! Потому что нам, чёрт побери, нужна не интрижка и не помолвка «когда-нибудь». Нам нужна свадьба. Громкая, пышная, легитимная свадьба императрицы и её герцога. Это будет не просто праздник. Это будет объявление войны «Консорциуму» на уничтожение. И идеальная приманка, на которую они обязаны клюнуть, потому что терпеть такого укрепления трона они не смогут и попадут в нашу ловушку.

Он замолчал, и в тишине повисла вся тяжесть его замысла. Марианна смотрела на Зейна. Зейн смотрел на Альтаира, и в его глазах горело понимание, принятие и та самая решимость, которую канцлер в нём и хотел увидеть. Не саморазрушительная жертвенность, а яростная, созидательная воля к борьбе. Вместе.

Зейн кивнул, его ум уже сканировал списки личного состава:

— Я возьму с собой, кроме Кая, трёх проверенных связистов. Капитан Верн, лейтенанты Шоу и Рен. Они смогут организовать всё необходимое в «Жасминовом Утёсе», не задавая вопросов. Им достаточно знать, что это спецоперация.

Кай довольно кивнул про себя, услышав имена. Это был элитный, личный круг людей, которых Зейн вытащил из самых адских передряг. Тот факт, что командир не злился на него за неповиновение, а спокойно включал в план, был лучшим знаком доверия. «Хорош бы был генерал, спусти он вовсе подчинённому такое нарушение приказа», — подумал Кай с горьковатой благодарностью. Они с Лианой сделали всё правильно.

— Я уже… э-э… распустила пару слухов, отец, — чуть смущённо призналась Лиана. — Пока вы все были заняты на балу и после… Я подумала, это всех отвлечёт от лишних вопросов. Правда, так далеко, как ты, я не загадывала. Пойду потороплю служанок со сборами, а то они опять будут копаться как клуши.

Она уже сделала шаг к двери, когда её остановил голос Марианны. Тихий, но абсолютно ясный, наполненный новой, обретённой силой:

— Стой, Лиана. Не запускай их сразу.

Все обернулись к императрице. Она поднялась со своего места, и в её осанке не было и тени слабости или смущения. Была царственная уверенность. Её взгляд встретился со взглядом Зейна, и в нём читалось твёрдое решение.

— Кое-кто опрометчиво вчера в порыве отчаяния отдал свой меч, — сказала она. — Но меч главнокомандующего — это не просто оружие. Это символ долга, доверия и власти, которую я на него возложила.

Она перевела взгляд на Лиану:

— Принеси его, пожалуйста. Его место — на поясе его хозяина. Особенно сейчас, когда нам предстоит сражаться.

Это был не просто жест. Это был акт огромной силы. Она, императрица, публично исправляла его акт самоуничижения. Она возвращала ему не только оружие, но и его честь, его положение, его право быть её мечом и щитом — по её собственной воле. И делала это не как влюблённая девушка, а как правительница, подтверждающая полномочия своего самого могущественного подданного и будущего супруга.

Лиана, понимая всю важность момента, склонила голову в глубоком, почтительном поклоне:

— Сейчас же, ваше величество, — произнесла она и бесшумно вышла.

Зейн стоял, не в силах шевельнуться. Ком в горле мешал дышать. Вчера он отдал меч, отрекаясь от всего. Сегодня она возвращала его, утверждая всё: его прошлую службу, его настоящее место рядом с ней, их общее будущее. Это было прощение, доверие и приказ в одном жесте. И это исходило от неё.

Марианна не сводила с него глаз, и в её взгляде помимо монаршей воли теплилась та самая нежность, что он видел утром:« Я доверяю тебе. Я выбираю тебя. Теперь и навсегда».

Альтаир, наблюдавший за этой сценой с невозмутимым лицом, внутренне одобрительно кивнул. Умница. Берёт власть в свои руки, делает его своим не через слабость, а через силу. Идеальный ход.

Тишина в комнате была наполнена не напряжением, а значимостью предстоящего. Начиналась новая эра. И первым её символом должен был стать клинок, возвращающийся тому, кому предстояло эту эру защищать.

Лиана бесшумно вошла в столовую, неся меч в обеих руках плашмя, на уровне груди, как носят реликвии или знамёна. Её лицо было непроницаемо, но в позе читалась предельная сосредоточенность. Если ей и встречались по пути слуги или офицеры, они вмиг растворялись в боковых проходах, потупив взоры. Крепость уже начинала жить своей жизнью; слухи, что отец с дочерью собирались запускать, начинали рождаться сами собой, подпитываемые в том числе и таким красноречивым зрелищем.

Она подошла к Марианне и, склонив голову, передала ей меч в ножнах. Тот самый, с эфесом, украшенным серебряным жасмином — символом дома д’Винтеров.

Марианна приняла его. Клинок, казалось, обрёл невесомость в её руках, но все в комнате чувствовали его истинную тяжесть — тяжесть власти, доверия и судьбы. Она повернулась к Зейну, который стоял, замерши, весь его мир сузился до этого лезвия в её руках.

Она протянула меч ему. Не вкладывая в ножны, а предлагая взять рукоять — принять полномочия обратно, взять ответственность.

— Он ваш по праву, генерал, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли сомнения, только ясная, холодная сталь приказа и тёплое, личное доверие. — Служите Империи.

Эти слова прозвучали не как напутствие подчинённому. Они прозвучали как клятва, которую они давали друг другу. Ты — мой меч. Я — твоя императрица. Вместе мы — Империя.

Зейн медленно, почти благоговейно поднял руки. Его пальцы обхватили знакомую, идеально ложащуюся в ладонь рукоять. Прикосновение к холодному металлу было как удар тока — оно вернуло ему связь с реальностью, с долгом, с силой. Но на этот раз эта сила была не его личным крестом или орудием самоуничтожения. Это была сила, данная ею.

Он принял меч, и в этот момент что-то щёлкнуло внутри него. Треснувшая за время исповеди и ночи маска «генерала-ледяной стены» окончательно спала. Ей на смену пришло нечто новое — не менее твёрдое, но живое. Он был больше не одиноким стражем в тени. Он был признанным защитником в свете дня.

Затем одним плавным, отточенным движением он закрепил ножны на поясе. Ритуал был завершён. Долг возвращён. Союз скреплён.

Альтаир, наблюдавший за этим, отхлебнул кофе, скрывая одобрительную улыбку. Всё шло по плану. Даже лучше.

— Так-с, — голос Альтаира, сухой и деловой, разрезал торжественную тишину, последовавшую за возвращением меча. — Теперь, простите, но… мальчики налево, девочки направо. У нас масса дел, а прилететь в замок герцога вам нужно до темноты. Навигация в тех скалах в сумерках — не лучшая идея, даже для пилотов д’Винтера.

Его слова подействовали как щелчок выключателя. Возвышенная атмосфера моментально сменилась энергичной деловитостью. Он встал, отодвинув стул:

— Зейн, Кай — со мной. Составим списки, обсудим логистику переброски ваших людей и техники, отработаем каналы связи. Марианна, Лиана, к вам через полчаса придут мои агентессы со списком потенциально лояльных СМИ, которым можно будет слить первые утечки о романтическом побеге. Встречаемся на посадочной площадке через два часа. Всё, что не уложится в багаж, останется здесь. Скорость и незаметность сейчас важнее комфорта. Вопросы?

— Я, конечно, извиняюсь, Papà, — парировала Лиана, закатывая глаза с таким видом, будто он только что предложил выбросить государственную казну в утиль. — Но то, что привезено с императрицей, впихнётся куда надо, даже если придётся немного потрясти корабль. Ничего мы тут не оставим. Особенно те вещи, которые, — она бросила выразительный взгляд на Кая и Зейна, — некоторые мужчины вечно склонны обесценивать, называя «женским оружием». А между прочим, это оружие зачастую решает больше, чем ваши мечи и рации.

Она обернулась к Марианне, и в её глазах вспыхнул знакомый боевой огонёк:

— Идёмте, ваше величество. Мы ещё раньше этих стратегов управимся. Пока они будут чертить схемы, мы уже упакуем всё необходимое для осады, светского раута и личного счастья. Тоже мне, «не уложится в багаж»…

Альтаир, услышав «Papà», которое дочь использовала только в моменты особого сочетания нежности и несогласия, лишь фыркнул. Уголок его губ дрогнул в почти улыбке. Он махнул рукой, сдаваясь:

— Ладно, ладно, командуй своим тылом, генерал Корвен. Только чтобы в шестнадцать ноль-ноль вы обе были на плацу. И без ста тонн балласта в виде двадцатой пары туфель.

— Отец, у императрицы их всего двенадцать пар, и каждая — стратегический актив, — парировала Лиана уже из коридора, увлекая за собой Марианну.

— Ага, особенно та, на десятисантиметровой шпильке, — пробурчал себе под нос Кай, но тут же смолк: у Лианы был отменный слух, и она точно вечером ему это припомнит.

* * *

Ровно в 16:00, когда низкое зимнее солнце уже отбрасывало длинные синие тени от башен крепости, обе девушки были на посадочной площадке.

Марианна в тёплом, но элегантном дорожном плаще оттенка тёмного вина казалась собранной и спокойной. Рядом, у трапа небольшого, но стремительного на вид личного крейсера д’Винтеров «Серебряный Ветерок», суетилась кучка служанок. Они передавали последние, тщательно упакованные чемоданы экипажу, но их лица были озабочены, а перешёптывания — недовольными. До Лианы долетели обрывки: «…нас вместе с канцлером в столицу отправляют…», «…а кто при ней там будет, на том диком севере?..», «…одна фрейлина, да и та…».

Лиана зыркнула на них ледяным взглядом, в котором ясно читалось: «Кому-то жизнь, видно, надоела, раз языки чешут без спросу?» Шёпот мгновенно стих, служанки потупились, занявшись исключительно багажом.

«Наивные», — подумала Лиана, наблюдая, как Зейн, уже в полной полевой форме, но без парадных регалий, коротко что-то говорит Каю, указывая на какие-то датчики на корпусе корабля.

«Мне-то уж в её покоях на «Утёсе» и дела-то особого не будет. Он и ванну, я уверена, приготовит, и оденет, и разденет, и причешет, если понадобится. С большей аккуратностью, чем любая из нас. Нет, я там буду больше на подхвате… Или, скорее, на страже. Чтобы их никто не потревожил».

В её мыслях не было ни капли ревности или досады. Была лёгкая тёплая усмешка. Она видела, как Марианна, поймав взгляд Зейна, отвечает ему едва заметным кивком. Между ними уже протянулись невидимые нити понимания, тихой связи, которая делала присутствие третьих лиц излишним в личных моментах. И в этом Лиана видела не проблему, а огромное преимущество. Императрица, наконец, обретала не просто защитника, а родную душу.

— Всё готово к отбытию, ваше величество, — доложил Кай, подходя и отдавая честь. — Корабль проверен. Экипаж — только проверенные люди герцога. Полёт займёт около четырёх часов.

Марианна кивнула и сделала шаг к трапу. Лиана последовала за ней, одним последним взглядом окинув плац, отца, который стоял в стороне, наблюдая, и крепость Фрайзель. Здесь кончился один акт драмы. Другой начинался там, среди северных скал и жасминов, выросших против всех законов природы. И она была готова.

* * *

Они прибыли на закате.

«Серебряный Ветерок» плавно прошёл между острыми, как зубы дракона, скалами, огибающими «Жасминовый Утёс», и мягко приземлился на вырубленной в скале площадке. Заходящее солнце заливало алым и золотым светом громаду замка, вросшего в утёс. Высокие узкие окна отражали последний багровый свет, делая их похожими на зажжённые факелы.

Трап опустился с тихим шипением, и первым, что встретило их, был не ледяной ветер — его сдерживали мощные энергощиты периметра, — а густой, пьянящий аромат. Тот самый, знакомый Зейну с детства и поражавший Марианну в рассказах: аромат живого зимнего жасмина, смешанный с запахом морской соли и древнего камня.

На вымощенном плиткой крыльце, обрамлённом каменными вазонами с теми самыми кустами, уже ждала небольшая, но безупречно выстроенная группа слуг. Пожилой мажордом с лицом, похожим на высохшее яблоко, и пронзительными голубыми глазами; несколько женщин в строгих тёмных платьях; пара молодых лакеев, застывших, как статуи.

Они были рады хозяину. Это читалось не в улыбках — они были сдержанны, почтительны, — а в мельчайших деталях: в том, как загорелись глаза мажордома, в едва заметном расслаблении плеч у старшей горничной, в идеальной, вымуштрованной тишине, которая была полнее любых оваций. Для них герцог д’Винтер был не только господином. Он был последним отпрыском рода, мальчиком, которого многие ещё помнили бегающим по этим галереям, и наконец-то вернувшимся домой хозяином — не на несколько дней, а, судя по всему, надолго, и не одного.

Но они были внутренне взволнованы. Причина была в той, что стояла рядом с Зейном: молодая женщина в дорожном плаще, с осанкой, не оставляющей сомнений в её статусе даже без видимых регалий. Императрица. Под одной крышей с их хозяином. Слухи, конечно, ходили, но видеть воочию — это совсем иное дело. В их собранности чувствовалась лёгкая напряжённость: история вершилась на их глазах, и любая их ошибка могла стать очень серьезной проблемой.

Внешне же они были совершенно безупречны. Когда Зейн ступил на плитку, мажордом сделал один чёткий шаг вперёд и склонился в низком почтительном поклоне, остальные — как по команде — повторили движение за ним.

— Добро пожаловать домой, ваша светлость, — произнёс старик голосом скрипучим, как снасти старых кораблей, но тёплым. — Добро пожаловать в «Жасминовый Утёс», ваше императорское величество. Дом и слуги — в вашем распоряжении.

Зейн кивнул, и в его обычно суровом взгляде, скользнувшем по знакомым лицам и стенам, промелькнуло что-то неуловимо мягкое. Дом:

— Спасибо, Генри. Поднимайте багаж. И приготовьте покои в восточном крыле для её величества. Соединённые с моими.

Ни один мускул не дрогнул на лице старого слуги:

— Так точно, ваша светлость. Всё уже готово.

Это означало, что они не просто ждали. Они предвидели. И были готовы принять новую реальность. Марианна, чувствуя под ногами твёрдую плитку площадки и вдыхая воздух, пахнущий иначе, чем где бы то ни было в Империи, поняла: здесь начинается не просто укрытие. Здесь начинается новая глава. И первая страница её писалась под внимательными, преданными взглядами людей, для которых дом д’Винтеров был не просто работой, а делом всей жизни.

— А также приготовьте покои для нашего сопровождения, — продолжил Зейн. — Для леди Корвен и лорда Корделла. Тоже смежные. В том же крыле.

Это небольшое добавление вызвало едва заметную, но значимую реакцию. Мажордом Генри, чей взгляд на секунду скользнул по Каю и Лиане, стоявшим чуть поодаль, кивнул с чуть большим, почти одобрительным пониманием. Леди Корвен и лорд Корделл. Смежные. Это были не просто телохранитель и адъютант. Это была пара. И хозяин, давая такое распоряжение публично, перед всеми слугами, чётко обозначал их статус: не просто слуги или охрана, а почетные гости, чей союз уважаем и важен.

— Безусловно, ваша светлость, — ответил Генри, и в его скрипучем голосе послышалась тёплая нота. — Покои для леди Корвен и лорда Корделла уже подготовлены. С видом на внутренний сад.

«Они и это предвидели», — с удивлением и уважением подумала Лиана, ловя взгляд Кая. Старый замок и его слуги, казалось, дышали в унисон с хозяином, предугадывая не только его нужды, но и тонкости отношений в его свите. В этом чувствовалась та многовековая мудрость дома, которая не записана ни в каких уставах.

— Идеально, Генри, благодарю, — сказал Зейн, и в его голосе прозвучало искреннее удовлетворение. — Тогда, если всё готово…— Он обернулся к Марианне, и в его жесте — руке, указывающей на массивные дубовые двери, была вся галантность хозяина, принимающего дорогую гостью. — Позвольте пригласить вас внутрь, ваше величество. «Жасминовый Утёс» к вашим услугам.

Он не сказал «домой». Он не смел, не зная, захочет ли она считать это место домом. Но в каждом его слове, в каждом взгляде слуг, в самом воздухе, напоённом ароматом цветов, которые не должны были здесь цвести, звучало немое приглашение.

«Останьтесь. Будьте нашей госпожой. Будьте его счастьем».

Марианна приняла его руку, и они переступили порог. За ними последовали Лиана и Кай и люди Зейна, а верные слуги дома д’Винтеров бесшумно закрыли тяжёлые двери, отсекая суровый внешний мир. Снаружи сгущались зимние сумерки, а внутри замка, в его древних стенах начиналась новая жизнь — тревожная, полная опасностей, но впервые за долгие годы — теплая и общая.

Дни в «Жасминовом Утёсе» текли неспешно, по своему, замкнутому ритму, резко контрастирующему с бурлящей жизнью столицы. Связисты Зейна день и ночь слали и принимали шифровки, их пост в одной из башен стал нервным узлом готовящейся операции. Лиана с орлиной зоркостью следила за информационными потоками, фильтруя, какие именно слухи о «божественном романе века» и его «трогательной предыстории» утекают в лояльные СМИ, а какие нужно гасить в зародыше.

А Зейн и Марианна в редкие, выкроенные у судьбы часы, не занятые работой и планированием, просто… наслаждались. Наслаждались тишиной, нарушаемой лишь ветром с моря и щебетом птиц в зимнем саду. Наслаждались совместными трапезами в маленькой столовой с камином. Наслаждались возможностью говорить ни о чём и обо всём сразу, не боясь ушей за стенами.

Одним из таких моментов стала их прогулка в большую оранжерею — сердце замка. Под высокими стеклянными сводами, среди буйства зелени и цветов царила вечная весна. И именно здесь, у одного особенно пышного, усыпанного белыми звёздочками куста, Марианна остановилась как вкопанная. Она вдруг обернулась к Зейну, её глаза широко раскрылись от изумлённого узнавания.

— Ох… Зейн, — прошептала она, касаясь рукой бархатистого лепестка. — Так именно отсюда… тот жасмин, что ты подарил мне в Академии?

— Да, — ответил он тихо, глядя, как её пальцы бережно касаются цветка. — Отсюда. Я тогда… попросил садовника пересадить в горшок самый стойкий и сильный бутон перед отъездом. Потом Кай оставил его у твоей двери.

— Ты никогда не признавался, что это был ты, — сказала она, и в её голосе звучала не обида, а тихое сожаление. — Хотя мы с Лианой и так всё поняли.

— Я не мог, — проговорил он, отводя взгляд. — Ты была принцессой на выданье. Я — просто офицер, пусть и друг детства. К тому же твой учитель. Это было бы… некорректно. И могло навлечь на тебя лишние пересуды.

Марианна покачала головой, и на её губах играла улыбка, в которой была и грусть по упущенным годам, и радость от того, что эта ниточка тянулась сквозь время, связывая их.

В один из вечеров, когда за окнами «Жасминового Утёса» выл пронизывающий ветер, они сидели в малой библиотеке. Огонь в огромном камине лизал поленья, отбрасывая тёплые танцующие тени на шкафы, полные книг.

Между Зейном и Ри на низком столике из тёмного дерева стояла шахматная доска с фигурами из чёрного обсидиана и белого мрамора.

Партия была долгой и изматывающей, типичной для них обоих — каждая атака встречала глухую оборону, каждая жертва была взвешена. Но к исходу второго часа Марианна, сделав элегантный ход своей ладьёй, поставила его короля в позицию, из которой не было выхода. Не матом, но безвозвратной стратегической победой.

Зейн несколько секунд смотрел на доску, его лицо было непроницаемым в свете пламени. Потом он медленно, почти нежно взял своего чёрного короля и положил фигурку на бок на поле.

— Партия за вами, моя императрица, — сказал он тихо, и его голос был низким, бархатным, сливаясь с потрескиванием огня. — Вы не оставили мне шансов.

Он поднял на неё взгляд. В его зеленых глазах мерцали отблески пламени, делая их бездонными и горящими. Фразу можно было понять двояко… очень двояко. Как признание поражения в шахматах. И как гораздо более глубокое, личное признание. Он, выстроивший вокруг себя неприступную крепость, подпустил её так близко, что она разгадала все его защиты, обошла все ловушки и взяла в плен самое сокровенное — его сердце. И он сдался. Добровольно. Безоговорочно.

Марианна улыбнулась, и в её улыбке не было триумфа. Была мягкая, понимающая нежность. Она протянула руку через стол и взяла опрокинутого короля, поставив его уже на своей половине доски — и как трофей, и как почётного пленника.

— У меня был хороший учитель, — сказала она, глядя не на фигуру, а прямо в его глаза. — Он говорил: «Всегда помни, на что способны люди. И на хорошее, и на самое чёрное, низкое и жестокое. Знание этого убережёт тебя от глупых ошибок. Но…» — она сделала паузу, и её голос стал ещё тише, но от этого только весомее, — «…но всегда верь тем, кто твой. Даже когда они сами в себя не верят. Потому что эта вера — единственное, что отличает правителя от тирана, а союз — от сделки».

Она говорила об отце. Об уроках, которые он давал ей в те короткие, счастливые годы. И она говорила о нём. О том, как она, зная о его способности на чудовищный план самоуничтожения (то самое «чёрное»), всё равно поверила в него. В того человека, что дарил ей жасмин, в того мужчину, который смотрел на неё с обожанием на балу, в того героя, который готов был умереть за неё.

Зейн слушал, не отрывая взгляда. Камин трещал. Ветер выл за стенами, напоминая о внешнем мире, полном угроз. Но здесь, в этом круге света и тепла, была только она, её слова и тихое падение последних внутренних укреплений в его душе. Она не просто выиграла партию. Она приняла его капитуляцию и тут же вернула ему достоинство.

— Ваш учитель был мудрым человеком, — наконец произнёс он, — а его ученица… научилась главному. И теперь мне есть у кого учиться.

Он смотрел на огонь ещё несколько долгих секунд, будто черпая в его неустойчивой живой силе решимость. Потом медленно повернулся к ней. Его лицо в свете пламени было серьёзным, почти суровым, но в глазах горела такая бездна чувств, что у девушки перехватило дыхание.

— Марианна… — начал он, и его голос был тихим, но невероятно твёрдым, будто каждое слово было выковано из стали его души. — Ты… ты знаешь, что я люблю тебя. Больше жизни. Больше, чем то, что считал всю жизнь для себя важным и ценным. Долг, честь — всё это оказалось пеплом. Ты — единственное, что осталось живым.

Он сделал паузу, глотая ком в горле:

— Я… я далеко не подарок, я знаю. У меня за плечами груз ошибок, призраков и такой тьмы, что… Со мной будет сложно. Возможно, очень сложно. Я не всегда буду понимать, как быть… просто человеком. Мне придётся учиться заново.

Он посмотрел ей в глаза, не позволяя себе отвести взгляд, принимая весь её возможный страх, сомнения, боль:

— Но я обещаю. Я буду твоей опорой. Твоей поддержкой. Твоей защитой. Но никогда — никогда — и ни в чём не буду решать за тебя. Ты — императрица. Твоя воля, твой разум — закон. Я буду тем мечом, который ты направишь, и тем щитом, что прикроет твой тыл. Но рука на эфесе и выбор цели — всегда твои.

Он снова замолчал, и, казалось, он взвешивает каждое следующее слово на незримых весах совести:

— Я обещаю, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты была счастлива. Чтобы Империя процветала. Чтобы нашим детям… — он чуть запнулся на этом слове, впервые озвучив его вслух, и оно прозвучало как священная клятва. — Чтобы нашим детям достался мир, а не вечная война в тени.

Он опустился перед ней на одно колено. Не как подданный перед повелительницей, а как равный перед равной, как рыцарь перед своей госпожой, как мужчина перед женщиной, которую выбрал навсегда:

— Я не знаю, кем я буду по статусу. Генерал-консорт звучит… странно. А может, и нормально. Неважно. Титулы — пыль. Я обещаю вот что: я буду рядом с тобой. Для тебя. Но не вместо тебя.

Он взял её руки в свои. Его ладони были тёплыми и чуть шершавыми от старых мозолей — ладонями воина, который теперь предлагал ей не войну, а мир. Свой мир:

— Я люблю тебя, Ри. Всё, что моё — твоё. Мой дом, мой род, моя преданность, моя жизнь… Всё.

Он поднял на неё взгляд, и в нём не было ни тени сомнения, только чистая, оголённая правда:

— Ты… выйдешь за меня?

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с треском поленьев и гулом ветра за стенами. И в нём было не просто предложение руки и сердца. В нём было предложение всего его перерождённого «я». Его прошлого, настоящего и будущего. Его силы и его уязвимости. Это было предложение союза в самом высоком смысле этого слова.

Марианна замерла.

Её мир сузился до его лица, освещённого огнём, до его рук, держащих её ладони, до тишины, в которой гулко стучало её собственное сердце. В его словах не было ни намёка на старую жертвенность, на желание замолить вину. Было чистое, оголённое предложение всего себя. Равного — равной. И в этом была такая сила и такая правда, что все её сомнения, все страхи перед будущим рассыпались в прах.

Она медленно поднялась со своего кресла. Её движение было плавным, полным достоинства, которое она унаследовала от матери и отточила под тяжестью короны. Она не торопилась, давая себе и ему прочувствовать вес момента.

Затем она опустилась перед ним. Не на колени — императрица не могла преклонить колено ни перед кем, кроме Богов и предков. Но она опустилась на уровень его глаз, так что их лица оказались совсем рядом. Она положила свои руки поверх его, замкнув круг.

И тихо, но с ясной чёткостью произнесла:

— Всё, что моё — твоё, Зейн д’Винтер. Я стану твоей женой.

Она на мгновение замолчала, и в её глазах, которые он так любил, вспыхнули слёзы — не слабости, а безмерной, переполняющей душу радости и облегчения. И последние слова она прошептала уже не как правительница, а просто как женщина, свою любовь:

— Я люблю тебя.

И этого было достаточно. Больше не нужно было никаких слов. Никаких колец, никаких публичных объявлений в эту секунду. Их договор был заключён здесь, между ними, скреплён взаимным дарением всего, что они имели, и всего, кем они были.

Зейн не смог сдержать сбившегося, прерывистого вдоха. Он прижал её ладони к груди, закрыв глаза, будто принимая благословение. Потом поднял голову, и в его взгляде сияла такая абсолютная, ослепительная преданность и счастье, что, казалось, он мог осветить ими всю комнату ярче камина.

Он потянулся к ней, и их лбы встретились. Они оставались так, стоя на коленях друг перед другом на толстом ковре, в круге золотого света, пока за стенами бушевала зима. Тихо. Без поцелуя, без объятий. Просто касание. Как благодарность. Как начало.

Где-то в глубине замка, может быть, прислушиваясь к необычной тишине из библиотеки, старый мажордом Генри тихо улыбнулся про себя. А в столице, в своём кабинете, получая очередную шифровку, Альтаир Корвен, прочитав короткое сообщение от дочери («Он спросил. Она ответила. Свадьба будет».), откинулся на спинку кресла, снял очки и несколько мгновений просто смотрел в потолок, позволяя редкому чувству глубокого, почти отцовского удовлетворения согреть его усталое сердце.

Игра была в самом разгаре. Враг не дремлет. Но в эту ночь в сердце «Жасминового Утёса» была одержана первая и самая важная победа — победа любви над одиночеством, доверия над страхом, будущего над грузом прошлого.

Где-то в глубоком космосе, на борту корабля-призрака «Элегия». Комната Тайруса.

Комната была лишена украшений. На стене в изголовье — единственное изображение: голограмма давно погибшей императрицы Катерины, улыбающейся на какой-то официальной церемонии. Перед ней в кресле из холодного полимерного сплава сидел человек, известный в теневых досье как «Призрак». Тайрус.

Его пальцы, покрытые тонкими шрамами от старых ожогов, бесшумно барабанили по подлокотнику. На проекционном экране перед ним плыли кадры: всколыхнувшие всю Империю новости о «романтическом побеге» императрицы в родовой замок герцога д’Винтера, подогретые искусными утечками. Сияющее, уверенное лицо Марианны. Рядом — Зейн, в чьей осанке Тайрус с ненавистью узнавал ту же выправку, тот же холодный блеск в глазах, что и у покойного Д'Винтера. Сын Александра. Преемник. Теперь — жених.

— Наглость… — его голос был тихим, сиплым, будто давно не использовался для обычной речи. — Или гениальность?

На соседнем экране бежали строки анализа Альтаира Корвена: укрепление лояльных войск вокруг столицы и дворца, повышенная активность шпионской сети канцлера, тихое исчезновение мелких агентов «Консорциума».

— Это ловушка, — констатировал Тайрус, не обращаясь ни к кому конкретно. В комнате, кроме него, никого не было. — Очевидная, как удар молота. Они хотят, чтобы мы пришли. Чтобы показали себя на их поле, в день их триумфа.

Он медленно поднялся и подошёл к голограмме Катерины. Её свет падал на его изборожденное шрамами и годами лицо, в котором глаза сохранили былое пронзительное, хищное качество.

— Они играют в семью, в любовь, в преемственность… — он провёл рукой по контуру голограммы, и изображение дрогнуло. — Они оскверняют твою память, Кати́. Твоя дочь заключает союз с порождением той самой системы, что поглотила тебя. Она не ищет правды. Она строит крепость на костях.

В его глазах вспыхнул холодный, беспощадный огонь. Не ярости, а неумолимой решимости.

— Хорошо, — прошептал он. — Пусть будет ловушка. Мы придём. Но мы принесём не кинжал в толпе… Мы принесём такой огонь, который испепелит и жасмин, и розу, и самые камни их древней цитадели. Пусть их союз станет погребальным костром для всего старого порядка.

Он повернулся от голограммы и набрал код на консоли. На экране возникла детальная схема столицы и императорского дворца с пометками о системах обороны, старых вентиляционных шахтах и тому подобном.

— Если они хотят спектакль… — голос Тайруса стал твёрдым, командирским, каким он был больше двадцати лет назад, — мы дадим им трагедию. Акт последний. Готовьте флот теней. И разбудите Спящих в секторах Дельта и Омега. Настал час стереть д’Винтеров и их ложную надежду с лица истории. Пусть их свадьба станет днём поминовения.

Тайрус выключил экран, и комната погрузилась в полумрак, освещаемая лишь призрачным светом голограммы Катерины. Он остался стоять перед ней, спина прямая, как у солдата на параде. Не мститель в изгнании, а генерал, готовящий решающее сражение, цена которого — всё.

Таймер до кульминации был запущен с обеих сторон. Все фигуры, светлые и тёмные, были расставлены.

Игра, где ставкой была не просто власть, а сама душа Империи, началась.

На корабле царила тишина. Все старались ухватиться за эти последние минуты покоя перед возвращением в столицу. Пилоты вели плавно и почти бесшумно; скорость не ощущалась, лишь едва уловимый гул двигателей напоминал, что до столицы меньше часа.

Марианна сидела в кресле у иллюминатора, но смотрела не на проносящиеся звёзды, а куда-то внутрь себя. Дворец ждал её. Тот самый, где два года назад она в последний раз видела отца живым, где приняла корону, где потом училась править, и выживать в гигантских безмолвных залах и одиночестве.

Зейн, сидевший рядом, отложил книгу о тактике. Он не читал уже давно, лишь делал вид, давая ей пространство. Он ждал. Его план, рождённый отчаянием два года назад, когда он увидел её на троне — юную, одинокую, с глазами, полными боли от только что пережитой утраты, — был забыт, как страшный сон. Теперь он был здесь, чтобы слушать. Чтобы быть опорой, а не жертвой.

— Ты думаешь, отец знал?.. — спросила она наконец. — Знал, что его… убьют?

Последнее слово вырвалось с трудом. Для неё император Эдвард умер от внезапной болезни. Правда, жестокая и грязная, обрушилась на неё лавиной, и осознать ее всё ещё было непросто. Слово «убийство» по отношению к отцу всё ещё звучало дико.

Зейн мягко погладил её пальцы.

— Он не говорил со мной прямо об этом, — тихо начал Зейн, его голос был тёплым и спокойным. — Да и формального усиления личной охраны я не заметил. Возможно, он не хотел сеять панику или показывать слабость. Но… теперь, когда ты спросила, многое встаёт на свои места.

Он на секунду замолчал, собирая воедино разрозненные кусочки прошлого, которые два года казались лишь проявлением отеческой заботы:

— В последние месяцы он стал чаще спрашивать о тебе. Не как император о наследнице, а как отец. «Как она справляется с давлением в Совете?», «Что ты думаешь о её решениях в моменты тренировки военных манёвров?», «Достаточно ли у неё… стойкости?»

Голос Зейна дрогнул:

— Он словно… составлял для себя картину. Удостоверялся, что ты готова. Не просто к трону. А к тому, чтобы остаться одной. Мне кажется, он чувствовал угрозу и готовил тебя.

— Остаться одной... — прошептала девушка, и её взгляд невольно метнулся назад, вглубь салона. Туда, где Лиана что-то весело и оживлённо говорила Каю, то ли подтрунивая, то ли шутливо отчитывая. Картинка была такой живой, такой нормальной: ссора-примирение, партнёрство, где двое могли быть слабыми и сильными попеременно. У неё такого не было. Все два года её одиночество было почти абсолютным. Титул «Алой Розы» обжигал, а не грел.

Зейн увидел этот взгляд. Увидел и понял, тихо прокашлялся, привлекая ее внимание.

— Если бы я слушал его внимательнее... — его голос был настолько тих, что казался лишь вибрацией воздуха между ними. — Эти два года могли бы быть другими. Совсем.

В его словах не было оправдания. Только сожаление человека, который слишком поздно понял.

Марианна повернулась к нему. Она видела, как он всё ещё носит в себе ту боль, которая заставила его поверить, что единственный выход — самопожертвование:

— Боль — плохой советчик, Зейн, но в её сети очень легко попасть.

Она мягко взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя:

— Твоя боль была реальна, и она застлала тебе глаза. И да, это была твоя вина — не за боль, а за то, что позволил ей вести себя к пропасти. Но ты осознал и признал это, вот что по-настоящему важно.

Она провела большим пальцем по его щеке:

— Теперь важно идти дальше. Со мной, я буду твоим светом, когда твоё зрение снова затуманится. А ты — моим. Так, чтобы это никогда не повторилось.

Зейн замер на мгновение, как будто ощущая вес её слов. Затем он бережно взял её руку в свою, прижал к губам и поцеловал ладонь:

— Клянусь, любимая.

Тишину в их части салона потревожил лёгкий, почтительный кашель. Лиана стояла в нескольких шагах от них:

— Простите, ваше величество, что прерываю. Герцог. Напоминаю о придворном протоколе на время официальных мероприятий до свадьбы.

Она слегка склонила голову, обращаясь теперь в большей степени к Зейну:

— Ваша светлость, как официальный жених императрицы на публичных выходах вы обязаны следовать на два шага позади её левого плеча. Это соответствует положению и… обеспечивает необходимое пространство, — Лиана сделала небольшую, едва уловимую паузу, прежде чем добавить уже тише, но с оттенком практичности, который был понятен им всем. — С точки зрения безопасности это расстояние также представляется оптимальным. Оно позволяет… вовремя оказать поддержку, если того потребуют обстоятельства.

Марианна чуть слышно вздохнула — не от раздражения, а от принятия неизбежной игры, в которую им теперь предстояло играть на каждом шагу. Зейн же лишь спокойно кивнул:

— Спасибо, Лиана. Правила будут соблюдены.

В его глазах мелькнула легкая тень благодарности.

— Мы с Каем, естественно, будем следовать за вами, — продолжила Лиана. — В идеале на площадке после прилёта задерживаться не следует, но… — Она слегка скривила губы, изображая лёгкое сожаление о неудобствах. — Придётся. Будут СМИ по протоколу, им нужен кадр с возвращающейся императрицей. И двору показаться необходимо, чтобы слухи о вашей помолвке получили первое официальное подтверждение. Минут на двадцать. Не больше.

Марианна ощутила, как стальные тиски реальности смыкаются вокруг неё снова. Ловушка. То, что в «Жасминовом утёсе» казалось смелым планом победы, здесь, на подлёте к столице, обретало знакомый горький привкус двух прошедших лет. Чужие взгляды. Чужие ожидания. Жизнь под прицелом, который, как выяснилось, был отнюдь не метафорическим. Её плечи непроизвольно сжались под невидимой тяжестью обязанностей.

Зейн почувствовал перемену в ней, но ничего не мог сказать, не мог при всех обнять её. Они были уже не в его родовым замке, где могли позволить себе забыть об условностях.

И тогда Лиана, будто случайно поправляя складку на своём платье, проговорила совершенно обычным деловитым тоном, словно обсуждала расписание смены караула:

— Разумеется, ночами я буду пропускать герцога к её величеству в покои. А то мало ли… «Консорциум» решит напасть ночью. И не со стороны дверей, а, скажем, через балкон. И сильный мужчина рядом — куда надёжнее. С точки зрения безопасности, разумеется.

Уголки губ Марианны дрогнули, а затем её лицо озарила улыбка. Зейн же слегка склонил голову в сторону Лианы — жест был полон искреннего уважения и благодарности.

К ним уверенным шагом подошёл Кай. Его осанка была безупречна, как у адъютанта, но взгляд, который он на мгновение бросил на Лиану, светился неподдельной гордостью — за находчивость. И за то, что любимая всегда была на стороне императрицы.

Он сделал лёгкий почтительный поклон в сторону Марианны и Зейна, прежде чем заговорить тихо, но чётко:

— После торжественной встречи на площадке и краткого появления перед двором нам необходимо будет встретиться с канцлером Альтаиром. Для обсуждения дальнейших планов. И… желательно в месте потише.

Последнюю фразу он произнёс с лёгким ударением. «Потише» означало не просто «без лишних ушей», а за пределами обычных протокольных залов, где стены, возможно, тоже имеют привычку слушать.

* * *

Императрица шла по трапу уверенно и спокойно. Она смотрела поверх толпы придворных, гвардейцев и слуг, застывших в почтительных поклонах, — смотрела на всех и в то же время ни на кого конкретно.

Двор. Монарх не может без него, как сам двор не может без монарха. Это симбиоз, основанный на дистанции. И всё же среди этой приличествующей дистанции найти того, кто не просто служит, а понимает, бывает труднее, чем отыскать алмаз на прииске.

«Отчасти именно поэтому монарших особ всегда отправляли в Академию», — пронеслось в голове, пока её нога впервые за несколько дней касалась земли столицы.

«Подальше от этой искусственной атмосферы дворца, где каждый вздох — политика, а каждое слово — интрига. Отец именно там встретил Альтаира и Александра. Нашёл не подданных, а друзей».

Это воспоминание, обычно приносившее теплоту, сейчас кольнуло болью. Её отец сумел вырваться из этого круга одиночества. Он создал свою «семью» — канцлера, которого уважал, и генерала, которому доверял как себе.

Она мягко кивнула старшему церемониймейстеру, давая знак начинать. У неё был двор. Но у неё тоже была семья Альтаир — её канцлер, верный и мудрый. Лиана, ставшая почти сестрой и, конечно же, Зейн.

«Консорциум» хотел, чтобы она осталась одна, но ничего не вышло.

Дальнейшее слилось в нескончаемый гул речей, калейдоскоп вспышек фотокамер и поток предсказуемых вопросов:

— Ваше величество, как прошёл отдых в «Жасминовом Утёсе»?

— Герцог, как вы оцениваете перспективы сотрудничества флота с…

— Правда ли, что дата свадьбы уже определена?

Марианна отвечала чётко и спокойно, с той лёгкой отстранённой улыбкой, которую оттачивала два долгих года. Там, где мог, её страховал Зейн, отвечая на вопросы, на которые имел право отвечать именно жених. Он привыкал к новой роли — к роли консорта. Его власть отныне будет проистекать не только из должности главнокомандующего, хотя армия останется его вотчиной, но и потому, что он станет консортом. И хоть особой формальной власти у императрицы Катерины не было, она просто делала мир лучше — занималась благотворительностью, поддерживала искусства и делала, возможно, самую важную работу: сохраняла душу императора. Не давала ему окаменеть под весом короны, напоминая о том, ради чего эта корона вообще нужна.

«Именно в этом теперь и есть моя роль», — осознал Зейн, машинально отвечая что-то уместное о значимости исторического наследия рода д’Винтер. За эти дни в «Жасминовом Утёсе» он понял это. Нет, благотворительные аукционы и патронаж над консерваторией — это не совсем его стихия (хотя, если надо будет…). Он, конечно, останется при армии, будет её опорой и щитом. Но… суть его новой миссии в ином.

«Отныне я отвечаю за душу монарха. За её свет. За то, чтобы боль и одиночество больше никогда не застилали ей глаза. Чтобы «Алая Роза» не отцвела от яда этой системы».

Он внутренне невесело усмехнулся. Работёнка та ещё.

«Отец сейчас шутил бы… много», — с горьковатой нежностью подумал он об Александре д’Винтере. — «Хотя нет. Сначала устроил бы мне головомойку. За всё. За план, за тупость. За то, что чуть не сломал то, что поклялся защищать, но затем, пожалуй, обнял. Потому что понял бы главное: его сын наконец-то осознал, что истинная сила не в том, чтобы умереть за корону, а в том, чтобы жить ради того, кто её носит. Чтобы монарх не был одинок».

Голос Лианы, прозвучавший ровно в тот момент, когда пауза после очередного ответа Марианны стала чуть длиннее положенного, был непреклонен, но безукоризненно вежлив:

— Господа, — произнесла она, делая легкий шаг вперед. — Думаю, у вас уже достаточно материала для вечерних выпусков новостей и завтрашних газет. Её величество устала с дороги, а её ещё ждут неотложные дела Империи. Благодарим за понимание.

Церемониймейстер, уловив сигнал, сделал почти незаметный жест гвардейцам, и те мягко, но неуклонно начали формировать коридор, отделяя прессу от императорской группы.

Вспышки камер ещё пару раз беспомощно мигнули в спины уходящим.

Марианна лишь слегка кивнула, не ускоряя шаг, и двинулась вперед по образовавшемуся проходу.

Кай следовал за своим командиром, прикрывая его спину. Связисты Зейна, прилетевшие с ними, растворились ещё на площадке — опытные тени, точно знавшие свои задачи по обеспечению безопасности и связи внутри дворца. Прочую свиту, которая уже раскрывала рты для очередных докладов или приглашений, остановил один лишь вид появившейся в парадном холле фигуры.

Альтаир Корвен стоял как скала. Когда последнее эхо шагов смолкло, он сделал безупречный, но не раболепный поклон:

— Ваше императорское величество, — его голос, низкий и спокойный, наполнил пространство, — добро пожаловать домой.

Его взгляд встретился с взглядом Марианны. Он был цепким и серьёзным, оценивающим усталость, напряжение, готовность. И всё же в глубине глаз читалось нечто несомненно тёплое — признание и отеческая гордость.

Затем взгляд канцлера скользнул по Зейну, стоявшему чуть позади:

— Герцог, — кивнул он, и, судя по тому, как едва заметно разгладились складки у него на лбу, канцлер остался доволен увиденным.

Наконец, он обратился к Лиане, и его строгие черты смягчились:

— Неплохо справилась с нашими «перьями и голосами», дочь. Весьма неплохо. Чётко и без суеты, — похвала прозвучала сухо, но для тех, кто знал Альтаира, это был комплимент.

Затем канцлер резко повернулся к оставшимся в отдалении слугам и чиновникам, которые всё ещё робко топтались на месте:

— Так! Все, кто не адъютант и не ближайшая фрейлина, быстро разойдись отсюда! У вас есть дела в других концах дворца!

Эффект был мгновенным — холл опустел за считанные секунды.

* * *

Канцлер провёл их не в парадные залы и не в свои официальные апартаменты. Он повёл их вверх по узкой, ничем не примечательной служебной лестнице, затем через потайную дверь, замаскированную под панель в стене. Они оказались в помещении, которое словно висело между мирами: чуть выше уровня дворцовых казематов, но ниже основных жилых покоев. Это было сердце оперативного штаба — место, о котором знали лишь немногие.

Здесь их уже ждали.

Маркус Корделл, комендант Фрайзеля, стоял у большого голографического стола, его суровое лицо освещалось синеватым свечением карт. Рядом — несколько человек Зейна, его «тени»: связист и специалист по электронной борьбе, чьи лица были знакомы только Каю и самому герцогу. Здесь же были двое людей Кая — его личные надёжные. И, конечно, три самых доверенных человека Альтаира — мужчины и женщина с невыразительными лицами, тихие призраки, которые делали для канцлера то, о чём лучше никогда не спрашивать.

Воздух здесь был другим: не дворцовый, напоённый ароматами цветов, а стерильный, с лёгким запахом озона и металла

Когда дверь закрылась с тихим щелчком, Альтаир обернулся к небольшой группе. Все формальности остались за порогом.

— Здесь мы можем говорить открыто, — сказал он, и его голос приобрёл новые, чёткие командирские нотки. — Сводки последних часов подтверждают: «Консорциум» активизировался. Объявление о свадьбе сработало как детонатор. Они собирают силы. И, что важнее, они уже начали прощупывать наши новые линии обороны. — Он бросил взгляд на Зейна. — Ваши люди, герцог, засекли первые попытки взлома систем безопасности дворца. Примитивные. Разведка боем.

— Значит, они клюнули, — тихо произнесла Марианна. В её голосе было холодное удовлетворение охотника, чья приманка сработала.

— Да, ваше величество, — кивнул Альтаир. — И теперь нам нужно обсудить, как сделать так, чтобы, когда они решатся на последний удар, он пришёлся точно в ту точку, которую мы для них подготовили. И обратился против них самих.

Все взгляды устремились к голографическому столу, где уже мерцала трёхмерная схема Императорского дворца и прилегающих районов. Игра в кошки-мышки подошла к концу. Начиналась фаза контролируемого уничтожения.

Альтаир обвёл взглядом собравшихся, и в его глазах вспыхнул холодный, почти хищный огонёк учёного, наконец получившего чистый образец долго изучаемого вируса:

— Те люди, которых мы «взяли» в Фрайзеле и после, рассказали чрезвычайно интересное. Картина прояснилась.

Он бросил взгляд на одного из своих теней — женщину с бесстрастным лицом. Та почти незаметно кивнула.

— На основе их показаний мы вычислили и взяли под наблюдение ещё несколько ключевых звеньев сети в столице и на периферии. Многие из них уже в наших руках, и мы знаем каждый их шаг, каждую связь, — Он выдержал паузу, переводя взгляд на Зейна. — И нет, генерал, это не дезинформация. Не ловушка в ловушке. Я вас уверяю.

Зейн кивнул, стараясь смягчить взгляд.

— Я и полковник, — Альтаир кивнул в сторону Маркуса, который стоял, скрестив руки, и подтверждающе хмурился, — проверили всё очень тщательно. Перекрёстные допросы, анализ паттернов связи, слежка. Цепочки сходятся. И они ведут к одной точке. К одному человеку, — Он снова посмотрел на Зейна. — Тот, кого вы знаете как «Призрака», не просто лидер. Он архитектор. И он лично курировал устранение Александра и Камиллы, императрицы Катерины… и вашего отца, ваше величество.

В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом оборудования.

— Он планирует нанести удар именно на свадьбе, — продолжил канцлер. — Не для срыва. Для символического уничтожения. Чтобы осквернить сам момент возрождения Империи, нового союза. Чтобы показать, что даже надежда под его контролем. Это его почерк. Театральный, болезненный, одержимый.

Теперь все понимали: они имели дело не просто с преступной сетью, а с мстительным фанатиком, чья боль двадцатилетней давности отравила разум и превратилась в план тотального разрушения всего, что было связано с семьёй императора Эдварда.

— Одержимый... — повторил Зейн тихо, и в его голосе прозвучало озарение, как будто он наконец-то нащупал недостающий фрагмент мозаики, которая ускользала все эти годы. — Он одержим, но... не мечтой об Империи. А местью. Конкретным людям.

Он поднял взгляд, встречаясь сначала с Альтаиром, потом с Марианной:

— Я не уверен, в чём был виновен мой отец. У меня есть догадки, но ни одна не складывается в полную картину. А вот Императорская семья... Слишком много внимания. Слишком много целенаправленных ударов именно по ней.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, стараясь подобрать слова. Его взгляд снова нашёл Марианну, Зейн мысленно просил у нее прощение за свою догадку:

— ...Нет ли вероятности его... простите, моя императрица... его личного интереса к императрице Катерине? Непомерного, неразделённого? Который после её гибели обратился в ненависть ко всему, что было связано с её мужем, её дочерью... и с теми, кого она, возможно, ценила?

Зейн не просто строил гипотезы. Он реконструировал логику безумия. Если «Призрак» — Тайрус Валь — был тайно влюблён в Катерину, то её смерть могла быть не просто устранением политической фигуры, а актом отчаяния одержимого человека: «Если не мне, то никому». А последующие убийства — мужа и его друзей — могли быть извращённой «чисткой» всего, что, по его мнению, «оскверняло» её память или было связано с её «неверным» выбором.

В комнате воцарилась тяжёлая тишина. Альтаир замер, его обычно бесстрастное лицо исказила гримаса глубокого омерзения и понимания. Эта версия слишком хорошо ложилась на факты. Она объясняла бессмысленную жестокость, персональную направленность ударов, эту театральность в желании уничтожить именно символы семьи и любви.

— Чёрт побери, — тихо, сдавленно выдохнул Маркус, первым нарушив молчание. — Это… это похоже на правду. Солдат, сошедший с ума от потери…

Марианна побледнела. Она смотрела на Зейна, с благодарностью: чтобы победить врага, его надо понять.

— Значит, его цель на свадьбе, — она на миг запнулась, — не просто убить нас. Он хочет осквернить саму идею того, что у нас есть. То, что, как он считает, у него отняли.

Если это было так, то их ловушка становилась ещё более изощрённой. Они заманивали не просто террориста, а ревнивого призрака из прошлого, жаждущего уничтожить символ чужого счастья, которое когда-то не смог получить сам.

— Но это нелогично, Зейн! — воскликнула Марианна, она верила ему, но это противоестественная логика не желала укладываться в её голове. — Если он… действительно любил мою мать, то… зачем убивать? Почему?! Если именно он, как говорит Альтаир, убил и мою мать, и мать Лианы? Какая в этом логика для влюблённого человека?

— Милая… а что собирался сделать я? Ты спрашиваешь о логике. Её нет. Есть только боль, которая становится единственным компасом. Он любил её. Он видел, как она счастлива с другим. И его боль сказала ему: «Этот мир недостоин её. Её счастье — ошибка». Моя боль два года назад сказала мне: «Твоё присутствие в её жизни — ошибка. Твоя смерть от её руки её исправит».

Он сделал паузу, глотая ком в горле:

— Разница не в мотиве, Марианна. Разница только в том, куда этот ядовитый цветок успел прорасти. У него было двадцать лет. Его боль убила сначала её… а потом всё, что было с ней связано. Моя… едва не убила нас обоих, причём я был так же слеп, считая это… жертвой. Он — моё отражение в кривом зеркале времени. То, кем я мог стать, если бы позволил своей боли гнить два десятилетия. Он придёт на нашу свадьбу не просто убить. Он придёт, чтобы совершить тот же самый, последний, уродливый акт «любви»: уничтожить то, что не может иметь. Только теперь на кону не одна жизнь, а сама идея нашего будущего.

Он закрыл глаза на секунду, и перед ним всплыла картинка из далёкого прошлого. Ему двенадцать. Он случайно подслушал разговор родителей в кабинете отца. Александр д’Винтер, обычно непробиваемый, говорил тихо, с тяжёлой, глухой горечью, обращаясь к жене.

* * *

— …И самое тяжкое, Камилла, что этот несчастный Тайрус даже к Катерине ходил. Умолял, клялся, что мой приказ был предательством. Просил её «вразумить» императора. А она… она, слава богам, даже слушать не стала. Отказала ему на пороге. Сказала, что верит решению Военного совета и чести своего генерала. После этого с ним и стряслось… он словно в пропасть сорвался.

Мать что-то тихо, успокаивающе ответила, а отец тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала боль, куда более страшная, чем злость:

— Потеря «Феникса» — это рана, которая никогда не заживёт. Ни для него. Ни для меня. Но он… он не хочет видеть всей картины. Он видит только свою боль и ищет того, кто за неё заплатит. А когда не находит справедливости… ищет просто жертву. Он становится… слепым орудием собственного горя. И это страшнее любого сознательного зла.

* * *

Зейн посмотрел на Марианну.

— И, когда она умерла — её убил он, мы это теперь знаем, для него это стало последним доказательством. Доказательством того, что мир, где Катерина защищает Александра, а не его — мир неправильный. Мир, который нужно сжечь. Сначала он убил её — возможно, в припадке ярости «раз ты не со мной». Потом — моего отца, как источник всего зла. А потом… всё остальное. По той же слепой, уродливой логике, по которой я собирался… — он не договорил, но все поняли.

Альтаир проговорил сухо, с болью в голосе:

— Моя жена… была там в тот день потому, что её интуиция, отточенная годами службы, сработала на опережение. Она почуяла угрозу. И не отпустила Катерину одну. Она умерла, пытаясь её прикрыть. Для него она была всего лишь… препятствием на пути к главной цели. Случайным свидетелем, которого стёрли с пути.

Марианна медленно обернулась. Её взгляд нашёл Лиану. В широко открытых глазах не было слёз — только ужас и одно-единственное беззвучное слово, обращённое к подруге, чью мать погубила её собственная семья: «Прости».

Лиана встретила этот взгляд со спокойствием человека, который прошёл через эту боль гораздо раньше и сделал свой выбор. В свои двадцать шесть она уже давно прожила стадию «почему?» и перешла к стадии «что теперь?». Она сделала шаг навстречу императрице, её голос прозвучал тихо, но с такой незыблемой, взрослой уверенностью, что, казалось, ей под силу даже остановить лавину:

— Ваше величество, спокойнее, Моя мать знала, на что идёт. Как знала и я, принимая присягу и становясь вашей фрейлиной и телохранительницей. Она была агентом. Её интуиция спасла бы многих, если бы… если бы враг не был так точен и так безумен в тот день. Она пала, выполняя долг. Защищая подругу и Империю.

— Идея Лианы с двойной свадьбой мне видится не просто хорошим, а блестящим вариантом, — Альтаир чуть усмехнулся, и в его глазах мелькнул расчётливый блеск старого лиса, видящего тройной выигрыш. — И дочь замуж выдадим, что давно пора, и Каю голову проясним от лишних мыслей… О свадьбе думать будет, — он бросил короткий одобрительный взгляд на адъютанта, — и, что важнее, она прикроет вас, если что, миледи. На церемонии она будет стоять рядом с вами как невеста. Рядом, а не на два шага позади. Ни один протокол не запретит ей в случае необходимости упасть на вас или оттолкнуть. Это… элегантное решение.

Тон Альтаира был спокоен и тверд, возвращал их от переживаний в реальность, напоминая, что надо жить настоящим.

Со стороны могло показаться, что он говорит о риске для жизни дочери с безразличием, но он просто знал, что она справится.

Кай смущённо прокашлялся. Зейн и Маркус смотрели на него строго, но где-то в глубине глаз читалось сочувствие — они-то понимали, каково это, когда твоя личная жизнь внезапно становится частью большой игры.

— Я смотрю, хорошо вы все на Севере отдохнули, — добродушно, но с лёгкой солдатской иронией проворчал Маркус, разряжая обстановку. — Вон какие гениальные идеи в голову пришли. И романтично, и практично, и врага в ловушку заманить… Одним выстрелом трёх зайцев. Молодцы.

Его ворчание было своеобразным одобрением. Он напоминал им, что, несмотря на всю серьёзность, они всё ещё люди, которые могут шутить даже в такие времена.

— Дочь, — Альтаир повернулся к Лиане, и в его взгляде промелькнуло нечто редко появлявшееся на публике: отеческая озабоченность. — Я надеюсь, ты уладишь всю эту дребедень с протоколом и придворными приличиями… Ты уж меня прости за прямоту, но с точки зрения безопасности лучше, чтобы по ночам до свадьбы при императрице находился именно её жених.

Он бросил оценивающий взгляд на Зейна:

— Я тебя уверяю, кинжалом он орудует не хуже тебя, если не лучше. Магия льда, конечно, не так… эффектна, как твоя магия тени для скрытного устранения, — он слегка скривил губы, — но зато нагляднее для незапланированных гостей. И площадь поражения у неё приличная.

Лиана кивнула, её лицо было спокойным и сосредоточенным:

— Мужчина физически эффективнее женщины, если убийц больше одного, я в курсе, papà. Не волнуйся, я всё устрою. Протокол найдёт тысячу причин, почему герцогу д’Винтеру необходимо проводить вечера, обсуждая планы безопасности в личных покоях императрицы. А ночевать… ну, заснёт человек от усталости за рабочим столом, бывает. Главное — результат. А то, что он будет обнажен, если войдёт стража... Я умею заставлять молчать, не беспокойся.

Она говорила это с лёгкой, почти невидимой улыбкой. Они с отцом были двумя сторонами одной медали: он — гроссмейстер большой политики, она — мастер дворцовых интриг и маскировки. И вместе они могли провести через сито протокола что угодно, особенно если это касалось безопасности тех, кого они оба поклялись защищать.

— Вот и славно, — Альтаир удовлетворённо кивнул.

— Так, дамы и господа. Отбросим эмоции. А теперь — чётко, по пунктам излагаем план поведения в день свадьбы. И на все оставшиеся до неё дни. Каждому своя роль, каждый шаг расписан. Никаких импровизаций, кроме как в ответ на прямую угрозу жизни. Понятно?

Голографический стол перед ним ожил, проецируя схему дворца, помеченную цветными метками.

— Время до свадьбы — это не подготовка к празднику. Это приведение оборонительного периметра в состояние повышенной готовности. Итак, период «Альфа»: с сегодняшнего дня и до утра дня свадьбы.

Альтаир бросил цепкий взгляд на дочь:

— Лиана, ты отвечаешь за «утечки». Через доверенных служанок и пару болтливых, но лояльных фрейлин запускаем слухи: императрица поглощена счастьем, немного суеверна, боится сглазить, потому избегает публичности. Герцог — образец заботы, но немного старомоден, требует покоя для невесты. Создаём картину слегка наивной, погружённой в себя пары.

Он перевел взгляд на Зейна и своего будущего зятя. Пока картинка над голографическим столом менялась на план дворца, канцлер не мог отделаться от мысли, что стой рядом с ним сейчас Алекс, Д'Винтеру-младшему хотелось бы провалиться сквозь землю от одного отцовского взгляда:

— Зейн и Кай, ваши люди в форме и без неё контролируют все ключевые узлы дворца: энергоснабжение, вентиляцию, водоснабжение, каналы связи. Никаких «внезапных» ремонтов со стороны дворцовой администрации. Все работы согласовываются с вами или со мной. Двойная проверка всего персонала, допущенного к покоям императрицы и герцога.

Альтаир сопровождал свои указания движениями лазерной указки на плане. От этого у всех, кто был младше Зейна по возрасту, появилось ощущение, будто они снова в академии. Впрочем, никто не показал вида.

— Я и Маркус займёмся большой политикой, — продолжил Альтаир невозмутимо, — Будем демонстративно обсуждать на Совете повышение налогов или новые торговые маршруты — что угодно, лишь бы отвлечь внимание и создать видимость обычной бюрократической рутины.

Канцлер прокашлялся и нашел взглядом Императрицу и ее горе-жениха:

— Марианна и Зейн, вы — в центре, но не на виду. Ежедневные совместные прогулки по внутренним охраняемым садам — для показухи. Вечера — только в ваших покоях. Никаких незапланированных выходов.

Мужчина сурово сдвинул брови, строго глядя на пару. Конечно, они уже не были детьми, но вели себя иногда...

— Зейн, твоё официальное размещение — в гостевых апартаментах восточного крыла. Фактическое — как договорились. Но каждый вечер ты должен для видимости приходить туда и невидимо возвращаться в покои императрицы.

Он вернул внимание дочери и на сей раз обратился к ней и её жениху:

— Лиана и Кай, на вас — внутренний периметр. Лиана, ты постоянно при императрице. Кай, ты — связующее звено между Зейном, моими людьми и гарнизоном дворца под началом Маркуса.

Дождавшись их почти синхронных кивков, Канцлер снова сменил голограмму над столом:

— Теперь день «Омега». Свадьба, — Альтаир прищурился, и на его губах появилась тонкая, почти невидимая усмешка охотника, который не просто ждёт зверя в капкан, а точно знает, на какую приманку тот клюнет. — Мы все понимаем, что главная угроза — не в течение дня. Она — в один конкретный, предсказуемый момент. Тайрус театрален. Он одержим символизмом. Он ударит, когда союз будет скреплён, но ещё не воплощён. В момент первого поцелуя. Когда два сердца максимально открыты, а внимание зала приковано только к ним. Он захочет осквернить именно это.

Альтаир указал на голограмму, где две пары были отмечены у алтаря:

— Поэтому момент поцелуя — это не наша слабость. Это наша приманка и наш момент силы. Мы заставим его атаковать именно тогда, когда мы будем максимально готовы.

— Марианна и Зейн. Как только ваши губы соприкоснутся, Зейн, твой лёд должен пойти щитом не перед вами, а под вами и вокруг, создавая мгновенную низкую стену-баррикаду и скользкую зону для любого, кто попытается броситься к вам вплотную. Расчет не на выстрел снайпера, а на ближний бой, нападение от того, кто будет близко. Среди гостей.

Зейн кивнул, понимая задачу, а Альтаир вновь посмотрел на дочь и молодого адъютанта:

— Лиана и Кай, в тот миг, когда священник объявит вас мужем и женой, и до момента поцелуя вы уже должны быть в полуобороте к залу. Ваши взгляды уже должны искать угрозу в толпе. Как только Зейн активирует лёд, ваша задача — мгновенно идентифицировать и метко нейтрализовать цель. Лиана — тени и ближний бой. Кай — приоритет на того, у кого оружие дальнего боя.

— Да, отец, — спокойно произнесла Лиана.

Альтаир удовлетворённо кивнул и повернулся к старшему из Корделлов:

— Маркус, в момент объявления «можно поцеловать невесту» твои люди у всех выходов бесшумно блокируют двери. Никто не входит и не выходит. Мы запираем их с нами. Тронный зал становится изолированной ареной.

Маркус чуть склонил голову, безмолвно принимая роль.

Альтаир тем временем указал на ту часть голограммы, которая изображала гостей:

— Мы с «тихими» не ждём атаки. Мы её провоцируем. Мои люди в толпе гостей в момент кульминации создадут едва заметное «окно» — лёгкое смещение, как будто кто-то готовится пропустить человека к алтарю для поздравления. И, как только наши «рыбки» клюнут, мы возьмём их с тыла и с флангов.

Альтаир свел пальцы домиком, помолчал несколько мгновений, а затем бодро произнес:

— Итак, резюмируем. Первое правило: после начала хаоса Зейн и Марианна немедленно опускаются за ледяную баррикаду. Вы не бойцы в этой фазе. Вы — главный приз, который должен быть немедленно убран с доски. Уходите по потайному ходу. Лиана и Кай, после первого прицельного удара ваша задача — присоединиться к общей зачистке. Но ваш приоритет — прикрыть нашу венценосную пару. Цель операции не перестрелка, а быстрая и точная зачистка. Мы знаем их в лицо. У нас больше людей. У нас инициатива. Вся операция должна занять не более девяноста секунд.

Альтаир скрестил руки на груди:

— Вопросы?

— Да, похоже, наш поцелуй будет… исторически коротким, — с фальшивым вздохом, но с искоркой в глазах проворчал Кай, ловя на себе строгий взгляд дяди Маркуса.

Лиана повернулась к нему, и на её губах расцвела та самая, редкая, откровенно хищная и обещающая улыбка, которую видели лишь немногие.

— Не переживай, милый, — прошептала она так, чтобы слышали только самые близкие. — Зато ночью, если всё получится, я тебе такое устрою, что покроет всё втройне. И длительностью, и… интенсивностью. Слово леди.

Маркус фыркнул, кашлянув в кулак, чтобы скрыть смешок. Даже Альтаир не смог сдержать лёгкой, почти отеческой усмешки, качая головой. Марианна прикусила губу, чтобы не рассмеяться, а Зейн лишь поднял бровь, бросив на Кая взгляд, полный молчаливого сочувствия и понимания: «Держись, брат. Нам с тобой достались… исключительные женщины».

Но затем его взгляд вновь стал серьёзен, на ум пришла страшная догадка:

— Мы строим планы, исходя из того, что мы — главная цель, — заговорил он. — Но мы не можем знать этого наверняка. Наш союз — символ для него. Но есть символы… болезненнее. Усыпальница. Могилы императора Эдварда и императрицы Катерины. Место, где покоятся те, кого он ненавидел и… боготворил. Атака там, в святая святых, в день нашей свадьбы… Это был бы удар не только по нам, но и по самой памяти.

— Зейн! — в голосе Марианны послышалось отчаянье. Она вскочила с места, её лицо побелело. — Не гневи богов даже предположением! Он не посмеет! Это… это за гранью даже для него!

В её глазах стоял ужас от одной мысли, что покой её отца и матери может быть нарушен. Для неё усыпальница была священным местом памяти, куда она иногда приходила, чтобы почувствовать их близость.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Даже Альтаир, обычно невозмутимый, смотрел на Зейна в легком шоке. Эта мысль была чудовищна. И потому вполне вероятна.

— Вполне возможно, — наконец произнёс канцлер тихо, — что, видя, что до вас не добраться, а до вас не должно быть никакой возможности добраться, — его взгляд скользнул по Лиане и Каю, — он может направиться в усыпальницу. Зейн прав. Не для осквернения в прямом смысле… но…

Он замер, и по его лицу пробежала тень отвращения: для человека, чья любовь к погибшей жене была чистой и глубокой, было поистине отвратительна мысль о таком извращении.

— …Но если герцог прав о его больной, неразделённой любви к вашей матери… — Альтаир провёл рукой по лицу. — Вот же я глупец. Это было у меня перед глазами. Он не придёт её осквернять. Он придёт… к ней. В день, когда её дочь выходит замуж. В его больном сознании это может быть последним «свиданием», актом близости, на который он имеет «право». Я… я не мог этого увидеть. Потому что моя любовь была иной.

Зейн прокашлялся. Когда он заговорил, в голосе звучала горькая ясность, которой не было ни у кого другого в этой комнате:

— Вы любили свою жену как нормальный мужчина, Альтаир. Той любовью, что строит, а не разрушает, — Он посмотрел на канцлера с уважением, в котором была и тень зависти к той здоровой силе, которой ему самому так не хватило. — А у Тайруса… любовь больная. Та, что кричит: «Если не мне, то я уничтожу всё вокруг». Та, что путает обладание с чувством. И я это понимаю, — он сделал паузу, встречаясь взглядом с Марианной, — потому что сам таким был. Моя любовь к тебе едва не стала таким же ядом. Я думал, что, уничтожив себя, я сделаю тебя сильнее. Это та же логика, просто… менее кровавая. Но корень один: боль, которая убеждает тебя, что единственный способ проявить чувство — через разрушение.

Он не оправдывался, он понимал безумие их врага, ведь и сам был почти безумцем. Только теперь это играло им на руку. Зейн был единственным, кто мог провести эту параллель между собой и Тайрусом, потому что он стоял по ту сторону пропасти и вернулся.

Марианна смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы — не от страха, а от признания той боли, через которую он перешёл ради неё, и той силы, которую он приобрёл, поняв свою же тьму.

— Значит, — тихо произнесла она, — мы защищаем и наше будущее, и их покой. Чтобы только одна любовь имела силу в этот день — та, что созидает.

Зейн, Кай и Маркус в последний раз, как мантру, проговорили ключевые моменты плана для своих людей, сверяя детали и зоны ответственности.

Альтаир наблюдал за этим, удовлетворённо кивая. Когда последний вопрос был снят, он медленно поднялся.

— Ну что же, — произнёс он тихо, но так, что его было слышно каждому, — на этом наш большой совет окончен. Больше собираться всем составом мы не будем, чтобы не вызывать ненужных подозрений. Все дальнейшие контакты через заранее оговоренные каналы.

Он обвёл взглядом комнату, и его взгляд на секунду задержался на каждом:

— У вас есть свои роли. Вы знаете, что делать. Доверяйте друг другу, как доверяли до сих пор. И помните: мы защищаем не просто людей. Мы защищаем идею будущего.

Сказав это, он первым двинулся к выходу, его бесшумные тени растворились за ним. Один за другим, с интервалами, чтобы не привлекать внимания, покидали тайную комнату и остальные. Сначала Маркус с Каем, обсуждая что-то шёпотом о расстановке постов. Затем Лиана, бросившая прощальный, обнадёживающий взгляд на Марианну. И, наконец, Зейн, задержавшийся на секунду, чтобы в последний раз встретиться с ней глазами.

Комната опустела. Голографический стол погас.

* * *

Следующие дни слились в калейдоскоп лихорадочной суеты. Предсвадебные хлопоты — заказы тканей, дегустации меню, споры церемониймейстеров о длине шлейфа — создавали идеальный фон. И под этот праздничный гул, точно под маскировочный огонь, шла тихая, точечная зачистка.

Пока портные щёлкали сантиметрами, люди Альтаира и Зейна, используя магию маскировки разведки высочайшего уровня, бесшумно подменяли ключевых слуг, офицеров связи, даже пару мелких чиновников канцелярии. Те, кто десятилетиями служили «Консорциуму», попадали в казематы для долгих содержательных бесед. На их места вставали двойники — безупречные, с вживлёнными воспоминаниями одних и абсолютной лояльностью другим. Работа велась с холодной математической точностью. Их же методами. «Консорциум» паразитировал на системе, встраивая в неё своих людей. Теперь система, наконец обретшая иммунитет, выдавливала инфекцию, подменяя заражённые клетки здоровыми.

Больше двадцати лет «Консорциум» чувствовал себя всесильной тенью, плетущей паутину в стенах власти. Теперь паутина начинала дергать сама, но кукловод по ту сторону уже не мог отличить, где его нити, а где — ловушки, аккуратно привязанные к ним. Пришло время менять правила игры.

А в центре этого водоворота была Марианна. Её дни были расписаны по минутам, но между деловыми встречами и примерками платья бывали и иные моменты — короткие, украденные у графика. Минутная встреча с Зейном в потайном переходе, где они просто стояли, касаясь лбами, не говоря ни слова. Вечерний чай с Лианой, во время которого фрейлина незаметно пододвигала ей тарелку с пресными галетами, когда у императрицы вдруг менялся цвет лица. Эти маленькие, почти невидимые со стороны знаки заботы были якорями в море общего напряжения.

И каждый вечер, когда дворец затихал, Зейн, следуя продуманной легенде, покидал свои официальные апартаменты, чтобы раствориться в коридорах и через четверть часа появиться уже в покоях императрицы.

В один из таких вечеров, когда сумерки уже плотно окутали шпили дворца, в покои императрицы без стука вошла Лиана. В руках у неё был поднос с фарфоровым чайником, от которого тянулся лёгкий пар и травяной аромат. Она на мгновение задержалась в дверях, молча наблюдая, как последняя горничная, закопавшаяся в груду образцов ткани для подвенечного платья, суетливо раскланялась и выскользнула в коридор. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Только тогда Лиана поставила поднос на низкий столик рядом с креслом, в котором сидела, уставившись в огонь камина, Марианна.

— Вы в последнее время выглядите очень уставшей, ваше величество, — голос Лианы звучал мягко. Она не перешла на «ты» — стены, возможно, всё ещё имели уши, а дверь хоть и закрыта, но не была защищена заклятьями. — Я принесла вам успокаивающий сбор. Без мяты, — добавила она чуть тише, наливая чашку. — Мне сказали, что от мяты… иногда тошнит. Особенно на нервной почве.

Она не спрашивала прямо. Она предлагала разделить тишину, усталость и, возможно, то, что Марианна так тщательно скрывала даже от себя самой.

— Это всё нервы, Лиана, просто нервы, — проговорила Марианна, глядя не на подругу, а на пламя в камине. Она не понимала, кого в этот момент больше пыталась успокоить — себя или проницательную фрейлину.

Лиана медленно кивнула. Но в её голове бушевала настоящая буря. Если её догадка верна… то её молчание сейчас граничило с государственной изменой. Жизнь и здоровье возможного наследника престола — это не личное дело, а вопрос высшей государственной безопасности, который должен был немедленно повлечь за собой пересмотр всех планов, усиление охраны, медицинские осмотры… А их свадьба-ловушка из личного подвига превращалась бы в безответственную авантюру с недопустимыми рисками.

Но… а если она ошибается? Если это и правда лишь стресс, переутомление и гнетущее ожидание битвы? Тогда её слова станут не просто вторжением в личное пространство императрицы, а источником паники и неверных решений в самый критический момент. Они посеют сомнения, ослабят Марианну психически в то время, когда ей нужна вся её сила.

И тут в её расчёты врывался третий, почти еретический аргумент стратега. «Семейная Сила» Марианны. Уникальная магия императорского рода, пробуждающаяся в моменты наивысшей опасности и направленная на защиту близких. Если… если зарождающаяся жизнь уже начала формировать новую, невероятно мощную связь, то резонанс этой Силы в день битвы мог быть невероятно эффективным против одержимости и тьмы «Консорциума». Чистая энергия жизни против энергии гнилой, застывшей боли. Это могло стать их секретным оружием.

Но строить военную стратегию на неподтверждённой догадке о беременности императрицы… Это было безумием с любой точки зрения.

Лиана сделала глоток чая, давая себе время.

— Нервы — наша общая проблема, ваше величество, — наконец сказала она. — Но ваше здоровье сейчас — приоритет. Для всех нас. Если «нервы» будут мешать вам есть или спать, это скажется на всём. Позвольте мне хотя бы следить за этим. Как телохранитель, — Она слегка наклонила голову. — А там… посмотрим. Иногда самые неожиданные вещи становятся нашей силой, когда мы меньше всего их ждём.

Она не говорила прямо ни о чём. Но предлагала негласный договор: она будет наблюдать, заботиться и молчать, пока не станет абсолютно ясно, с чем они имеют дело. А Марианна получала право не произносить вслух то, в чём, возможно, боялась себе признаться.

— Твой отец и ты… — голос Марианны дрогнул, она отвернулась к окну, где в темноте мерцали огни столицы. — Не знаю, что бы я делала без вас. Это ясно как божий день, что без сильного канцлера за моей спиной Совет давно бы взбунтовался или разорвал бы меня на части… А ты… сколько раз ты меня спасала, я уж и не сосчитаю. В прямом смысле — от ночных визитов с бластерами. И в переносном — от самой себя, от отчаяния. А я… я только беру и не благодарю.

Эти слова, вырвавшиеся наружу, были одновременно и горькими, и дарили облегчение.

Лиану что-то кольнуло в душе — остро, болезненно, перерастая в немую волну гнева. Гнева, который искал цель. Зейна — за его идиотский самоубийственный план, который только усилил это чувство вины и долга в Марианне. Себя саму — за то, что не может забрать всю эту тяжесть с её плеч. Но пуще всего — Тайруса. Если бы у этой девушки была нормальная, целая семья — мать, которая обняла бы её после смерти отца, отец, который научил бы её править без страха, она не сидела бы сейчас, извиняясь за то, что нуждается в людях. Она воспринимала бы их поддержку как нечто естественное, а не как одолжение, за которое надо вечно каяться.

«Они все… хороши», — пронеслось в её голове с сардонической горечью. Весь этот проклятый «Консорциум», все их убийства — они выбили почву из-под ног у всех.

— Марианна, — её собственный голос прозвучал тише, но твёрже, чем она планировала. Она подошла ближе, опустившись на корточки рядом с её креслом, чтобы быть на одном уровне. — Правитель никогда не должен быть один. Держать всю Империю на своих плечах — это неестественно и невозможно. Твой отец был прекрасным, мудрым правителем. Но он не был одинок. У него была твоя мать, у него был мой отец, был герцог Александр… и он не стыдился этого. Он полагался на них. Так почему у тебя не должно быть своих людей? Своей опоры?

Лиана взяла её холодные пальцы в свои тёплые, шершавые от тренировок ладони:

— Ты стараешься. Ты вникаешь в каждую бумагу. Ты не спишь ночами, думая о налоговой реформе для дальних колоний. Ты уже хорошая императрица. Позволь себе быть просто человеком, у которого есть друзья, семья, любовь. Это не слабость. Это — твой тыл. И мы, твой тыл, не требуем благодарности. Мы требуем от тебя одного: перестать винить себя за то, что мы рядом. Мы здесь, потому что мы этого хотим. Потому что мы верим в тебя. И потому что, — она на секунду запнулась, — потому что ты наша семья. Всё, что было украдено у тебя… мы, чёрт возьми, строим заново. Вместе.

Марианна не нашла слов в ответ. Всё, что она могла сделать, — это обнять Лиану, уткнувшись лицом в её плечо. На большее у неё просто не было сил.

— Спасибо, — выдохнула она сдавленно, и в этом одном слове была вся её усталость, признательность, страх и обретённая надежда.

Лиана ответила на объятие, крепко обхватив её за плечи, и на мгновение закрыла глаза. В этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине, был дан новый, негласный обет. Не службы. Дружбы. И защиты всего этого хрупкого мира, который они с таким трудом начали отстраивать.

Они просидели так недолго — минуту, не больше. Потом Лиана осторожно высвободилась, встала и поправила складки на своём платье, снова становясь безупречной фрейлиной:

— Чай остывает, ваше величество. Выпейте, пока он тёплый. А я проверю, всё ли в порядке с ночным расписанием охраны.

Её голос снова был профессиональным и спокойным. Но в углу её губ играла та самая едва уловимая тёплая улыбка, которую она берегла для своих.

В дверях появился Зейн. Он замер на пороге, оценивая картину: Марианна, сидящая в кресле с чашкой в руках, и Лиана, поднимающаяся с корточек.

Фрейлина встретила его взгляд. Никаких слов не нужно было. В её глазах читалось: «Не дай ей снова закрыться. Вынь наружу то, что я не имею права спрашивать. Ты теперь можешь. Ты должен».

Зейн почти незаметно кивнул.

— Ваше величество, герцог. Если позволите, я удалюсь. Ночной обход.

И она тихо вышла.

* * *

Три недели, хоть и казались вечностью в водовороте подготовки, подошли к концу. Накануне свадьбы, когда дворец затихал в предвкушении грядущего торжества, Марианна стояла в Длинной галерее перед огромным парадным портретом.

На полотне император Эдвард и императрица Катерина смотрели в будущее с той лёгкой, уверенной улыбкой, которую носят только те, кто ещё не знает, как коротко и жестоко оно может оборваться. Они были красивы, молоды и счастливы.

— Красивые и счастливые, — тихо прозвучал за её спиной знакомый голос.

Она не обернулась, лишь кивнула, чувствуя, как тепло его присутствия растворяет холод одиночества, всегда сопровождавший её у этого портрета.

— Я… вспоминаю тот день, когда тебя впервые показали узкому кругу, — продолжил Зейн, подходя ближе, но не нарушая её личного пространства. — Твои родители светились так, будто открыли новую звезду. А ты… ты очень полюбила пуговицы на мундире моего отца и… рукава моей матери. Цеплялась за них и не хотела отпускать.

В его голосе звучала мягкая ностальгическая улыбка. Это была память из другого мира, из времени «до». До трагедии, до «Консорциума», до долга и короны.

Марианна, наконец, повернулась к нему, и в её глазах мелькнула тень детской вины.

— Тебе, наверное, было до ужаса скучно, — сказала она. — Десятилетнего мальчика, будущего герцога и воина, притащили на скучнейший праздник в честь какого-то грудничка… Ты, наверное, мечтал сбежать к солдатам на плац.

Зейн качнул головой, и его взгляд стал тёплым и глубоким.

— Нет. Ни капли. Я помню, как думал: «Вот оно, будущее Империи. Такое маленькое и хрупкое. И её нужно защищать». Это был не приказ отца. Это было… моё первое детское решение, — Он сделал паузу. — И если бы мне тогда сказали, что через двадцать два года этот «грудничок» станет моей женой, я бы, наверное, не поверил. Но… вот мы здесь.

Он протянул руку, не чтобы обнять, а чтобы она могла взять её, если захочет:

— Они бы гордились тобой, Марианна. И, я надеюсь, были бы не против того, что их «маленькое будущее» Империи выбрало в защитники именно меня. Хотя, — он чуть усмехнулся, — твой отец, наверное, сначала устроил бы мне выволочку за мой идиотский план.

Марианна улыбнулась сквозь навернувшиеся слёзы и положила свою ладонь на его протянутую руку:

— Да. Сначала выволочку. А потом… обнял бы. Потому что ты здесь. И ты выбрал жизнь. Нашу жизнь.

Они стояли так, держась за руки перед портретом людей, подаривших им друг друга, сознавая весь невероятный, извилистый и трагический путь, который привёл их к этому вечеру.

— Портрет твоих родителей в галерее «Жасминового Утёса» тоже очень красивый, — тихо проговорила девушка, мысленно возвращаясь в уютную библиотеку замка. — Жаль, что я их совсем не помню… Я бы хотела им… понравиться. Хотела бы знать, что они одобрили бы меня для тебя.

Зейн мягко сжал её руку, и его голос приобрёл тёплые интонации, будто он действительно видел эту картину перед глазами.

— О, ты бы им понравилась, не сомневайся. Мама… мама бы в эти дни не отходила от тебя ни на шаг. Только бы ты и слышала: «Какая же ты умница, милая», «Какой у тебя тонкий вкус», «Зейн, ты ведь у меня балбес, как тебе так повезло?» — Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнули весёлые искорки. — Она мне с детства твердила: «Маменькиным сынком ты не будешь, сам всё добудешь». И была бы безумно счастлива, что я «добыл» именно тебя.

Он помолчал, давая этому образу улечься, прежде чем продолжить, и его голос стал чуть глубже, имитируя бас и строгую интонацию отца:

— А отец… отец только бы и делал, что ворчал на меня. «Ну, сподобился, наконец. Думал, до седых волос будешь с мечом вместо жены ходить», — Зейн сделал паузу для эффекта. — А потом отвёл бы в сторону и сказал уже серьёзно: «Смотри мне, сын. Жена не трофей, чтобы на полку поставить и любоваться. Заботься о ней. А то, я смотрю, ты совсем трудоголиком стал. Дела подождут. Семья — нет».

Марианна слушала, и грусть в её глазах постепенно растворялась, сменяясь тёплой, почти домашней нежностью и благодарностью.

— Они были замечательными, — прошептала она. — И они вырастили замечательного сына. Спасибо, что рассказал. Теперь… теперь я как будто их чуть-чуть знаю.

— Ах, вот вы где! — послышался за их спинами бодрый, слегка ироничный голос. Лиана стояла в арке галереи, скрестив руки на груди. — А мы вас по всему дворцу ищем. Звездные карты говорят, что сегодня придётся ночевать раздельно. Традиции такие традиции, их не обойти, даже если очень хочется.

Она подошла ближе, её взгляд стал деловым:

— Но я уверена, что «Консорциум» ничего не предпримет этой ночью. Слишком велик риск сорвать собственную операцию. Они явно приготовили всё «шоу» на завтра. Так что моих сил должно хватить, — она слегка наклонила голову в сторону Марианны. — Я останусь с её величеством. А Кай, — она обернулась к своему жениху, который как раз подходил сзади, — отправится с вами, ваше сиятельство. И проследит, чтобы за ночь вам в голову не пришёл какой-нибудь очередной… «гениальный» план. Чтобы на свадьбу вы явились в здравом уме. Оба.

Взгляд, брошенный ею на Кая, был красноречивее любых слов. В нём читалось: «Я тебе доверяю самое ценное — его голову. Только попробуй не уследить! Если он снова начнёт что-то замышлять, ответишь мне лично».

Кай, прекрасно поняв послание, лишь почтительно склонил голову перед Зейном и Марианной, но уголки его губ дрогнули:

— Не извольте волноваться, леди Корвен. Я лично прослежу, чтобы герцогу снились исключительно приятные сны о завтрашнем дне. Никаких кошмаров.

Марианна улыбнулась, а Зейн с лёгким вздохом, но без протеста отпустил её руку.

— Прекрасно, — усмехнулась Лиана. — Значит, до завтра.

Утром дворец напоминал разворошённый улей. Во всех его частях — от кухонь до парадных залов — кипела лихорадочная подготовка. Воздух был напоён запахом цветов, горячего воска для паркета и ароматом сладостей — повара знали, что и императрица, и герцог ужасные сластёны.

В покоях Марианны царила более сдержанная, но не менее напряжённая атмосфера. Лиана, уже в своём изящном, но относительно простом свадебном наряде (разный статус, разные церемониальные сложности — её платье, причёска и макияж были куда менее трудоёмкими, чем у императрицы), еле заставила Марианну выпить хоть несколько глотков чая и проглотить кусочек бисквита.

— На пустой желудок и от волнения может стать плохо, ваше величество, — настаивала она мягко, но непреклонно. — Хоть немного. Вам нужны силы.

Благо, что её собственный образ был готов, и теперь фрейлина, умудряясь сохранять безупречный вид, ловко помогала взволнованным служанкам: поправляла складки на невероятном, усыпанном кристаллами и вышивкой платье Марианны, подавала шпильки парикмахеру, успокаивающе касалась плеча императрицы, когда та слишком напряжённо смотрела в зеркало.

Всё было почти готово. Перед огромным зеркалом стояло видение в белом и бриллиантах — императрица, собранная, сияющая и… невероятно бледная. Её взгляд метнулся к Лиане, отражавшейся рядом.

— А если он… передумает? — вырвалось у Марианны шёпотом.

Лиана, мгновенно оценив присутствие слуг, сделала два бесшумных шага вперёд, закрывая собой императрицу от лишних глаз, и взяла её холодные пальцы в свои:

— Ваше величество, знаете, что я вижу каждый раз, когда он на вас смотрит?

Она выдержала паузу, заставляя Марианну сосредоточиться:

— Я вижу человека, который нашёл свой ориентир после долгих лет блужданий в метели. Он смотрит на вас так, будто вы — единственная твёрдая земля под его ногами во всей Вселенной. «Передумает»? Да он скорее законы физики отменит.

Марианна хотела что-то сказать, но Лиана мягко, но настойчиво продолжала, слегка сжимая её руки:

— Он прошёл через огонь и лёд, чтобы сегодня стоять здесь. Рядом с вами.

Взгляд Лианы был твёрдым и обнадёживающим.

Ледяной ком страха в груди Марианны начал таять, сменяясь тёплой уверенностью. Она медленно выдохнула и кивнула Лиане.

* * *

Альтаир вошёл в покои Зейна без стука. Внутри царила деловая атмосфера. Маркус, уже в парадном мундире со всеми регалиями, с родительской строгостью поправлял складки на форме Кая, негромко ворча:

— …Еле вырвал тебя из лап твоей матери, будь ты неладен. Она бы тебя ещё час тискала и причитала. Хотя… её можно понять. Единственный сын наконец женится. Но здесь, слава богам, ей делать нечего.

Кай стоически терпел, лишь изредка бросая умоляющие взгляды на Зейна, который стоял у окна, уже полностью готовый, безупречный и спокойный.

— В покоях императрицы ситуация аналогичная, — сухо усмехнулся Альтаир, подходя. — Близость к Марианне избавила мою дочь от необходимости многочасового общения с будущей свекровью в этот знаменательный день. Удобно, как ни крути.

Он обвёл взглядом всех присутствующих:

— Ну что, герцог, полковник, — его взгляд скользнул по Каю, — адъютант. Скажите мне, что тут всё и все готовы. Я вас умоляю, — он произнёс это с картинным, немного театральным вздохом, но под шутливой интонацией сквозило желание услышать простое «да».

Зейн отвернулся от окна и посмотрел на Альтаира:

— Мы готовы, канцлер. Все на своих местах. Все знают свою роль, — он сделал небольшую паузу, стараясь, чтобы голос прозвучал искренне и тепло. — Спасибо. За всё.

Альтаир взглянул на него, на этого мужчину, сильного, готового. Он не должен был стоять здесь один. Рядом с ним по протоколу должны были быть ещё двое: Александр д’Винтер, гордый и строгий, поправляющий сыну аксельбант, и сам император Эдвард, с лёгкой улыбкой наблюдающий за суетой. «Ох уж эта троица», — как прозвали их в Академии за неразлучность. Хитрый шпион, блестящий стратег и мудрый наследник.

Остался лишь он один. Хитрый и живучий. Переживший всех, носивший свою боль тихо, не позволяя ей ни сломать себя, ни превратить в оружие слепой мести. Он выстоял, чтобы быть здесь. Ради всех них.

— Они бы гордились тобой, Зейн, — произнёс Альтаир спокойно и на удивление искренне, без обычной сухости. Голос звучал чуть хрипло. — Надрали бы уши, конечно, за твой идиотский план, да так, что звёзды бы в глазах стояли… — Он на мгновение закрыл глаза, словно видя эту картину. — Но, будь они живы, тебе бы такая дурость в голову не пришла. И женили бы вас, наверное, сразу после её выпуска из Академии. А трона… трона бы ей не видать ещё лет двадцать, точно, — он с лёгкой грустной усмешкой покачал головой. — Потом бы мы, старые ворчуны, все вместе уговорили бы Эдварда передать бразды дочери. Потихоньку. Без этой… кромешной тьмы вокруг.

Зейн слушал, и в его горле встал ком.

— Я знаю, — тихо ответил он. — И потому сегодня мы вернём хоть часть того, что у них отняли. Их покой. И право их детей на нормальную жизнь.

Альтаир кивнул, и в его взгляде вновь зажёгся знакомый беспощадный блеск:

— Именно. Тогда за дело. Ладно, марш в зал, господа, — Альтаир отряхнул невидимую пылинку с рукава, собираясь с мыслями. — Я пойду проверю невест. Мне, как ни крути, обеих вести к алтарю.

И на миг, всего на одно неуловимое мгновение непробиваемая маска канцлера дрогнула, и сквозь неё проглянула печаль. Он шёл отдавать свою дочь — надежду, радость и боль любого отца. Но он шёл отдавать и чужую дочь. Ту, чей отец, его лучший друг, не мог этого сделать.

И Александр д’Винтер не мог сейчас хлопать сына по плечу, ободряя последней шуткой. А Камилла, Катерина и его Эли… Они суетились бы сейчас в покоях невест, поправляли бы им причёски со смехом и слезами счастья. Их не придется шутливо, но настойчиво выпроваживать на места в первом ряду.

Вся эта нормальность была украдена. И он, Альтаир, остался единственным, кто мог хоть как-то, формально, символически восполнить пустоту. Быть отцом для обеих. Быть старшим для Зейна.

Альтаир встретился взглядом с герцогом, в их глазах было полное взаимопонимание:

— Не задерживайтесь, — лишь сказал он, и его голос снова стал ровным и деловым. — Они ждут.

* * *

Альтаир вошёл в солнечные покои императрицы, где царила непривычная тишина после ухода служанок. Его шаги по паркету прозвучали чересчур громко.

— Я надеюсь, невесты готовы? — начал он своим обычным, слегка сухим тоном. — Я помню про «задержаться на полчаса — это традиция», дамы, но всё же… Я уже здесь, всё в зале готово, и…

Он поднял взгляд и застыл. Слова застряли у него в горле.

Перед ним стояли они. Марианна в ослепительном струящемся белом и усыпанном блестками, похожими на иней на рассвете. И Лиана — в изящном серебристо-голубом, словно отражение первой росы в спокойных водах. Но дело было не в платьях. Дело было в них самих.

Они были прекрасны не просто красотой юности. Они были прекрасны своим счастьем. Оно светилось в их глазах, в лёгких улыбках.

Всё, что он собирался сказать — про график, про традиции, про долг, рассыпалось в прах. Он мог лишь смотреть, и в его обычно холодных глазах вспыхнуло что-то тёплое, гордое и бесконечно грустное одновременно.

— Вы… — с трудом выдавил он из себя, и голос звучал необычно тихо и с хрипотцой. — Вы выглядите… совершенно.

Больше он ничего не мог добавить. Одного этого слова, сказанного с неподдельной отеческой нежностью, было достаточно.

Девушки, словно сговорившись, синхронно сделали шаг навстречу. Каждая мягко взяла его под руку: Марианна — справа, Лиана — слева. В руках у Лианы был изящный букет из тёмно-бордовых лилий — цветов, напоминающих о каплях крови, и о благородной, преодолевшей тьму страсти. В руках Марианны — пышные, безупречные королевские красные розы, символ любви, власти и той самой «Алой Розы», которой она была для своей Империи.

Альтаир почти неслышно вздохнул, собирая в кулак всю свою волю. Грусть и гордость сплавились в нем в одно твёрдое, непоколебимое чувство — решимость.

— Ну что же, мои прекрасные леди, — произнёс он, — пора. Пойдёмте к вашим дуракам. И покажем всем остальным, что такое настоящая сила.

* * *

Парадный зал был переполнен. Под сводами, расписанными сценами из истории Империи, гудел нарядный, пёстрый муравейник из придворных, военных в парадной форме, дипломатов и избранных представителей прессы. Воздух дрожал от приглушённых разговоров, шелеста шёлка и предвкушения исторического события.

У алтаря, под сенью огромного герба д’Винтеров, переплетённого с императорской розой, стояли женихи. Зейн в мундире главнокомандующего, усыпанном наградами, и с мечом, затянутым в ножны, казался высеченным изо льда — спокойным и непроницаемым. Кай рядом с ним в форме фрайзельского гарнизона был чуть более подвижен, но так же собран. Благо их страховали шаферы — двое тех самых теней, верных связистов Зейна, стоявших чуть поодаль. Их безупречные мундиры скрывали лёгкое компактное оружие.

Внезапно аккорд органа разрезал гул толпы. Все замерли. Лакеи распахнули массивные двери в дальнем конце зала. Послышался восхищённый, сдержанный вздох сотен гостей, слившийся в единое «ах».

Зейн и Кай замерли у алтаря, стоя спиной к дверям.

По старой традиции они не могли обернуться. Увидеть невест они должны были лишь в тот момент, когда Альтаир подведёт их и торжественно передаст из рук в руки.

Когда сзади послышался сдавленный восхищённый шёпот их шаферов и пары ближайших друзей («Чёрт, Зейн, она неземная…», «Кай, старина, ты счастливчик…»), оба жениха, не сходя с места, лишь раздражённо и почти синхронно шикнули.

Альтаир, подвёл девушек к алтарю и приготовился к первой фразе обряда, обращаясь к Зейну, но тут Марианна чуть сжала его локоть.

Она встретилась с ним взглядом и едва заметно кивнула в сторону Лианы и Кая.

Альтаир удивленно приподнял бровь и почти сразу незаметно склонил голову. Он перевёл взгляд на Кая и произнёс громко и чётко, обращаясь уже к нему:

— Кто берет мою дочь в жены и отныне ручается за чистоту её помыслов?

В этот момент Кай наконец получил право обернуться. И когда он увидел Лиану — сияющую, гордую и бесконечно любимую, всё его кажущееся спокойствие разбилось о простую человеческую нежность. Он забыл про зал, про протокол, про всё.

Альтаир переложил руку Лианы из своей в протянутую руку Кая.

Затем произнес, наконец, обращаясь к Зейну:

— Кто берет эту женщину в жены и отныне ручается за чистоту её помыслов?

Зейн обернулся. И мир для него остановился.

Зал, музыка, сотни глаз — всё это растворилось, исчезло, превратилось в белый шум.

На миг он забыл как дышать, забыл обо всём, кроме неё.

Марианна. Его девочка из воспоминаний, его императрица из кошмаров одиночества, его любовь. Она стояла там, залитая светом, падающим из высоких витражей, и была совершенством.

Он видел, как её губы тронула едва уловимая, самая сокровенная улыбка, предназначенная только ему, как её пальцы слегка сжали букет роз.

Альтаир, наблюдавший за ним с едва заметным одобрением в уголках губ, передал ему руку императрицы.

Церемония была намерено короткой. Максимально короткой из возможных для императорской свадьбы. Предупрежденный священник опустил все пространные благословения и пышные, многословные клятвы. Они были ни к чему. Ни для одной из пар.

Обмен кольцами прошёл почти молниеносно. Женихи успели лишь на мгновение встретиться взглядом с невестами.

И тогда священник воздел руки, и его голос, усиленный акустикой зала, прозвучал нарочито громко и торжественно:

— Объявляю вас, перед лицом Закона и Трона, мужем и женою! И вас — мужем и женою! По древнему праву и по воле ваших сердец… Вы можете поцеловать своих невест!

В зале послышался одобрительный гул. Но для четырёх человек в центре время снова замедлилось. Наступил тот самый момент, на который они и заманивали врага. Тот, когда все взгляды прикованы к ним, а сердца максимально открыты.

Зейн и Кай повернулись к своим жёнам. На их лицах была не только нежность и любовь, но и полная боевая готовность. Они знали, что сейчас их губы соприкоснутся не просто так. Это будет спусковой крючок для опасной игры.

Губы Зейна коснулись губ Марианны — нежно, но с решимостью.

В ту же секунду его свободная рука метнулась к рукояти меча, а по другую сторону алтаря Кай резко отстранил Лиану, вставая перед ней как живой щит. Но Лиана уже выхватывала из складок платья два тонких клинка — её знаменитые «жала».

Весь зал застыл, заворожённый кульминацией. И в этой тишине прозвучал первый выстрел.

Он пришёлся не в пару у алтаря, как ожидалось, а в потолок, осыпая гостей осколками лепнины. Отвлекающий манёвр. Крики, давка, паника — всё как по плану «Консорциума». Из толпы вырвалось пять-шесть фигур в ливреях слуг и мундирах средней знати, устремившись к алтарю.

Но план «Консорциума» умер, даже не начавшись.

Зейн взмахнул рукой, и от пола взметнулась стена гладкого, зеркального льда в человеческий рост. Она не защищала, но ослепляла, скрывая алтарь из прямой видимости.

Лиана исчезла. Не физически — её серебристо-голубое платье слилось с отражениями в ледяной стене, а потом она материализовалась уже за ней, среди нападавших. Её клинки работали не для убийства, а для мгновенного обезвреживания — точные удары по рукам, шее, коленям. Её магия тени скользила за спинами, путая и оглушая.

Марианна не отступила. Она резко сбросила шлейф платья, и в её руке вспыхнул короткий элегантный энергетический кинжал — дар отца, который она носила с тех пор, как стала императрицей. Когда один из «слуг», прорвавшись сквозь отражённый хаос, бросился на неё, она не дрогнула. Её удар был точным — кинжал вошёл в соединение бронежилета на плече, кратковременно парализовав нерв. Нападавший рухнул.

Кай и шаферы контролировали периметр. Их выстрелы (приглушённые, несмертельные) били точно в ноги тем, кто пытался обойти лёд или зайти с фланга. Они не суетились. Это была зачистка.

И тут случилось то, чего «Консорциум» не предусмотрел. Трое из нападавших, вместо того чтобы атаковать, развернулись и ударили по своим же со спины. Это были люди Альтаира, внедрённые за последние три недели. Их «измена» была последним гвоздем в гроб операции «Консорциума». Сопротивление в центре зала рухнуло за считаные секунды.

Гул паники ещё не успел стихнуть, когда Альтаир, стоявший у края алтаря, крикнул Зейну:

— Усыпальница! Он пошёл туда!

— Лиана! Контур! — бросил Зейн, уже отступая к потайной панели за троном.

Марианна шагнула вперёд, но на этот раз Лиана не стала её останавливать. Вместо этого их взгляды встретились, и в них вспыхнуло одно и то же понимание. Мстить должны все.

— Мы идём с тобой, — тихо, так, что слышал только он, сказала Марианна.

Зейн хотел возразить, однако увидел их лица — не испуганные, не просящие. Решительные.

— Кай, зачистка и удержание зала, — коротко бросила Лиана мужу. Тот, понимая, что его битва здесь, чтобы дать им уйти, лишь резко кивнул.

Альтаир схватил Зейна за предплечье, задерживая на секунду:

— Слушай. Там… могут быть ловушки. Не те, что мы ставили. Его. Он двадцать лет готовился. Он будет играть грязно.

Зейн встретил его взгляд, спокойно и холодно:

— А мы и не ангелы, Альтаир. И знаем об этом. Но есть разница. Мы играем грязно, когда иного выбора нет. А не всегда. Ему это нравится. Нам — нет. В этом и будет его слабость.

Он кивнул Марианне и Лиане, и они скрылись в потайном проходе.

Альтаир остался стоять, и его обычно бесстрастное лицо исказила горькая усмешка. Слова Зейна были эхом мысли, которую однажды произнес его отец, споря с Альтаиром

«Мы не ангелы, но мы не демоны. Проведи черту, Альтаир, и никогда не переступай её, даже если очень хочется».

Они её не переступили. А Тайрус — переступил.

— Ну что ж, — пробормотал он себе под нос, глядя на хаос в зале, который уже брали под контроль его люди и Маркус. — За работу.

* * *

Узкий сырой коридор, ведущий в сердце дворцового холма, был освещён лишь тусклыми аварийными светильниками. Зейн шёл первым, его шаги были бесшумными, несмотря на парадные сапоги. За ним удивительно ловко двигались Марианна и Лиана. Их платья не были помехой — сложные юбки оказались сознательно укорочены и укреплены скрытыми застёжками, оставляя свободу движениям. «Женские хитрости в действии, как сказала бы Лиана», — с долей черного юмора подумал Зейн.

Они достигли массивной бронзовой двери в усыпальницу. Отсюда уже был слышен приглушённый, искажённый эхом голос — монолог, полный боли и безумия. Тайрус был здесь.

Зейн жестом остановил девушек у самой двери, указывая на глубокую, тёмную нишу в стене, скрытую от взгляда изнутри.

— Спрячьтесь здесь, у самого входа. И ни звука. Я серьёзно, дамы, — он посмотрел на Марианну, и в его взгляде была не просьба, а предупреждение командира подчинённому. — Ри, я не знаю, что я с тобой сделаю, если…

Он не договорил.

Марианна не стала спорить. Она лишь встретила его взгляд и кивнула — коротко, по-деловому. Но в её глазах было не послушание испуганной девушки, а ясное понимание задачи.

— Спокойно, наставник, — так же тихо, но с лёгким ободряющим огоньком в голосе ответила Лиана. — Я не провалю экзамен. И за своей подопечной прослежу. У нас тут своя роль, — она слегка толкнула Марианну в сторону ниши.

Зейн задержал на них взгляд ещё на секунду, убедившись, что укрытие надёжно. Затем он обернулся к двери. Его рука легла на рукоять меча.

Усыпальница императоров была просторным залом, освещённым приглушённым светом. В центре на возвышениях покоились два беломраморных ковчега — Эдварда и Катерины.

Тайрус стоял у ковчега Катерины, его пальцы почти касались холодного камня. Его голос, полный надтреснутой болезненной нежности, звенел в тишине:

— Ты могла бы выбрать меня… И мы были бы счастливы. А теперь… теперь рушится всё, что тебе дорого. Твоя дочь, твой брак, твоя Империя… Если бы ты выбрала меня, а не его… ничего этого бы не было. Ты бы жила.

В его словах не было сожаления убийцы, лишь извращённая логика «мученика», убеждённого, что он исправляет ошибку мира, который не оценил его любовь.

Тихий ледяной смешок раздался у входа.

— Я поражаюсь твоей наглости, Тайрус, — Зейн шагнул в свет, его фигура чётко вырисовалась на фоне тёмного прохода. — Сметь стоять здесь, у могилы женщины, и говорить ей, что буквально замыслил убить её дочь на её же свадьбе… И при этом выставлять себя несчастным влюблённым, чуть ли не героем… Это не любовь. Это — мерзость. И ты это знаешь. Где-то на самом дне того, что осталось от твоей души, ты это знаешь.

Тайрус медленно обернулся. Его лицо, измождённое годами ненависти, исказила гримаса, похожая на улыбку, но лишённая всякой человеческой теплоты:

— О, муженёк явился. Что, жёнушка мертва? Не спас… Мстить пришёл? — его голос был хриплым, ядовитым.

Зейн не двинулся с места:

— Жива. Здорова. И, что важнее, свободна от твоего призрака. А вот у тебя, Тайрус, проблема в организации. Ты так верил в свой гений, в свою сеть, в свою всесильную тень, что не заметил, как глубоко и давно мы в неё проникли. Люди, которых ты считал своими, работали на нас. Твоя атака в зале была обречена с самого начала. Потому что её планировал не ты. Её планировали мы, чтобы ты бежал сюда. В свою последнюю ловушку.

По лицу Тайруса пробежала судорога чистого, неконтролируемого бешенства. Его рука дрогнула и метнулась к эфесу его собственного тяжёлого кавалерийского палаша.

— ВРУН! — прохрипел он. — Ты лжёшь, щенок!

— Нет, — холодно возразил Зейн, наконец вынимая свой более лёгкий, изящный клинок. — Я просто констатирую факт. Ты проиграл, генерал. Ещё до того, как мы скрестили клинки. Всё, что осталось, — он принял боевую стойку, лёд начал с тихим шипением стекать по лезвию его меча, — это формальность. И твой приговор.

Бешенство Тайруса перешло в холодную смертоносную ярость. Его тяжёлый палаш с лязгом выскочил из ножен:

— Приговор вынесу я! За отряд! За неё! За всё!

И он ринулся в атаку — не фехтовальным выпадом, а мощным размашистым рубящим ударом с плеча. Воздух со свистом рассекло сталью.

Зейн сделал короткий шаг в сторону, и его более лёгкий и длинный клинок встретил палаш не напрямую, а под углом, блокируя удар и заставляя палаш соскользнуть. Одновременно с шипением из-под его ног выполз иней, покрывая пол тонким коварным льдом под ногами Тайруса.

Тот пошатнулся, но удержался, его взгляд пылал ненавистью. Мощь против контроля. Ярость против расчёта. Звон стали, смешанный с хрустом льда, оглушительно прокатился под сводами усыпальницы.

Тайрус отскочил, касаясь щеки и глядя на кровь на перчатке:

— Что? Мнишь себя героем, мальчишка?! — он обрушил на противника град мощных ударов, которые заставили Зейна отступать. — Ты такой же, как твой отец! Думаешь, что твоя холодная, расчётливая жестокость — это доблесть?! Он тоже так думал, когда отправлял моих людей на убой!

Зейн поймал очередной удар на крестовину, и лёд на его клинке треснул. Его отбросило к самому ковчегу Эдварда.

— Он спас тысячи на том фронте, — сквозь зубы бросил Зейн. — А ты… Ты убил тех, кого клялся защищать. Не в бою, в спину, из-за личной обиды. В этом вся разница, «генерал».

Его слова попали в самую точку. Рассудок Тайруса, окончательно помутился:

— ОБИДЫ?! — его крик был диким, нечеловеческим. — ЭТО БЫЛА ЧЕСТЬ! А ВЫ ВСЕ — ОНА, ОН, ТВОЙ ОТЕЦ — ВЫ ЕЁ РАСТОПТАЛИ!

В ярости он не просто атаковал — он всем весом бросился на Зейна, забыв обо всех приёмах, пытаясь просто смять его физически.

Этот яростный бросок неожиданно попал в цель. Зейн, готовый к фехтовальной уловке, не ожидал такой грубой силы. Палаш Тайруса, хоть и занесённый для удара, служил тараном. Зейна отшвырнуло на каменный пол, меч вылетел из руки и со звоном откатился в сторону. Тайрус, тяжело дыша, навис над ним, поднимая свой клинок для последнего, добивающего удара:

— Прощай, щенок д’Винтер. Иди к отцу с вестью, что я…

Он не договорил. В этот миг из тени метнулась темно-алая вспышка. Лиана. Удар ее магии пришёлся по поднятой руке Тайруса. Тонкий луч пронзил мышечную ткань предплечья, задев нерв. Рука Тайруса дёрнулась, и палаш, сорвавшись с траектории, с грохотом вонзился в камень в сантиметре от головы Зейна.

А из ниши у входа шагнула Марианна. В её руках не было видимого оружия. Но вокруг неё замерцал странный тёплый свет.

— Хватит, — произнесла она спокойно, властно и угрожающе. — Игра окончена.

Марианна сжала руку в кулак, и внезапно вокруг шеи Тайруса обвился золотой ошейник чистого света. Он не жёг, не душил физически. Он сжимал его волю, подавлял ярость, заставляя каждую клетку его тела осознавать, что против него действует сила, превосходящая его — сила наследия и законной власти, которую он пытался уничтожить.

Тайрус захрипел — не от нехватки воздуха, а от шока и невыносимого давления. Его рука, пронзённая магией Лианы, безвольно упала. Он отшатнулся от Зейна, пытаясь сорвать с себя ошейник, который лишь сильнее впивался в его ауру.

— Н-не ты… — он выплюнул слова, его взгляд, полный ужаса, метнулся к беломраморному ковчегу. — Не ты мне судья! Она! Только она! КАТЕРИНА!

Его крик, полный отчаяния и последней извращённой надежды, ударился о своды. И в этот миг, словно в ответ на призыв, воздух над ковчегом дрогнул и стал слышен ясный, женский голос. Для Тайруса он звучал из его кошмаров и наваждений. Для Марианны этот голос отозвался где-то в самой глубине памяти, там, где хранятся запахи безопасности и звуки колыбельных. Она не помнила лицо, но этот тембр… Она узнала.

— Ты звал, Тайрус? Ты всегда только звал. Требовал. Никогда не слушал.

Тайрус замер, превратившись в статую от ужаса. Марианна же, напротив, сделала едва заметный шаг вперёд, её глаза были широко открыты, в них стояли не слёзы, а безмолвное потрясение узнавания. Она впервые за двадцать лет слышала маму.

Голос не умолк. Он нарастал, наполняя усыпальницу не громкостью, а неоспоримой, леденящей ясностью, как будто само пространство выносило приговор:

— И неверно. Она тебе судья. Ещё какой. По твоей вине меня двадцать лет не было рядом с ней. С моей дочерью. Ты, нытик и раб своей мнимой боли, решил, что весь мир должен разделить твоё страдание. Ты погряз в жестокости, обмане и тьме, прикрываясь «светлыми» чувствами перед погибшими… и передо мной.

Тайрус попытался что-то сказать, выдохнуть оправдание, но голос Катерины, казалось, сжимал его горло сильнее любого ошейника:

— Ты — трус. Ты боялся жить с болью, как живут все. И выбрал сеять её вокруг. Как же я тебя презираю за этот выбор.

Повисла леденящая пауза. Потом голос зазвучал с новой, неумолимой интонацией приговора:

— За этот выбор ты и ответишь. Не только передо мной. Перед ними. Перед теми, кого твоя слепота свела в могилу раньше меня. Элис… Камилла… — В воздухе замерцали, как отражения в воде, два едва уловимых женских силуэта, тут же растворяясь, но оставляя после себя ощущение пристального, недоброго внимания. — Мы с тобой теперь, Тайрус. Всегда. В каждом зеркале, в каждой тени, в тишине между ударами сердца. Твой кошмар только начинается.

Тайрус застыл, его глаза бешено забегали, словно он уже пытался разглядеть их в полумраке.

— Но у тебя есть выбор, — продолжила Катерина. — Ты можешь рассказать всё. Каждое имя, каждую связь, Сделаешь это — и мы, быть может, отступим. Дадим тебе умереть. Солжешь, умолчишь, попытаешься обмануть… И мы останемся. Навсегда.

Еее тон смягчился, и она произнесла, обращаясь уже не к Тайрусу:

— А вы, дети, простите, что оставили вас разбирать наши ошибки. Но вы справились. Вы лучше нас. Гордитесь этим. И… будьте счастливы. Вы это заслужили.

Лиана тихо выдохнула, когда она думала о родовой магии Марианны: такого она представить не могла. Видимо, побудить дух ее матери было наилучшей зашитой в этой ситуации. Эффектно, спору нет.

Тайрус же поднял лицо, по которому текли грязные слёзы отчаяния. В его глазах не осталось ни ярости, ни одержимости. Только панический ужас перед вечным одиночеством и презрением:

— Нет… пожалуйста… прости… я всё расскажу… всё! — он залопотал, ползая на коленях, обращаясь уже к пустоте. — Только не смотрите на меня так… Не мучайте меня, я всё сделаю!

Он сломался. Не физически, а душевно. И теперь Альтаиру достанется не враг, а жалкий, сломленный информатор, готовый на всё, лишь бы избавиться от призраков, которых он сам и вызвал.

Сломался, получив то, о чем так мечтал. Только он мечтал о нежности одного взгляда, а получил презрение и неустанное осуждение трёх. Не будет ему покоя.

Пока он верил в свою правду, безумие лишь подкрадывалось к нему, теперь же... сети были всё ближе.

Марианна стояла неподвижно, её лицо было бледным, как мрамор ковчега. Она только что услышала голос матери и потратила много сил на древнюю магию. Всё это было слишком. Слишком много. Слишком быстро.

Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не метафорически. Буквально. Колени подкосились, мир поплыл перед глазами, звуки стали приглушёнными и далёкими.

Но она не упала. Лиана была уже рядом. Она подставила плечо и руку, приняв на себя вес и не дав Марианне удариться:

— Зейн, держи её!

Зейн, до этого момента не сводивший глаз с ползающего в истерике Тайруса, резко обернулся. Быстро оказался рядом и выхватил Марианну у Лианы, мягко прижимая к себе. Он опустился с ней на колени, чувствуя, как она безвольно обмякла, её дыхание было поверхностным.

— Всё хорошо, — прошептал он ей в волосы, хотя это было не так. Он понимал, в каком стрессе была любимая. — Всё кончено. Я здесь.

Лиана, убедившись, что императрица в надёжных руках, тут же нацелила свой клинок на Тайруса, который, казалось, даже не заметил происходящего, бормоча что-то призракам в пустоту.

— Шаг в сторону — и к твоим ментальным страданиям добавятся серьезные физические, — предупредила она.

В усыпальнице воцарилась тревожная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Марианны и бессвязным лепетом поверженного врага.

Зейн, не отпуская Марианну, активировал браслет-рацию:

— Буря. Отмена. Нужен отряд для конвоя в усыпальницу. Срочно. Объект «Призрак» обезврежен, психологически нестабилен.

В ответ раздалось краткое подтверждение. Он перевёл взгляд на Лиану, кивая в сторону выхода:

— И медика в покои императрицы вызовите. Срочно, — он уже поднимался, неся Марианну на руках как самое хрупкое и драгоценное сокровище.

Лиана, всё ещё не сводя ледяного взгляда с Тайруса, кивнула, но не сразу последовала за ним. Она стояла, глядя на этого сломленного, бормочущего человека, и её обычно сдержанное лицо исказили омерзение и горечь.

— Занимайтесь допросами без меня, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — С меня хватило вида этой падали. Моя мама… наверняка для него была просто помехой. Он даже не знал, что она там будет. А они с императрицей, — её голос дрогнул, — хотя бы просто не дались этому уроду. Чтобы последнее, что он видел в их глазах, было не страхом, а презрением.

В этих словах была боль шестилетней девочки, которая наконец-то увидела монстра, отнявшего у неё мать, и обнаружила, что он — всего лишь жалкий, слабый человек, оправдывающий свои подлости выдуманными причинами.

— Лиана, — мягко, но твёрдо позвал её Зейн из прохода, — идём. Здесь не на что больше смотреть.

Она резко выдохнула, с силой вложила клинки в ножны и, бросив последний взгляд на Тайруса, развернулась и пошла за ними.

Когда они выходили из мрака коридора усыпальницы, им навстречу уже спешили люди — гвардейцы в полном боевом снаряжении и несколько «тихих» агентов Альтаира.

Увидев Зейна с безвольно лежащей на его руках Марианной и Лиану, отряд замер.

— В допросную его, — чётко, без лишних эмоций отдал приказ Зейн, кивая в сторону двери, за которой остался Тайрус. — Повторяю: объект психически нестабилен, подвержен галлюцинациям, но физически опасен. Действуйте осторожно. Сообщите канцлеру, что я буду позже.

Командир отряда, суровый майор со шрамом на щеке, быстро отдал честь.

— Так точно, консорт, — твёрдо ответил он.

Зейн лишь кивнул в ответ, не останавливаясь, и двинулся дальше — к будущему, которое теперь было прочно связано с этим новым, тяжёлым и почётным словом. Консорт, защитник, супруг. Бремя, которое он теперь нёс так же естественно, как и свою императрицу на руках.

* * *

В покоях императрицы царила непривычная тишина после шума зала и кошмара усыпальницы. Лиана, отдав короткие чёткие распоряжения прибывшему медику и служанкам, заняла свой привычный пост у двери, превратившись из невесты обратно в телохранителя.

Зейн бережно, с бесконечной осторожностью уложил Марианну на покрывало. Её свадебное платье, испачканное пылью и льдом, казалось теперь нелепым и тяжёлым. Он не стал его снимать, лишь поправил прядь волос на её бледном лбу.

Затем он наклонился и коснулся губами её виска:

— Я скоро вернусь, родная, — прошептал Зейн. — Держись.

Он задержался ещё на секунду, вглядываясь в её лицо, как будто пытаясь убедиться, что она дышит, что она жива, что всё это не сон. Потом поднялся и вышел, оставляя жену в руках медиков.

* * *

В звукоизолированной комнате, более похожей на кабинет учёного, чем на камеру, Тайрус Валь сидел, прикованный к стулу. Он бормотал что-то бессвязное, его взгляд бешено метался по углам, словно он видел там то, чего не видел никто другой.

Альтаир стоял перед ним, скрестив руки на груди. Он смотрел на врага, с которым вёл тихую войну двадцать лет, не с ненавистью, а с абсолютным, леденящим презрением и отвращением, как энтомолог на ядовитого, но жалкого жука. В суть «проклятия» и галлюцинаций Тайруса его уже посвятили.

Уголки губ канцлера дрогнули в лёгкой, нежной иронии, обращённой не к пленному, а к пустоте за его спиной, где, согласно его бреду, витали неприкаянные души:

— Милая, — тихо, почти заботливо произнёс он, глядя куда-то поверх плеча Тайруса, — вы там, с Ками… ослабьте хватку, будьте добры. Нам бы с ним немного… поговорить. Пока он ещё хоть отдалённо вменяем. Или, — он перевёл взгляд на Тайруса, и ирония в его глазах сменилась стальной серьёзностью, — вам виднее. Может, он и в таком состоянии всё расскажет. Как считаете?

Дверь открылась без стука, и в комнату вошёл Зейн. На нём уже был свежий мундир, но тень усталости вокруг глаз и жёсткая складка у рта выдавали только что пережитый стресс:

— Простите, задержался.

Альтаир оторвался от планшета, повернувшись к нему:

— Как она?

— После всего, что было… обморок — это вполне нормально. Поверьте мне, — ответил Зейн.

Альтаир кивнул:

— Что ж. Значит, можем сосредоточиться на нашем… пациенте, — он кивнул в сторону Тайруса. — Он уже начал давать показания. С перерывами на… диалоги с воздухом. Довольно информативно.

Зейн подошёл ближе, и его ледяной взгляд упал на сломленного генерала. Теперь, когда Марианна была в безопасности, здесь не было места личной мести. Было только дело: очищение Империи.

Зейн подошел к стулу, на котором сидел Тайрус, и чуть наклонился:

— Имена, схемы, каналы связи. Чётко и ясно. И желательно побыстрее. Ты и так нам испортил день, который, вообще-то, у нормальных пар считается праздником.

— Ах да, избавь нас от мелочёвки, — продолжил Зейн, выпрямляясь. — Мелких сошек, ширмачей, исполнителей. Их мы и так нашли. И… использовали.

Тайрус заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. У него не осталось ничего. Ни организации, ни идеи. Только паника и необходимость говорить, чтобы хоть как-то откупиться от вечных соглядатаев.

— Я… я всё… — он начал захлёбываться словами. — Начну с… с финансовых потоков… архивы в…

Альтаир уже доставал новый планшет, чтобы записывать. Зейн отошёл к окну, глядя на постепенно светлеющее небо над дворцом. Самый длинный день в их жизни подходил к концу. И начиналось утро новой Империи — той, которую им предстояло построить.

Неожиданно Тайрус умолк, он поднял голову, и в его затуманенных, но на мгновение прояснившихся глазах вспыхнула последняя искра ненависти. Он уставился на Зейна, стоявшего у окна в лучах зари:

— Стоишь у окна… Весь такой святой герой, её принц… — его голос стал хриплым и вкрадчивым. — А поступишь как отец? Когда прижмёт? Пошлёшь всех на убой?.. Конечно, пошлёшь. Кровь д’Винтеров… Она холодная. Расчётливая. Ты это уже доказал своим планом.

Он пытался найти брешь. Не в броне, а в душе, напомнить Зейну о его собственном грехе, связать его с грехом отца, сделать таким же монстром.

Зейн медленно отвернулся от стекла:

— У отца не было выбора в тот день, Тайрус. Он послал подкрепление, но дать твоему отряду отступить означало открыть фронт. И тогда погибла бы не одна рота, а три дивизии с мирными колонистами за спиной. Это была патовая ситуация, где любое решение было поражением. И он это знал. Отец до конца дней винил себя не за приказ, а за то, что допустил такую ситуацию. Что не увидел угрозы раньше, не настоял на разведке. В Академии с тех пор тот случай проходят не как пример жестокости командира, а как классический пример стратегического тупика, которого нельзя допускать. Выход был, Тайрус. Но намного раньше. В тщательной разведке, в правильной оценке сил противника, в отказе от амбициозной атаки, когда данные неясны. Выход был в том, чтобы не посылать «Феникс» вперёд вслепую.

Он говорил не как сын, защищающий репутацию отца, а как главнокомандующий, анализирующий ошибки прошлой кампании, показывая, что дело не в последнем приказе, а на цепочке решений, что к нему привели. И да, это была ошибка его отца:

— Я не святой герой. Я солдат, который научился на чужих ошибках. И на своих. Чтобы не делать чудовищный выбор в конце, нужно принимать мудрые решения в начале. Твоя же боль заставила тебя видеть только последнее звено в цепи. И мстить за него двадцать лет, вместо того чтобы понять цепь целиком. В этом и есть разница между нами.

Тайрус смотрел на него, и последняя искра в его глазах погасла, поглощённая пустотой.

Он предпринял последнюю попытку:

— Я любил её… а она… — его голос сорвался в шёпот, полный старой, гниющей обиды. — Не боишься, что доченька тоже презирать тебя будет, а? Что вырастет и поймёт, какой ты… Такой же, как все? Или ещё хуже — как я?

— Чья бы корова… — начал было Зейн, но оборвал себя. Он взглянул куда-то в пустоту над головой Тайруса. — Ладно. Прости, мам, если ты тут. Тебе придётся снова услышать, какой твой сын — идиот. Хотя ты это, наверное, уже видела.

Он снова посмотрел на Тайруса, но уже без гнева. С усталым пониманием человека, который сам чуть не свалился в ту же пропасть:

— Мы с тобой во многом схожи, Тайрус. Я тоже позволил боли исказить мою любовь. Я тоже едва не превратил её в яд, который должен был уничтожить нас обоих. Хотя, — его голос стал твёрже, — у меня бы рука не поднялась на неё. Никогда. Себя — пожалуйста. Её — нет. В этом, наверное, и есть та самая грань, которую ты переступил, а я — лишь балансировал на краю.

Зейн подошёл к нему вплотную:

— Но я успел понять одну вещь. Боль — ужасный советчик. Она заставляет верить, что причинение страданий любимому — это и есть любовь. А вот ты… нет. Ты так и не понял. Ты заключил с ней союз навеки. И теперь «доченька», которую ты хотел уничтожить, свободна. А ты — здесь. И твоя боль — всё, что у тебя осталось.

В дверь коротко, но настойчиво постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату почти вбежал Кай. Его лицо было бледным от усталости, но глаза горели странным лихорадочным блеском:

— Генерал! От Лианы. Это срочно!

В руках у него был тонкий жёсткий пакет из материала, в котором обычно передавали сверхсекретные документы или образцы. Зейн, нахмурившись (новая угроза? осложнения с Марианной?), взял его, быстрым движением вскрыл защитный клапан и вытянул оттуда единственный лист бумаги.

Он пробежал глазами по строкам и замер. Всё его тело, секунду назад собранное и напряжённое, обмякло. Лицо, обычно такое непроницаемое, выражало шквал эмоций: сначала недоверчивое ошеломление, затем — щемящее облегчение и, наконец, — чистая, безудержная радость, которую он и не пытался скрыть.

Он даже не сказал ни слова Альтаиру. Просто развернулся и выбежал из комнаты, забыв о приличиях, о рангах, о допросе. У него была только одна цель.

Бумага, выскользнувшая из пальцев Зейна, плавно опустилась на пол. Альтаир, подняв бровь, наклонился, поднял её и прочёл. Уголки его губ дрогнули, и по лицу расплылась широкая, тёплая, по-настоящему счастливая усмешка. Он положил лист на стол, аккуратно, как драгоценность, прямо перед собой.

Тайрус, сидевший в оцепенении, машинально перевёл взгляд на бумагу. Мозг, затуманенный болью и страхом, с трудом собрал перевёрнутые, но отчётливые слова, выделенные жирным шрифтом: «Беременность. Срок — в пределах одного месяца».

Он замер. Его дыхание прервалось. Это был не удар. Это было абсолютное крушение всего, ради чего он жил двадцать лет. Он хотел уничтожить линию, уничтожить будущее, оставить после себя только пепел. А будущее… будущее уже было тут. Оно игнорировало его. Оно побеждало.

И тогда раздался спокойный, почти ласковый голос Альтаира:

— Прочёл? Да… Моя дочь умеет мстить красиво. Не кровью, а жизнью. Поэтично, не правда ли?

Тайрус поднял на него взгляд.

— Ты мне всё расскажешь. У нас с тобой, — канцлер сделал театральную паузу, — очень много времени. Путь неблизкий. А ты провёл в этом… предприятии... Сколько? Двадцать пять лет или больше? Часик ещё сегодня поговорим. А потом я оставлю тебя на милость своей леди. До завтра.

* * *

Зейн влетел в покои так, что дверь едва не сорвалась с петель. Он замер на пороге, запыхавшийся, его взгляд метался по комнате, пока не нашёл Марианну.

Лиана, стоявшая у окна, не сдержала тихого, счастливого хихиканья, увидев его растерянное, сияющее лицо.

— Ну что, сработало? — спросила она, подмигивая. — Добило его?

— Я не видел, я сразу… — Зейн махнул рукой, сбрасывая на ходу мундир. Марианна уже была в мягком шелковом пеньюаре, волосы распущены по плечам, бледность сменилась лёгким румянцем. Она выглядела такой домашней, уютной, живой. Просто его женщиной. И... матерью его ребёнка.

— Но, думаю, да, — наконец выдохнул он в ответ Лиане, даже не глядя на неё. Все его существо было сосредоточено на Марианне.

Лиана сияла, как новогодняя гирлянда. Да, скорее всего, позже она получит и от отца, и от Зейна за то, что держала подозрения при себе и устроила такой театр. Но сработало же? Эффект был идеальным. Этого было достаточно.

— Прекрасно, — сказала она, грациозно направляясь к двери. — Я вас, с вашего позволения, тогда оставлю. Ужин принесут позже, — с этими словами и последним довольным взглядом на пару она скрылась, мягко прикрыв дверь.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. Зейн медленно подошёл к кровати, опустился на колени рядом и взял руку Марианны в свои.

Марианна улыбнулась ему, слабо сжав его пальцы.

— Ну что, герцог, — прошептала она, — поздравляю.

Он не смог ответить. Он просто прижал её ладонь к своей щеке, закрыв глаза.

День, начавшийся со свадьбы и закончившийся битвой, наконец-то принёс им то, за что они, собственно, и сражались. Мир. И начало.

Улыбка императрицы стала задумчивой, почти грустной.

— Я много думала, пока лежала… — начала она тихо. — Ведь часто мы поступаем… как он. Играем нечестно. Врём. Манипулируем. Ради «высшей цели». Альтаир… отец… ты… я… Где та грань, после которой мы становимся такими же?

Это был не упрёк. Это был страх правителя и человека, увидевшего изнанку власти и войны и испугавшегося собственного потенциала к тому же.

Зейн поднял голову, его глаза встретились с её. В них не было готового ответа.

— Верно, — просто сказал он. — Грань тонка. И её легко переступить, особенно когда кажется, что иначе нельзя. — Он помолчал, выбирая слова. — Но знаешь, что я видел в отцах… и в глазах твоей матери, сколько себя помню? Человечность. Она всегда была там. Даже когда приходилось принимать жёсткие решения. Твоя мать напоминала о ней твоему отцу каждый день. Не словами. Просто… будучи рядом. Своим присутствием.

Он крепче сжал её руку, его взгляд стал твёрдым и обещающим.

— Я буду напоминать тебе. Каждый день. Обещаю. А ты… — он тронул её ладонь. — Ты будешь напоминать мне. Чтобы я не забыл, ради кого всё это. Договорились?

Марианна смотрела на него, и грусть в её глазах постепенно растворялась, сменяясь глубокой, спокойной уверенностью и благодарностью. Она кивнула:

— Договорились.

Они сидели так, держась за руки, в лучах солнца, которое заливало комнату тёплым светом. Война, интриги, боль — всё это осталось за дверью. Здесь же было только тихое согласие двух людей, которые нашли друг в друге не только любовь, но и моральный компас и теперь были готовы идти вперёд — в будущее, которое они построят вместе, стараясь оставаться людьми вопреки всему.

Спустя шесть лет.

Солнечный свет играл в кронах старых деревьев Императорского сада. Воздух был напоён ароматом цветущего жасмина и свежескошенной травы.

— Ты опять меня победил! Ну как так?! — шестилетний принц Александр с лёгкой, несерьёзной обидой в голосе положил свою деревянную шпагу и посмотрел на своего лучшего друга.

Кристиан Корделл, будучи на целый год младше, снисходительно вздохнул, точь-в-точь как его отец, Кай:

— Ты невнимательно слушал уроки дедушки Альтаира и наших отцов, Алекс. У меня обзор был лучше, вот я и увидел твой манёвр. Упустил ты фланг.

Неподалёку на расстеленном покрывале Марианна и Лиана нянчили только что проснувшихся от послеобеденного сна дочерей. Императрица улыбалась, слушая спор мальчишек. Рядом сидела Лиана. Её поза была расслабленной, но взгляд мягко скользил по периметру.

— Ваше величество, пустите их на покрывало, — сказала она. — Земля уже не холодная. Пусть порезвятся.

Принцесса Элизабет, годовалая шатенка с озорными искорками в зелёных отцовских глазах, заметно оживилась. Катерина Корделл, старше ее всего на полгода, крепкая блондинка с серьёзным взглядом матери, уже приготовилась быть верной союзницей в предстоящем покорении всего и вся.

Из-за поворота аллеи появились мужчины. Зейн шёл, обсуждая что-то с Альтаиром. Канцлер, поседевший, но всё такой же наблюдательный и подтянутый, с улыбкой слушал. С ними шагал Кай, теперь уже начальник личной охраны Зейна и счастливый отец, с любовью поглядывавший на жену и детей.

Увидев семью, они замолчали. Зейн встретился взглядом с Марианной — в его глазах была та самая тихая радость. Альтаир смотрел на дочь, на её безупречную выправку, и гордость смягчала его строгие черты. Кай просто сиял.

Мир. Не идеальный, не лишённый забот — где-то на границах ещё требовалось присутствие флота, в Совете шли споры о налогах. Но это был крепкий, устойчивый мир. Мир, к которому все они пришли, победив свою боль и демонов.

«Консорциум» был выкорчеван с корнем. Одни его члены предстали перед судом, другие бесследно исчезли в лабиринтах имперской юстиции. А его создатель, Тайрус Валь, доживал свои дни в специально оборудованной камере, где его единственными надзирателями были его собственные кошмары. Он ещё что-то бормотал, выдавая по крупицам старые секреты, покупая себе часы покоя. Но с каждым месяцем его сообщения становились всё бессвязнее. Дальше — уж как выдержит его нервная система. Этот вопрос больше не волновал никого из тех, кто строил новую Империю под мирным небом.

На смену тьме и боли пришли эти долгие солнечные дни, наполненные смехом их детей, спорами о стратегии и твёрдой уверенностью, что всё пережитое — не напрасно. Будущее, которое они защищали, было здесь. Оно училось фехтовать, делало первые шаги и звонко смеялось. Вместе.