Добро пожаловать в страну кошмаров (джен)

Падение закончилось мягким толчком в спину, словно я приземлился на груду поролоновых кубиков. В нос ударил запах резины, детской присыпки и чего-то кислого, то ли старой мочи, то ли прокисшего сока. Я открыл глаза.

Надо мной нависали переплетения ярких пластиковых труб: синих, красных, жёлтых, но все цвета были разбавлены тусклым болезненно-жёлтым светом, сочащимся откуда-то сверху. Я лежал в шариковом бассейне, только шарики были не цветными, а мутно-белыми, похожими на глазные яблоки без зрачков. Детская лазилка. Огромный лабиринт из труб, сеток, горок и переходов, которые обычно ставят в торговых центрах, чтобы родители могли на час забыть о существовании своих отпрысков. Только эта была бесконечной, трубы уходили во все стороны, вверх и вниз, петляли и исчезали в темноте. И было очень тихо, лишь где-то далеко капала вода.

Я выкарабкался из бассейна, шарики под ногами противно скрипели. Интересно, если ребенка засунуть в такую трубу головой вперёд и заблокировать выход с обеих сторон, сколько он продержится, прежде чем начнёт грызть пластик? Пластик, наверное, крошится, забивает горло, и смерть наступает от удушья, а не от голода. Хотя, если он сумеет прокусить вену на запястье, всё может пойти быстрее.

Я двинулся по лазилке. Пол был устлан мягким покрытием, которое пружинило под босыми ногами. Пижамные штаны цеплялись за какие-то выступы. Стены вокруг меня были прозрачными лишь местами, и в этих окошках мелькало не отражение торгового центра, а серый школьный коридор. Сначала я просто проходил мимо, но потом прозрачная вставка оказалась прямо передо мной, и я замер, потому что в ней, как в телевизоре, показывали меня самого.

Я увидел свой класс, парты, доску, исписанную формулами. За учительским столом сидела наша классная руководительница с родинкой на подбородке, похожей на дохлую муху. А у доски стоял я, худой, с вечно взлохмаченными волосами, в мятой рубашке, которую мать заставляла заправлять. Класс смеялся. Я тогда неправильно решил пример или что-то в этом роде, но главное было не в примере. Главное было в том, что потом на перемене меня заперли в туалете и выключили свет. И я сидел там в темноте, прижимаясь щекой к холодному кафелю, и думал о том, как бы я хотел, чтобы все они подавились своими же языками. Чтобы языки распухли, перекрыли дыхание, и они бы хватали воздух, как рыбы, выброшенные на берег.

Видение сменилось другим. Тот же туалет, но теперь я стоял над мальчиком, который меня запер. Он лежал на полу, схватившись за живот, а из-под него растекалась лужа крови, не красной, а почему-то чернильно-синей, как паста из ручки. Он что-то шептал, но слов было не разобрать. Я помню, что тогда ничего ему не сделал, только посмотрел и вышел. Но сейчас, в этом воспоминании, я наклонялся и засовывал ему в рот разорванный тетрадный лист, медленно, сантиметр за сантиметром, а он давился и не мог кричать.

— Это неправда, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, ватно, как сквозь подушку. — Этого не было. Я только подумал об этом.

Но лазилка не слушала. Прозрачные панели множились, и в каждой показывали новую сцену. Вот я стою на школьном дворе, и она здесь, та девчонка из параллели, что однажды рассказала мне про исцеление через перепроживание боли. Она не смеётся. Она просто смотрит на меня, и в её взгляде не жалость, а что-то более страшное — понимание. Она знает, что я не послушал, не перепрожил, не исцелился. Она всё ещё ждёт, что я попробую. Её губы шевелятся, но вместо слов я слышу только эхо: «…если перепрожить… можно…». И тут же она распадается на части, из глаз потекла кровь, а из живота вывалились кишки, и девчонка упала замертво. Вот я иду по коридору, а мне в спину летят скомканные бумажки с гадкими словами. Вот я сижу на подоконнике и смотрю, как учитель физкультуры унижает толстого мальчика, и во рту у меня появляется сладковатый привкус — не сочувствие, а что-то другое, что-то близкое к удовольствию. Интересно, если вырезать человеку язык и заменить его на кусок сырой печени, почувствует ли он вкус собственной гнили, когда печень начнёт разлагаться прямо во рту?

Меня затошнило. Лазалка давила. Я полз через узкий туннель из сетки, а с обеих сторон мелькали лица: одноклассники, учителя, родители, тот мальчик из туалета, девочка-психолог, принц, даже верблюд. Все они что-то говорили, но я слышал только шёпот, складывающийся в слова: «Ты болен. Ты всегда был болен. Ты мусор, ты должен умереть! Умереть! Умереть!! Умереть!!! УМЕРЕТЬ!!!».

Я зажал уши руками и пополз дальше Голова гудела Мысли путались Я уже не понимал где реальные воспоминания а где те которые я придумал себе чтобы пережить школьные годы Может я действительно сделал то о чём думал? Может тот мальчик действительно лежал на полу, захлебываясь бумагой? Может, я просто забыл? Или мне приснилось? Или я до сих пор сплю и этот кошмар просто защита мозга который пытается скрыть то что я сделал наяву?

Паника накрыла меня, как волна. Я забрался в какой-то пластиковый куб, забился в угол, обхватил колени руками. Перед глазами всё ещё плясали обрывки школьных сцен. «Сойти с ума во сне — значит проснуться или умереть?» — билось в голове. Я почувствовал, как моё сознание трещит по швам, расползается, как гнилая ткань.

И тогда в дальнем конце лазилки раздался знакомый звук. Мягкие шаркающие шаги, сопровождаемые присвистом из-за вечно распахнутого клюва. Он снова пришёл, Птицеголовый.

Я поднял голову. В круглом проёме туннеля показалась его голова. Огромный, не закрывающийся клюв, внутри которого медленно открывался и закрывался второй, внутренний клюв, похожий на змеиную челюсть. Янтарные глаза смотрели на меня без гнева, почти с интересом, как смотрит учёный на лабораторную мышь, за которой наблюдает через стекло.

— Подойди ко мне, — произнёс он с тем же гортанным присвистом. Его длинная шея изогнулась под неестественным углом, чтобы голова могла протиснуться в куб.

— Нет, — прошептал я, вжимаясь в пластиковую стену. — Нет, я не пойду.

— Ты видел наши воспоминания, — прошелестел он. — Ты знаешь, кто ты. Подойди. Я покажу тебе больше.

— Мне не нужно больше! — закричал я. — Убирайся!

Монстр не двинулся. Он просто стоял и смотрел. А потом медленно, очень медленно начал протискиваться в куб всем телом. Его худые, похожие на палки конечности сгибались под невозможными углами, перья шуршали о пластик. Клюв приближался, и я видел в его глубине что-то, похожее на крошечные звёзды, или, может, на осколки костей.

Я рванулся в сторону, нырнул в другой туннель — вертикальный, ведущий вниз. В лазилке всё устроено так, что в конце концов любой маршрут приводит к горке. И я её нашёл. Широкая жёлтая горка, уходящая круто вниз, в темноту, из которой не доносилось ни звука. Я оглянулся. Птицеголовый уже выбрался из куба и стоял на мягком покрытии, выпрямившись во весь свой немыслимый рост. Его клюв был всё так же распахнут, и я вдруг понял, что он улыбается.

— Стой! — произнёс он, шагнув ко мне.

Я не стал слушать. Я бросился в горку головой вперёд, и пластиковый жёлоб тут же превратился в ледяную, абсолютно чёрную трубу. Бездна. Она ждала меня и здесь, как преданный пёс. Я полетел вниз, а сверху донёсся то ли вздох, то ли свист крыльев.

Тишина.

На этот раз я не падал вечность. Меня мягко вытолкнуло на холодный пол, выложенный квадратной кафельной плиткой. Я поднялся, потирая ушибленное плечо. Вокруг был коридор. Длинный, прямой, с серыми бетонными стенами и тусклыми лампами под потолком, которые гудели так противно, что сводило зубы. Коридор уходил в обе стороны насколько хватало глаз, и везде были двери. Одинаковые металлические двери без ручек, только с узкими смотровыми окошками, как в психиатрических лечебницах.

Я пошёл. Шаги отдавались гулким эхом. Интересно, если идти по такому коридору достаточно долго, можно ли забыть, что у тебя вообще есть ноги? Или сначала сотрутся ступни до костей, а ты и не заметишь, потому что боль здесь — всего лишь декорация?

Коридор ветвился, пересекался с другими, и вскоре я понял, что нахожусь внутри гигантского лабиринта. Я шёл, поворачивал, снова шёл. Двери были заперты, но окошки светились слабым светом, приглашая заглянуть. Я не решался. После того, что показала мне лазилка, я боялся увидеть что-то ещё более мерзкое про себя. Но любопытство — или что-то другое, более тёмное, живущее во мне, — в конце концов заставило меня остановиться у первой из трёх одинаковых дверей, отмеченных едва заметными царапинами в виде римской цифры «1».

Я заглянул в окошко.

Комната была маленькой, пустой, только бетонный пол и стены. Но в ней стояла детская кроватка, а в кроватке лежал я, совсем маленький, лет трёх. Я спал. А надо мной склонилась мать. Она держала в руке подушку и медленно опускала её мне на лицо. Я смотрел и не мог дышать. Мать улыбалась, но в её глазах стояли слёзы. Воспоминание, которого у меня никогда не было, или, может, было, но я его вытеснил. Подушка закрыла лицо спящего меня, и я услышал, как маленький я начал задыхаться. Потом мать вдруг убрала подушку, повернулась к двери, к тому месту, где стоял я сейчас, и посмотрела прямо на меня. Губы её зашевелились, и я прочитал: «Вынеси наконец-то этот ёбаный мусор!».

Я отшатнулся Сердце колотилось где-то в горле Я заставил себя идти дальше.

Вторая дверь с цифрой «2» привела меня в комнату, где стоял школьный стол. За ним сидел я, уже подросток, и что-то рисовал в тетради: не формулы, не записи, рисунки. Я присмотрелся: человеческие фигуры расчленённые, с подписанными частями тела, схемами разрезов. Я-подросток увлечённо раскрашивал красным фломастером то, что должно было быть кровью. Вдруг он поднял голову и посмотрел в окошко. Его глаза были пустыми, абсолютно спокойными, и я понял: в этот момент он был счастлив. По-настоящему счастлив впервые за долгое время. Это воспоминание было настоящим.

Я отошёл. Меня трясло. Я хотел проснуться, но понимал, что лабиринт ещё не закончился. Оставалась третья дверь. Я шёл к ней медленно, как на эшафот.

Цифра «3». Я заглянул в окошко и увидел... ничего. Комната была абсолютно пуста, только в дальнем углу, на бетонном полу, лежал клочок бумаги. Я прищурился и разобрал на нём единственное слово, написанное моим собственным почерком: «Почему?»

И тут я услышал за спиной знакомый присвист. Птицеголовый снова нашёл меня. Но теперь он не просил подойти. Он просто стоял в конце коридора, перекрывая путь, и смотрел. А рядом с ним, в стене, начала медленно раскрываться знакомая чёрная трещина, из которой потянуло холодом и покоем. Бездна не бросала меня, она терпеливо ждала, когда я снова сделаю шаг.

Я посмотрел на птицеголового. Он не двигался.

— Ты не можешь убегать вечно, — прошелестел он. — Однажды тебе придётся посмотреть.

— Возможно, — сказал я, пятясь к трещине. — Но не сегодня.

И я шагнул в пустоту, оставляя лабиринт, школьные воспоминания, рисунки и мать с подушкой за спиной. Тишина поглотила меня.

— Ты можешь убегать от меня сколько угодно, но ты не сможешь убежать от самого себя...