I confess (джен)

Логан пришел в участок без четверти десять. Латрю видел его из окна своего кабинета — прямой, почти неправдоподобно ровный силуэт с вытянутой узкой талией и четкими, как будто по линейке проведенными плечами. Логан выглядел полностью взявшим себя в руки, абсолютно не похожим на тот образ, который описывал Латрю увидевший его возле дома Вийета полицейский. Священник шел быстро, но без спешки, высоко нес голову и вежливо кивнул идущему навстречу человеку — прихожанину или знакомому.

Латрю встретил его у двери кабинета, улыбаясь Логану с фальшивым добродушием.

— Кофе, mon père? — предложил он таким тоном, будто Майкл Логан совершенно неожиданно заглянул в гости, и он рад его визиту. Большинство свидетелей, вызванных в этот кабинет, Латрю кофе не угощал, но с человеком вроде отца Логана волей-неволей приходилось соблюдать светские церемонии. Сам по себе он ничего не значил — просто молодой и незначительный священник, даже не бывший настоятелем своего прихода. То, что называется assistant priest.

Но организация, стоявшая за ним, значила все.

— Спасибо, нет, — ответил тот. Рукопожатие у него было крепким и сухим, взгляд — вызывающе спокойным для того, кто пару дней назад кого-нибудь убил, а теперь пришел на допрос в полицию.

Если, конечно, это в самом деле сделал он.

Латрю обошел стол, сел в кресло и открыл блокнот. В отделе убийств он работал последние двенадцать лет — сначала как обычный детектив, последние два года — как инспектор. Со священниками он за это время имел дело дважды — один раз священник был свидетелем, другой раз — жертвой неудавшегося покушения. Смотреть на человека, облаченного в сутану, и видеть в нем подозреваемого, было странно. Даже для Латрю, хотя Латрю считал себя человеком без предрассудков.

— Скажите, mon père, в какой момент месье Вийет предложил вам с ним встретиться? Он позвонил по телефону?

— Нет. Мы встретились на набережной, в воскресенье, часа в три. Обычно мы просто здоровались друг с другом, но в этот раз месье Вийет замедлил шаг, спросил о сборе на починку нашего церковного органа и предложил мне, если я не против, зайти к нему утром в среду. «Посмотрим, что можно будет сделать» — сказал он.

— Он бывал в вашем приходе?

— Нет. Во всяком случае, я ни разу не видел месье Вийета в нашей церкви.

— Вы не удивились, что ему известно про сбор денег на ремонт органа?

— Не особенно. Учитывая репутацию месье Вийета, как благотворителя, священник из его прихода или кто-то из его знакомых вполне мог упомянуть об этом.

— Да, разумеется, — сказал Латрю. Досадно — Логан, вероятно, лгал — но в этот раз он лгал, как человек, который ощущает твердую почву под ногами. Латрю был почти уверен — если он начнет проверять, то выяснится, что Вийет действительно был в городе после полудня в воскресенье. Логан не выглядел человеком, который бросает кости наугад. Он, вероятно, в самом деле видел Вийета на набережной, раскланялся с ним, может быть, даже обменялся парой слов — и теперь точно знает, что под эту ложь не подкопаешься. Единственный человек, способный заявить, что они никогда не разговаривали про ремонт церковного органа, уже мертв.

Латрю уже видел таких людей — уверенных, что они все продумали. Уверенных в своей неуязвимости.

Все они очень, очень сильно ошибались.

— Настоятель вашей церкви знал о встрече, которую вам назначил господин Вийет? — пристально глядя в лицо Майкла Логана, спросил Латрю.

— Нет, — сказал тот. Латрю изобразил вежливое удивление.

— Вы ему не сказали?..

— Я забыл. Я вообще забыл об этом разговоре и о встрече, которую мне назначил господин Вийет. Вспомнил о ней только утром, в среду, когда Альма Келлер упомянула за завтраком, что ее муж пошел работать в дом месье Вийта.

А вот это, как ни странно, было даже похоже на правду. Если верить собранной инспектором за это время информации, из трех священников, служивших в приходе Святой Марии, Майкл Логан был самым пунктуальным. Его непосредственный начальник, отец Бернар, был уже достаточно стар, а отец Бенуа широко славился своей рассеянностью. Майкл Логан помнил все необходимое и за себя, и за двоих своих коллег. Он был не только молод, но и очень деятелен, и держал у себя в голове массу вещей, связанных с приходской жизнью и личными проблемами своих прихожан. Ходившие в его церковь люди хвалили молодого священника именно за это — за его внимательность и за способность помнить все, что ему говорили.

Но Майкл Логан, вероятно, не любил месье Вийета так же сильно, как этот последний не любил его самого. Учитывая природу и характер их неприязни, основанной на различии взглядов и убеждений, эта неприязнь должна была быть обоюдной. До письма в редакцию Le Soleil Майкл Логан вообще никогда не публиковал статьи и не пытался вмешиваться в общественную жизнь.

Если какой-то человек, которого ты сам терпеть не можешь, неожиданно предлагает тебе помощь, или совершает какой-то великодушный и красивый в глазах окружающих поступок, это может быть настолько неприятным впечатлением, что память человека может постараться это вытеснить.

Латрю интересовался Фрейдом и разделял его взгляды на человеческое мышление.

Но эта версия не объясняла, почему месье Вийет не внес запись об этой встрече в свою записную книжку.

— Хорошо, mon père. Я должен задать вам еще несколько вопросов. Не пугайтесь — мы задаем эти вопросы всем, кто проходит свидетелем по делу. Так что вам не следует трактовать их, как обвинение в свой адрес… Скажите — где вы находились вечером во вторник, между десятью и одиннадцатью часами вечера? 

— Я был у себя в комнате. Читал.

— Что вы читали?

— Честертона. «Возвращение Дон-Кихота», — без какой-либо заминки отозвался Логан.

— Хорошая книга?..

Губы Логана впервые тронула улыбка.

— Вы точно задаете такие вопросы всем, кто проходит свидетелем по делу?

— Всем, всем, — заверил Латрю со смехом. — Ну так что?

— Хорошая. Я засиделся допоздна.

— Это формальность, но — кто-нибудь может подтвердить, что вы находились в своей комнате?

— Не думаю. Отец Бернар и Бенуа, должно быть, уже спали…

Латрю закрыл блокнот и поднял взгляд на Логана.

— Mon père, — сказал он тем же ровным тоном, каким задавал все свои предыдущие дежурные вопросы, — у нас есть показания двух свидетельниц. Вечером во вторник, около половины одиннадцатого, они видели на углу rue d’Auteuil и rue de Sainte-Ursule, рядом с домом Вийета, человека в сутане. Человек быстро шел в сторону реки. По заключениям наших экспертов, время совпадает со временем совершения убийства. Вы что-нибудь знаете об этом?

В такие моменты Клоду всегда казалось, что его взгляд превращается в жесткий рентгеновский луч, который должен просветить сидящего перед ним человека насквозь. Такие лучи разрушительнее, чем кажется — от них защищают накладками в виде свинцового коврика, от этих лучей остаются вполне реальные ожоги. Но в конечном счете, эти разрушения нужны, чтобы лечить людей…

Лицо у Логана не дрогнуло — Латрю был прав, нервы у него были крепкими — а вот зрачки священника резко расширились. Есть вещи, которые не способен контролировать даже самый спокойный и сдержанный человек.

— Нет, — сказал Логан. Не раздумывая, твердо и без пауз.

С точки зрения Латрю — слишком решительно для человека, который услышал что-то неожиданное и выбившее его из колеи.

Латрю молчал — и Логан молчал тоже. Не возмущался, не впадал в негодование, к которому в подобные моменты в равной мере склонны и преступники, и несправедливо обвиненные, а просто смотрел на Латрю — ни дать ни взять, боксер, которому только что нанесли мощный удар, и который нетвердо держится на ногах и слышит звон в ушах, но с профессиональной собранностью ожидает, что противник атакует снова, пытаясь развить успех. 

— Mon père, я задам вам прямой вопрос, и прошу вас ответить так же прямо, — сказал Клод Латрю. — Вам что-нибудь известно об этом убийстве? О его мотивах, обстоятельствах или лице, которое могло его совершить?

Формулировка была отшлифована заранее. Если кто-нибудь скажет, что он слишком сильно надавил на Логана, Латрю всегда сможет сделать невинное лицо. Сообщество священников — замкнутый, тесный круг. Я рассказал Логану о сутане. Я спросил о мотивах и обстоятельствах убийства. Я имел в виду — не случалось ли ему слышать, в тех кругах, в которых он вращается, о каком-то конфликте между убитым и кем-нибудь из священников? Не более того.

Вполне естественный вопрос.

Но лицо Логана застыло — помертвело так, как будто бы этот расплывчатый, намеренно уклончивый вопрос задел его сильнее, чем внезапный, как удар, рассказ о свидетельских показаниях.

— Боюсь, я ничем не могу вам помочь, — сказал Логан инспектору. Большинство полицейских услышали бы в этом ответе только «нет». Латрю, более образованный, более любопытный и куда более въедливый, чем большинство из тех, с кем он когда-то начинал свою карьеру детектива, воспринимал человеческие слова иначе — не как набор звуков, предназначенный для передачи смысла, а как сложную игру, которую люди ведут с миром, друг с другом и сами с собой. Так что он тут же уловил двусмысленность.

— «Вы ничего не знаете» или же «вы не можете помочь»? — прищурясь, спросил он.

Логан взглянул на него почти укоризненно — как человек, который спрашивает: для чего вы меня мучаете?

— Не могу.

— Не можете?.. — повторил Клод Латрю. — Mon père, речь идет об убийстве. Человек погиб. Вы, как священник, служите не только Богу, но и людям. Я прошу вас помочь правосудию.

— Я не могу, — повторил Логан еще раз.

Латрю поморщился.

— Это очень печально. И в конечном счете даже подозрительно, — заметил он.

— Мне очень жаль, инспектор, — сказал Логан тоном человека, которому нисколько не жаль.

— Что ж… в таком случае, я вас больше не задерживаю, mon père, — сдался Латрю. — Если у меня появятся новые вопросы, то мы с вами свяжемся.

После ухода Логана Латрю обмяк на своем кресле, приоткрыл окно и закурил. Обычно он без всякого стеснения дымил в присутствии свидетелей или подозреваемых, но со священниками то же, что и с дамами — вежливость не позволяет курить, если они не курят.

Общее впечатление от разговора с Логаном было, скорее, положительным — более положительным, чем впечатление, сложившееся у него заочно. За всю свою долгую карьеру Латрю только трижды слышал эту необычную в устах имеющих дело с полицией людей формулировку — «не могу». Дважды речь шла о людях, покрывавших родственников, один раз — о женщине, которая боялась мужа. Во всех трех случаях «не могу» значило — я знаю, кто это сделал, и я не скажу.

Может быть, та двусмысленность, которую использовал Латрю, допрашивая Логана, имела больше смысла, чем ему казалось поначалу. Кружок городских священников и в самом деле тесен. Логан — не единственный человек, который мог иметь какие-то конфликты с покойным Вийетом — а конфликты, о существовании которых известно лишь очень ограниченному кругу лиц, нередко бывают опаснее всем широко известной, но ни к чему не ведущей неприязни.

Куда хуже было то, что, если Логан покрывал кого-то из своих — то с точки зрения расследования это тупик. Если сам Логан невиновен — то на него давить нечем. Если он не хочет рассказывать то, что знает — то у инспектора Клода Латрю нет никакой возможности его заставить.

В дверь инспектора постучали.

— Боже, Дженкинс, вас что, не учили ждать, пока вам разрешат войти?.. — раздраженно бросил Латрю, когда молодой детектив, не дожидаясь разрешения, сунулся в его комнату.

Дженкинс сморгнул. Обычно Латрю был демократичен и не придавал значения формальностям.

— Простите, сэр. Я думал, что вам стоит рассказать немедленно. Мы кое-то нашли в записной книжке адвоката. Как раз про того священника, который только что ушел.

— Да ну?.. — мгновенно возвращаясь в обычный режим, спросил Латрю. — Садитесь…

Дженкинс прошел к столу и сел. Подал ему маленькую, оправленную в кожу записную книжку, которую он держал заложенной на нужном месте пальцем.

— Курите, — бросил Латрю, заметивший взгляд Дженкинса на свою пепельницу. — А я пока посмотрю, что вы там накопали…

— Вам понравится, — заверил Дженкинс.

Клод Латрю и так не сомневался в том, что найденная Дженкинсом запись ему понравится. Будь это что-то ерундовое, тот подождал бы до планерки, а не влез бы прямо к нему в кабинет. Однако, пробежав глазами тот фрагмент, в который детектив тыкал не слишком чистым ногтем, Латрю едва не присвистнул.

Бог ты мой. И Логан только что почти сумел уверить его в том, что благородно защищает какого-нибудь другого человека. «Вот же сукин сын!..» — подумал Латрю почти восхищенно. Сохранить хладнокровие, использовать двусмысленность его вопросов против него самого, заставить кого-то вроде Латрю поддаться собственному обаянию и мысленно перевести себя из обвиняемых в свидетели — это и правда было сильно. Майкл Логан был хорош — по-настоящему хорош.

Но, как это всегда бывает даже в случае самых талантливых преступников, вмешались непредвиденные обстоятельства…

— Всю информацию по этой женщине. Немедленно, — велел инспектор Дженкинсу.

Логан медленно шел по улице и думал, что в последние дни он лгал больше, чем когда-либо за всю прежнюю жизнь. Не то чтобы он раньше всегда говорил правду, только правду и ничего, кроме правды. Как и всякий живой человек, Логан время от времени лгал — лгал, чтобы оправдать какое-нибудь не выполненное задание в семинарии, лгал, когда они в рефектории ставили запрещенные пластинки со светской музыкой, лгал, когда они в семнадцать лет из чистой лихости вздумали там же покурить и прожгли диван. Собственно, с этим испорченным диваном Логан чувствовал себя — в каком-то смысле — хуже, чем сейчас. Чувство, что он находится в очень опасной ситуации, было точно таким же (за курение в жилых помещениях, в конце концов, могли и исключить — а Майк не представлял себе жизни вне семинарии), но, кроме этого, ему еще и было стыдно. Он не мог понять, как докатился до подобной глупости, и ему было очень тяжело от мысли, что, если с ним что-нибудь случится, ему будет совершенно некого винить, кроме себя.

После этой истории Логан испытывал к сигаретам такое отвращение, что не курил даже на фронте, где табак превратился в универсальную валюту и где в сигаретах люди — включая тяжелораненных — по его впечатлению, нуждались больше, чем в еде. Но все же — остальная его ложь была частью другой, не настоящей жизни. Семинарские порядки — как и обстановка любой вообще закрытой школы — создавали ощущение искусственности, игры, в которой ложь начальникам — такая же условность, как те правила, против которых эта ложь была направлена.

Сейчас все было совсем иначе. Отец Морен, один из его любимых преподавателей в семинарии, как-то сказал — «Логан, ложь — это подделка реальности. Маленькая ложь подделывает маленький кусочек мира. Большая, значительная ложь подделывает тебя самого». Логан тогда его не понял — просто запомнил эти слова, потому что это было красиво, как хорошая формулировка в книге или как стихи. Сейчас он ощущал реальность этой мысли изнутри — за последние дни он убедился, что лгать в важном деле _физически трудно_, как будто каждое сказанное слово было насилием над самим собой. Не только над душой, но и над телом. И тело сопротивлялось этому насилию сильнее и упорнее, чем совесть, потому что совести можно сказать — так надо, и совесть послушается разума. А телу было совершенно все равно.

И в этом заключалась горькая ирония — он решил лгать, он объяснил себе, что это будет правильно, что это вообще — единственно возможный выход. Он практически без колебаний сочинил сложную ложь про назначенную ему Вийетом встречу, используя все — и их случайную встречу с Вийетом в воскресенье, и его репутацию щедрого благотворителя, и реальный разговор за завтраком (и Альма, и отец Бернар способны подтвердить, что при упоминании Вийета Майкл переполошился, упомянул про забытую им встречу и сбежал, не допив кофе). Логан беззастенчиво использовал других людей и обстоятельства для подкрепления собственной лжи — но при этом, как ни странно, _эта_ ложь не слишком его мучила. У него было такое чувство, что он как будто извиняется перед Вийетом. Да, я выгораживаю твоего убийцу, но не потому, что я считаю, что кто-то вроде тебя действительно заслуживал удара пресс-папье по голове. Он осуждал Вийета и с недопустимой для священника горячностью сердился на него, пока Вийет был жив. Сейчас, после случившейся трагедии, он чувствовал себя обязанным отложить эти чувства в сторону — и, как бы в знак раскаяния, подчеркнуть совсем другие качества покойного.

В итоге — он сочинил целую историю, скормил ее полиции — а после этого сломался на самом обычном «нет».

«Нет, мне ничего не известно». Латрю записал бы его «нет» и перешел бы к следующему вопросу. Или сразу отпустил бы Майкла Логана, поскольку дальше говорить было бы не о чем.

Но он не смог. Горло сжалось, челюсти свело — и вместо чистого, простого «нет» вышло уклончивое, лживое «боюсь, я ничем не могу помочь». И Латрю, разумеется, это заметил — и мгновенно припер его к стенке. Невозможно ожидать христианского милосердия от полицейского инспектора, который ведет дело об убийстве. Логан на него не злился. Логан злился на самого себя.

Это было почти абсурдно — священник, который обвиняет себя в том, что был плохим лжецом. Но это было так — и отец Логан чувствовал, что все в его жизни перевернулось вверх тормашками, и что поправить эту безобразную неправильность уже никак нельзя.

Отто вошел в церковь и поставил в вазу перед алтарем букет из бледных, нежных хризантем и жизнерадостных желтых астр. Он срезал цветы в саду, а букет составила Альма. У нее был прекрасный вкус, и она каждый раз создавала к субботней и воскресной службе что-нибудь новое, причем не останавливалась на цветах. В октябре это мог быть букет полыхающих, желто-багряно-оранжевых кленовых листьев, зимой — композиции из веток пихты и сосны, на которых зеленоватые шишечки пихты, растущие вертикально, походили на свечки у алтаря. Эта страсть Альмы украшать чужую церковь была непонятна Отто, но он добросовестно выполнял ее поручения — срезал цветы, ставил букеты, менял воду в вазе.

Нынешний букет его немного раздражал — должно быть, просто сочетанием цветов. Нечто похожее — белые хризантемы, желтый георгин — Альме на ее День рождения преподнес отец Логан. Неловкий, смущенный, мальчишески обаятельный — слишком уж очевидно было, что до этого ему не доводилось дарить женщинам цветы. Разве что в детстве, когда он что-нибудь рвал для своей матери. Альма тогда растрогалась едва ли не до слез, а Отто стиснул зубы — не из-за двусмысленности жеста, ничего двусмысленного в белых хризантемах не было — а из-за того, что Майкл Логан пошел в сад, срезал там выращенные _им_ цветы и преподнес _его_ жене. Пока Отто был занят его завтраком.

Сейчас Логан стоял в боковом нефе и беседовал с алтарным мальчиком, Рене, который — как обычно! — помчался к своему чудесному кюре, едва закончились субботние сокращенные уроки в его школе. В понимании Отто, Рене стоило бы сначала подумать о своих родителях. Но нет, он торчал здесь — даром, что до вечерней мессы была еще прорва времени. Рене было двенадцать лет — темно-русые волосы, по-детски круглое лицо и тонкие, уже начавшие вытягиваться ноги. За исключением тех случаев, когда на нем было белое облачение, в котором Рене служил в алтаре, он носил длинные, растянутые свитера, доставшиеся ему от кого-то из старших братьев, и вечно размахивал своей школьной сумкой так, как будто собирался ей кого-нибудь убить. Видеть Рене всегда было немного грустно — если бы все в жизни шло, как полагается, у Отто вполне мог бы сейчас быть сын его лет. Альма не превратилась бы в женщину с больным, надорванным и слабым сердцем, которую беременность и роды неминуемо убьют, а Отто — в соломенного вдовца, который давно уже не позволял себе в отношении жены ничего больше, чем объятия и поцелуи. И при этом не носился с этим достижением, как Логан со своим дурацким целибатом, и не ждал, что все будут восхвалять его решительность и самодисциплину… хотя видит бог — жить рядом с теплой, живой и любимой женщиной и ограничиваться тайным и стыдливым самоудовлетворением (Альме не следовало лишний раз думать о том, что он чего-нибудь лишен) — это была задача посложнее, чем носить дурацкую сутану и жить в комнате с узкой кроватью и грудами пыльных книг!

Обычно Отто на чужих детей просто не обращал внимания. Но Рене слишком назойливо мозолил ему глаза, не позволяя о себе забыть. И, разумеется, Рене смотрел на отца Логана, как на помесь святого и любимого футболиста, у которого хочется взять автограф. Если в отсутствии детей было что-то хорошее — то это разве что то, что _его_ сын сейчас не жил в чужой стране, при чужой церкви, и не смотрел на Майкла Логана подобным взглядом.

Это было бы, определенно, уже слишком.

Отто свернул к боковой двери — выйти в сад было быстрее и удобнее, чем пользоваться главным выходом и обходить церковь снаружи — и услышал, как Рене говорит, быстро, увлеченно, как те дети, которые спешат похвастаться перед важным для себя взрослым каким-нибудь достижением:

— …И Картон говорит — «Я делаю гораздо лучшее дело, чем все мои прежние дела», и его ведут на гильотину…

Он замедлил шаг. Логан стоял в проходе и смотрел на Рене так, как люди смотрят на детей, чьи достижения они считают в какой-то мере своей заслугой — мягко, одобрительно, с бесившим Келлера самодовольством.

— Ты дочитал до конца?

— За одну ночь! — сообщил Рене с видом человека, который рассказывает о совершенном им подвиге. — Нам задали дочитать к понедельнику, но я хотел закончить побыстрее. Мама сказала, что я испорчу глаза, и забрала у меня лампу, но я дочитал с фонариком.

Майкл Логан рассмеялся. Весело, беспечно, с видом человека, который всецело одобряет то, что двенадцатилетний мальчик читает с фонариком вместо того, чтобы послушать свою мать и выспаться перед занятиями в школе. Сейчас Логан выглядел даже моложе, чем обычно. Подросток, играющий в священника. Это было бы нелепо, если бы не стоявшая за этим реальность — власть, которую их положение дает красивым, облеченным властью взрослым, которые превращают это сочетание неиллюзорной власти с иллюзорным равенством в наркотик для таких мальчишек, как Рене. Парень, должно быть, видел в Логане все соблазнительные образы, которые только могло нарисовать его воображение — солдат, святой, старший брат, который не высмеивает его и не отмахивается, отец, который не командует, не отстраняется, не устает от своих повседневных дел настолько, что ему становится не до Рене… Он смотрел на своего собеседника с искренним, простодушным обожанием, и Отто стиснул зубы, вспомнив герра Вебера, учителя гимнастики из своей школы.

Высокий, светловолосый, неотразимо мужественный Курт Вебер был кумиром одиннадцатилетнего Отто. Герр Вебер был хорошим боксером, вытворял немыслимые вещи на трапеции, маршировал с ними по школьному двору и рассказывал о Вердене. У него, как и у Майкла Логана, всегда находилось время для Отто и для его одноклассников. Он не забывал о них даже на каникулах — организовывал для них двухдневные походы с разведением костров и волнующими ночевками в палатках, судил их любительские футбольные матчи. Отто смотрел на него снизу вверх, стеснительно, по-детски обожал его и думал, что хочет однажды стать точно таким же. Он не спрашивал себя о том, насколько хорошо на самом деле знает своего кумира или даже просто представляет, чем заняты его мысли. Эта мысль пришла гораздо позже — когда герр Вебер надел коричневую рубашку и демонстративно перестал здороваться с его отцом на улице.

— А ты понимаешь, почему Картон это сделал?.. — спросил Логан за спиной у Отто.

— Потому что он любил Люси?.. — предположил Рене. — Или он просто чувствовал себя слишком несчастным и считал, что ему лучше умереть, — быстро добавил он с радостью человека, только что набредшего на эту мысль.

— Возможно, — не стал спорить Логан. — Сидни Картон, безусловно, был несчастен. Но мне кажется, что тут дело не только в этом…

Отто вышел из прохладной церкви на залитый солнцем двор и с трудом удержался от того, чтобы с силой захлопнуть дверь, демонстративно отгораживая самого себя от этой раздражающей беседы. «Повесть о двух городах». Притянутое за уши внешнее сходство, усыпление эфиром — какой-то дурацкий водевиль… Лет в десять Отто прочел «Оливера Твиста», и эта книга ему понравилась. До других романов Диккенса он добрался гораздо позже, уже взрослым человеком — и каждая новая прочитанная книга размывала его детское, основанное на чтении «Оливера Твиста» уважение к Диккенсу. Но, безусловно, с этим водевильным бегством из тюрьмы и гильотиной тот превзошел самого себя… В конечном счете, Отто даже начал сомневаться — не был ли «Оливер Твист» настолько же надуманным, нечестным и слащавым, как все остальное, а его первое впечатление от этой книги — просто ошибкой десятилетнего ребенка, который читал в своей жизни слишком мало книг, чтобы научиться отличать плохое от хорошего, и ещё слишком плохо знает жизнь, чтобы чувствовать фальшь. Но перечитать «Оливера Твиста» и проверить это свое подозрение он тогда так и не решился — жизнь и так слишком безжалостно разбивала его иллюзии, чтобы сознательно и добровольно заниматься этим самому.

Отто хотелось бы подойти к Логану и сказать — перестаньте забивать мальчишке голову всякой слащавой ерундой. Уж _вы-то_, полагаю, читали достаточно, чтобы знать истинную цену всему этому фарсу с эфиром, гильотиной и опереточной тюрьмой!

Но Отто опасался, что, сделай он что-нибудь подобное, и Логан, и Рене уставились бы на него с таким же изумлением, как если бы с ними внезапно вздумала заговорить церковная скамейка. Людям, которые подстригают изгородь и чинят водосток, не положено рассуждать о книгах.

Альма встретила его у кухонной двери. Лицо у нее было озабоченным.

— Отто, звонили из полиции. Тот человек — Латрю — просил тебя прийти.

— Опять?.. — вопрос вырвался сам собой. Нелепо, бесконтрольно, с неуместной для свидетеля убийства интонацией «что ему снова нужно?!». Он досадливо поморщился. — Можно подумать, что мне больше делать нечего, кроме как бегать по их вызовам туда-сюда! В прошлый раз я им уже все сказал.

— Я знаю. Но он говорит, что у них появились новые вопросы.

Отто ощутил, что на спине у него под рубашкой выступил холодный пот.

Другие, новые вопросы… Это может быть очень, очень плохо. Отто постарался успокоить себя тем, что, если бы Латрю действительно считал его убийцей, он не стал бы вызывать его по телефону, давая ему возможность скрыться, а просто послал своих людей его арестовать. Келлер — это же не какой-нибудь Вийет. Его можно арестовать и сунуть в камеру без всяких реверансов, не боясь скандала. Подобный арест не вызовет ни шума, ни газетных заголовков.

Но эта трезвая мысль не помогла ему избавиться от страха. Келлер не очень ясно представлял себе, как именно проходит следствие по делу об убийстве, но он понимал, что разбирательство подобных дел — медленный, поступательный процесс. Если кого-нибудь не схватили на месте преступления, то дальше полицейским нужно собрать массу показаний, провести кучу допросов, и быстрый арест подозреваемого в таком деле может им скорее помешать, чем чем-нибудь помочь. До тех пор, пока подозреваемый в убийстве остается на свободе, он способен колебаться, путаться, совершать новые ошибки. Арест дает ему ощущение определенности, которое кому-нибудь вроде Латрю совсем не нужно. Даже если он действительно считает, что Келлер — убийца, то ему совсем не нужно арестовывать его немедленно. Он будет вызывать его к себе снова и снова, будет мучить новыми вопросами, и Отто будет чувствовать, как с каждым новым вызовом на его шее стягивается незримая петля.

— Ладно, — сказал Келлер отрывисто, почувствовав противную сухость во рту. — Все равно они теперь не отстанут. Я пошёл. Посмотрим, что ему от меня нужно…

— Может, мне стоит сказать отцу Логану?.. — спросила Альма, и Отто почувствовал мгновенный приступ раздражения. То, что Логан в сознании его жены был образом заступника и покровителя, к которому можно прийти с любой бедой, было невыносимо унизительно. И еще унизительнее было то, что он совсем недавно повел себя точно так же. Прибежал к Логану исповедоваться — это надо же!.. Сейчас, при свете дня и на трезвую голову, он положительно не понимал, как он мог докатиться до подобного поступка.

— Не надо, — резко сказал он. — Логан тут совершенно ни при чем.

Пусть Логан служит свою мессу, болтает с Рене о детских книжках и не сует нос в его дела.

Он на минуту зашел в кухню, раздраженно нахлобучил шляпу и направился беседовать с Латрю, мучительно гадая, чем может быть вызван этот новый вызов. Кто-то видел его в ночь убийства? Или, может быть, полиция нашла испачканную кровью Вийета сутану? Хотя, с другой стороны, что именно позволило бы следствию связать эту находку с Келлером? Все эти дни Отто боролся с совершенно иррациональным побуждением вернуться к тому штабелю сложенных в порту досок, за который он засунул снятую с себя сутану, и избавиться от нее раз и навсегда. Завернуть в нее булыжник потяжелее и выбросить ее в реку или, еще лучше — сжечь. Но Отто усилием воли сдерживал этот порыв. Сутана, спрятанная в доках, ничего не значит. Отто Келлер, застигнутый за попыткой уничтожить главную улику — это катастрофа. Большинство преступников, наверное, именно так и попадается полиции — не потому, что не могли бы не попасться, а потому, что у них сдали нервы.

Отто шел к участку и чувствовал тошноту — густую, вязкую, неотвратимо поднимавшуюся к горлу. Перед зданием полицейского участка, уже успевшим стать знакомым так, как если бы он сам служил в полиции и ненавидел это место и свою работу в нем на протяжении бог знает скольких лет, Келлер остановился, заставил себя несколько раз сделать глубокий вдох — и медленно и ровно выдохнуть, приводя мысли и сердцебиение в порядок. Этот навык не раз пригождался ему на границах или в коридорах самых разных консульств и бюрократических контор. Потом он вошел внутрь и поднялся на второй этаж.

В кабинете инспектора, несмотря на приоткрытое окно, довольно сильно пахло табаком.

— Добрый день, месье Келлер. Заходите, — пригласил Латрю. И, когда Отто сел, придвинул к нему собственную пачку сигарет.

— Угощайтесь, — предложил он. В прошлый раз Латрю ему курить не предлагал. Хочет, чтобы Отто расслабился? Тогда следует сделать вид, что он действительно расслабился… Келлер вытащил сигарету, чиркнул спичкой. Невольно подумал, что кому-нибудь вроде Латрю давно стоило завести приличный портсигар, а не таскать свой «Export A» в кармане пиджака. Мятая, измусоленная пачка выглядела на столе инспектора полиции нелепо, словно сигареты старшеклассника, который курит тайком за школой.

Инспектор удовлетворенно наблюдал за его действиями через стол — как будто бы ему было приятно то, что Отто курит его сигареты.

— Я хотел задать несколько вопросов о вашей работе.

— В доме у месье Вийета?

— Нет, в приходе Сант-Мари.

Келлер непонимающе взглянул на полицейского инспектора. Латрю это серьезно? Или он просто использует беседу о приходе точно так же, как и сигарету — чтобы Отто разболтался и увлекся, чтобы можно было огорошить его каким-нибудь неожиданным вопросом?

— Что именно вас интересует?..

— О, масса разных вещей, — Латрю небрежно, почти легкомысленно взмахнул рукой. — Вот, скажем, отец Логан. Ваша с женой комната находится рядом с его?

— В каком-то смысле, да. Наша спальня находился в мансарде, расположенной над кухней. Комната отца Логана — на втором этаже главного здания. То есть — наши с ним комнаты находятся на одном уровне, хотя и не так близко, как спальни отца Логана и отца Бенуа. Мы с жителями основного дома пользуемся общей лестницей.

— Комнаты Бенуа и Логана разделены только одной стеной? — спросил Латрю. Отто окончательно уверился, что его собеседник просто заговаривает ему зубы.

— Скорее, даже не стеной, а перегородкой. Этой стены не было в момент постройки дома. Но отец Бенуа не всегда ночует у себя, — сообщил он — разом услужливо и равнодушно, как и полагается тому, кого предмет этой беседы никак не касается.

— А отец Логан? Он всегда ночует у себя?

— Логан — всегда. У него нет никаких родственников в этом городе.

— Вы видитесь с Логаном каждый день?

«Дался же тебе этот Логан!» — подумал Келлер раздраженно.

— Да, — подтвердил он. — Конечно. Каждый день.

Инспектор посмотрел ему в глаза.

— Скажите, месье Келлер — как бы вы сами описали отца Логана?

«Невыносимо раздражающий, самодовольный тип» — подумал Отто про себя. А вслух сказал:

— Отец Логан — хороший человек. Он очень много сделал для моей семьи.

Скулы у него свело точно так же, как от своего заискивающего «merci, Monsieur» в ответ на ремарку Вйиета о немцах. Беженец восхищается заботой доброго священника. Любая другая реакция в его положении была бы демонстрацией черной неблагодарности. Это не только привлекало бы к нему излишнее внимание, но и внушило бы Латрю стойкую неприязнь к нему.

— Вы замечали в его поведении что-нибудь необычное? Я имею в виду — в последние несколько дней? — спросил Латрю. Вопрос звучал серьезно, заинтересованно. Отто растерянно сморгнул, впервые заподозрив, что весь этот разговор о Логане не был для собеседника всего лишь способом отвлечь его внимание.

— Что-нибудь… необычное? — повторил он. — Нет. Абсолютно ничего. Все как обычно — завтрак, месса, визиты в больницы. Отец Бернар уже слишком стар, чтобы посещать заболевших прихожан. Отец Логан полностью взял все это дело на себя…

Отто сам чувствовал, что он уже не столько отвечает на вопрос инспектора, сколько просто болтает — как будто бы он изо всех сил пытался убедить Латрю, что с отцом Логаном в последнюю неделю все было в порядке. Это было глупо, но остановить этот поток сумбурных слов внезапно оказалось сложно — ему пришлось сделать над собой серьезное усилие, чтобы заставить себя прикусить язык и замолчать.

— Вам что-нибудь известно относительно того, как отец Логан провел ночь со вторника на среду? — спросил инспектор Латрю, когда Отто умолк. Келлер невольно вздрогнул. Ночь со вторника на среду, когда был убит Вийет. И Логан. Латрю хочет знать, что делал Логан в тот момент, когда Отто убил Вийета.

Он это серьезно?!..

— Мистер Келлер, — Латрю постучал тупым концом карандаша по своему блокноту, как будто Отто заснул, и его требовалось разбудить. — Я спрашивал, известно ли вам что-нибудь о том, где…

— Нет! — перебил Келлер.

После его ответа в разговоре наступила пауза. Они молча смотрели друг на друга, инcпектор Латрю — внимательно, а Отто — почти яростно. Когда Латрю снова заговорил, его голос звучал до странности мягко.

— Мистер Келлер… С той минуты, как мы стали говорить об отце Логане, вы не сказали мне ни слова правды. Понимаю, что такое утверждение звучит невежливо. Вы вправе на меня пожаловаться. Но я работаю в полиции последние пятнадцать лет, и я уверен, что вы лжете. Почему вы лжете, мистер Келлер?.. Вы видели отца Логана в ночь со вторника на среду — верно?

Отто вздрогнул. Исповедь. Логан рассказал им об исповеди?.. Нет. Не может быть. Если бы рассказал — ему бы сейчас задавали совсем другие вопросы.

— Мистер Келлер… Я уверен в том, что вы видели Логана той ночью, — надавил инспектор.

Он уверен — и он спросит Логана. Спросит, как человек, которого интересует его _алиби_. Который готов обвинить Майкла Логана в убийстве.

Судя по всему, проклятую сутану все-таки нашли — и Латрю в своей голове как-то связал эту сутану с появлением Логана на месте преступления на следующее утро.

Дальнейшее предсказать было нетрудно. Когда Логан узнает о том, что Отто убивал Вийета, будучи одет в сутану, когда он почувствует, что под угрозой оказалась его собственная жизнь — он все расскажет.

Они с Майклом Логаном вместе попали в очень скверный переплет — и ни один из них теперь не сможет выпутаться из этого дела, не решившись утопить второго.

— Да, — выдохнул Отто. — Да, я его видел.

Латрю положил свой карандаш на разворот блокнота — медленно и аккуратно.

— Расскажите, — голос Латрю звучал все так же мягко — но не приходилось сомневаться, что это не приглашение. Это приказ.

— Это было около одиннадцати. Может быть, чуть позже. Я вышел проверить замок на церковной двери. Обычно я запираю двери в девять, но иногда выхожу проверить позже, перед сном. Однажды я забыл, и дверь открылась ночью из-за ветра. Отец Бернар был очень недоволен.

Это было правдой. В тот день был дождь, и внутрь церкви натекла целая лужа. Отец Бернар ворчал целую неделю — как будто вытирать эту лужу пришлось ему самому. Или как будто его церковь из-за недосмотра Отто в самом деле кто-то обокрал. С тех пор Отто иногда ощущал свербящую тревогу и, бывало, выбирался из постели, уже успев полностью раздеться, всовывал босые ноги в башмаки и шел удостовериться, что запер проклятую дверь…

— Когда я проверял замок, я увидел отца Логана. Он вошел с улицы на двор и пошел к дому. Он был… бледный. Взвинченный. Не такой, как обычно. Я спросил его, все ли в порядке. Он сказал — «Идите к себе, Отто. Оставьте меня в покое».

— «Оставьте меня в покое»?.. — повторил Латрю, берясь за карандаш и аккуратно занося эти слова в блокнот. — Это похоже на его обычные манеры в разговоре с вами?

— Нет. Он всегда очень вежлив. Слушайте, я знаю, что вы сейчас думаете! Но это неправда. Отец Логан не способен на насилие. Он священник. Он добрый человек, — с нажимом сказал Келлер.

— Война меняет людей. Кроме того, вы ошибаетесь. Логан способен на насилие. Во время своей службы военным капелланом Логан ударил офицера, — сообщил Латрю. Отто почувствовал, что глаза у него недоверчиво расширяются.

— Как? Почему?!

— Этого я не могу вам сказать. Скандал замяли. Насколько я могу судить, там была какая-то грязная история, в обсуждении которой пострадавший был не заинтересован. Но факты, месье Келлер, заключаются в том, что ваш благочестивый и миролюбивый отец Логан сломал нос мужчине, который даже не нападал на него первым… Вы хотите еще что-нибудь добавить? Я хочу сказать — по поводу ночи со вторника на среду, а не по поводу миролюбия Логана, — с иронией уточнил инспектор Латрю. Он потянул к себе придвинутую к Отто пачку и закурил.

— Нет, — безжизненно ответил Келлер. — Я больше ничего не знаю. И заметьте, господин инспектор — я не утверждаю, что я вообще что-нибудь _знаю_. На мой взгляд, это позднее возвращение ничего не доказывает.

Инспектор махнул рукой, отгоняя от лица сигаретный дым.

— Да, да… Не стану спрашивать, почему вы решили скрыть это _ничего не значащее_ обстоятельство от следствия. Ваше стремление защитить того, кто помогал вашей семье, вполне понятно. Но вы должны согласиться с тем, что, кроме личных обязательств, каждый человек имеет обязательства перед законами и обществом. Отец Логан вам нравится — это меня не удивляет. Отец Логан многим нравится. Месье Вийет, вполне возможно, был вам неприятен. То, что он писал об иностранцах вроде вас, дает вам все причины относиться к нему с антипатией. Но, я надеюсь, мы оба согласны с тем, что там, где речь идет о преступлениях, вопросы личных симпатий и антипатий должны отступать на задний план…

Из полицейского участка Отто вышел с чувством головокружения — и страшной тяжестью на сердце. То, что внимание полицейского инспектора сейчас было направлено на Майкла Логана, не вызывало ощущения даже короткой и фальшивой передышки. Дело принимало какой-то болезненный, фантасмагорический, нелепый оборот.

Майк Логан — обвиняемый в убийстве!..

Нет, не так — он только что _помог_ Латрю обвинить Майкла Логана в убийстве. Хотя, конечно, судя по тому, как протекала их беседа, Латрю выбрал того на место обвиняемого еще до беседы с Отто.

Отто подумал про сутану — и тут же сердито тряхнул головой.

Ничего этого бы не случилось, если бы _этот проклятый идиот_ в то утро не явился бы на место преступления, чтобы пугать и шантажировать его своим молчанием. Логан слишком серьезно воспринимал идею, что священник должен быть для грешника чем-то вроде его совести, которая судит и укоряет человека за его грехи. Он решил воплотить в себе совесть Отто Келлера буквально — в качестве материального, живого тела, которое торчит против дома жертвы и с укором смотрит убийцу. По правде говоря, подобное стремление упиваться своей властью и своим моральным превосходством стоило всех тех катастрофических последствий, которые Логан на себя навлек…

Ну и потом — для Логана, в отличие от Келлера, внимание полиции не так опасно. Пускай себе Латрю носится с идеей «Логан мог убить Вийета». Пускай роет носом землю, пытаясь найти достаточно деталей, чтобы обвинить _священника_ в убийстве. Все равно у него ничего не выйдет — потому что Логан защищен гораздо лучше, чем кто-нибудь вроде Келлера, и обвинение против него не может быть построено на чистых домыслах. То, что совет присяжных назовет «достаточной уликой» в деле против Келлера, по отношению к _преподобному Логану_ назовут возмутительной инсинуацией. За Отто не стоит никто, за Логаном — вся католическая церковь и вросшее в плоть и кровь присяжных уважение к этой структуре. А еще был Ватикан, епископат, газетный шум, статьи о произволе и незаконном преследовании.

Да одной фотографии Майкла Логана на развороте будет достаточно, чтобы сделать его в глазах читателей любой газеты новым христианским мучеником… Он рискует только своей репутацией — временно, до триумфального снятия с Логана всех подозрений. Его не повесят. Священников не вешают в Канаде. Его допросят, может быть, задержат на сутки, может быть, даже обвинят — и адвокат, назначенный епархией, разнесёт обвинение в клочья, потому что доказательств нет, и улик нет, и мотива нет. Логан выйдет из этого чистым — пострадавшим, может быть, уставшим, но чистым. А Келлер останется жив. И сердце Альмы не откажет.

К тому же, Логан вовсе не был беззащитной жертвой. Логан был человеком, который в буквальном смысле слова держал нож у его горла. Достаточно Логану заговорить — и Келлеру конец.

И Логан, может быть, еще заговорит… Он же, в конце концов, обычный живой человек, а не герой какой-нибудь слащавой, глупой книжки, написанной самодовольным сытым англичанином, который сидел в теплом кабинете, в мягком кресле, и легко приписывал своим героям самые абсурдные поступки — именно потому, что эти вымышленные страдания и жертвы ему ничего не стоили. Этот Диккенс не только не должен был сделать что-нибудь подобное тому, о чем писал — он мог даже _не опасаться_, что ему придется когда-нибудь оказаться в ситуации, которая изобличила бы его несоответствие собственным вымыслам.