Дьяволы не мечтают (гет)

…Тем же вечером они с ней уже лежали в трансфигурированной им кровати под трансфигурированным же одеялом на одной из таких же подушек (потому что ни в какой магазин они, конечно же, не пошли), и он и вправду рассказывал: как учился в Дурмштранге, как, полный юношеского огня, вступил, едва выпустившись, с приятелями в ряды армии Гриндевальда — и именно там получил отличную боевую, да пожалуй и политическую подготовку, как потом вернулся сюда, к родителям, как жил тут вольготно и бездумно, как те умерли, как потом, быстро прогуляв свое небольшое наследство, он подался в наёмники — просто потому, что хорошо знал и любил это дело. Как потом познакомился с Лордом, как заинтересовался им, как сперва просто крутился рядом, а потом и был то ли нанят, то ли принят на службу… Рассказывал как есть — разве что без имён и подробностей, а она и не спрашивала. Только наклонялась время от времени и прижималась щекой к его груди.

— Видишь, девочка, — это слово он, как всегда при Иване, почему-то произнёс по-русски, — с кем ты связалась…

— Ты многих убил?

— Многих… я думаю. Тебе это важно?

— Нет, — ответила она, подумав. — Хотя ещё вчера днём я сказала бы «да». Но мне всё равно, — сказала она твёрдо. — Я не чувствую в тебе зла. Только опасность — но мне это нравится. Хорошо, что я не магглорождённая, — засмеялась она.

— Какая разница? — искренне удивился Долохов. — Я не Лорд и не Малфой. Мне всё равно.

— Малфой? Кто это?

— Ты совсем ничего не знаешь о здешнем волшебном сообществе? — с изумлением спросил он.

— Я выписываю «Воскресный пророк»… но читаю его не всегда. А ещё «Ведьмин досуг» и «Спеллу», но там я никакого Малфоя не помню.

Услышав это, Долохов расхохотался так громко, что она даже вздрогнула.

— Малфой… в «Ведьмином досуге»… я как представил, — он расцеловал её, продолжая смеяться. — Ах, как жаль, что это совершенно невозможно… но и славно, что ты никого не знаешь. Ты совсем не скучаешь по волшебникам?

— Почему? — удивилась она. — Я общаюсь с некоторыми… у меня есть там друзья. Просто они… самые обычные люди, и мы не обсуждаем политику.

— Вот и отлично, — прошептал он. — И не обсуждай. Никогда не обсуждай никакую политику, Янушка!

…Он и следующим вечером вернулся сюда, и следующим… В какой-то момент она просто сделала ему ключ, а в её шкафу появились его вещи — а однажды ночью Долохов, не задумавшись, аппарировал прямо сюда с какой-то неудачной боевой операции, раненый и потерявший сознание сразу же, как только коснулся пола их маленькой спальни.

Очнулся он уже днём — лёжа в кровати с залеченными ранами и холодной повязкой на голове.

— Вот, значит, как это — быть подружкой наёмника, — услышал он голос Иваны.

— Я тебя напугал? — спросил он, с некоторым трудом поворачиваясь и глядя на сидящую рядом с ним на кровати женщину.

— Да, — кивнула она. — Но я рада, что ты пришёл ко мне. И хочу, чтобы ты всегда делал именно так. Я умею залечивать раны.

— Тогда… тогда тебе ещё придётся научится кое-чему другому, — сказал он, подумав. — Раны — это не самое скверное… я тебе скажу, кому написать, если что.

— Скажи, — сказала она, гладя его по щеке. — Пить хочешь?

— Хочу. Ты не звала целителей?

— Нет, — она улыбнулась и поднесла к его губам чашку, а потом приподняла голову, помогая пить. — Я же не дурочка.

— О нет, — он взял её за руку и прижал к своему лицу. — Ты же моя…

…Дни складывались в недели, недели — в месяцы… Закончилась весна и пришло лето — жаркое, душное лето, наполненное бесконечными рейдами (Долохов никогда не понимал, почему большая их часть всегда приходилась на это время года — жара, что ли, так странно действовала на Тёмного Лорда? Он слышал, как некоторые иногда шутили, что Лорд просто очень близок символу своего предка, и потому, как и все рептилии, оживляется летом, в тепле, а зимой слегка… замирает). Долохов стал реже видеть Ивану — но их встречи от этого стали лишь ярче и долгожданнее. Как ни странно, они стали и разговаривать больше — и обнаруживали всё больше и больше общего с каждой такой беседой. Им нравилась одна и та же еда, смешили одни и те же шутки, и трогали одинаковые песни… Ей вообще очень нравилось, как он пел — Ивана начала частично вспоминать, частично учить заново русский, и теперь иногда уже подпевала ему. Порой они ходили куда-нибудь вместе — это было обычно ужасно весело, и домой они возвращались слегка пьяные (ну, во всяком случае, она точно бывала пьяной слегка) и очень счастливые.

И вот такой душной летней ночью, когда он, вернувшись после почти что трёхдневного отсутствия, быстро и жадно ел, сидя на крохотной кухне в одних штанах — потому что рубашка была разодрана и в крови, и потому что в помещении было жарко… а ещё потому, что ей очень нравилось смотреть на его тело — а ему нравилось, как она на него смотрит — Ивана вдруг присела напротив и непривычно серьёзно сказала:

— У меня есть к тебе разговор… только выслушай, пожалуйста, сначала вступление.

— Так, — он отложил вилку и даже губы обтёр. — Что-то мне не нравится это вступление… что стряслось, Янушка?

— Обещай, что дослушаешь, — сказала она настойчиво.

— Обещаю, — кивнул он, чувствуя, как внутренности завязываются в омерзительно знакомый ему тугой комок. Неужели она… нет, всё правильно: Ивана не может остаться с ним навсегда, он прекрасно знал это с самого начала… но… но как же быстро всё кончилось! И как неожиданно… — Говори, — ласково сказал он. — Я дослушаю.

— У меня будет ребёнок… у нас, — поправилась она, улыбнувшись. — Я знаю, что ты никогда не планировал ничего такого, и мы никогда с тобой это не обсуждали, — заговорила она торопливо, — и я прекрасно справлюсь со всем сама… я всё равно оставлю его, чтобы ты ни решил, я хочу от тебя ребёнка, но ты совершенно не должен…

— Выходи за меня замуж, — оборвал он её, вставая и опускаясь перед ней на колени. — Выходи за меня, Янушка! — он обнял её ноги и спрятал лицо в коленях. — Я знаю, что я — самый паршивый муж из возможных, и знаю, что если ты согласишься — то сделаешь самую большую глупость в своей жизни, но не попросить тебя об этом я не могу. Откажись! — он поднял голову и посмотрел на неё почти со слезами. — Откажись — я всё равно всегда буду рядом с тобой… с вами, но ты не испортишь жизнь ни себе, ни ребёнку… откажись, Янушка!

— Я согласна, — улыбнулась она, беря его лицо в ладони и целуя. Он просиял, вскочил, подхватив её на руки и закружил, умудряясь каким-то чудом вписаться в малюсенькое пространство между столом, стеной и плитой, потом поставил её на пол, опять упал на колени и прижался лицом к её животу, целуя его сквозь одежду.

— Это самое дурацкое, что ты могла в жизни сделать, — прошептал он совершенно счастливо. — Самая огромная твоя глупость!

— Пусть, — засмеялась она. — Я же рассказывала тебе: я всегда была самой глупой на курсе. И даже, наверное, во всём Дурмштранге.

— Я даже рассказать про него никому не смогу, — сказал он с совершенно нетипичной для него горечью.

— Почему? — спросила она, тоже встав на колени и положив руки ему на плечи.

— Потому что не нужно, чтобы о нём кто-нибудь знал… да и о тебе, в общем-то, тоже. Это была… идиотская мысль, — он стиснул зубы. — Янушка… я… я не могу на тебе жениться. Я так обрадовался, что не подумал…

— Можешь, — твёрдо сказала она. — Просто сделаем это, например, в Праге. И никто не узнает. Я хочу за тебя замуж, Тони — и мне всё равно, будет знать об этом кто-нибудь или нет.

— Янушка, — он притянул её к себе и обнял. — Крепко же тебе в этой жизни не повезло, девочка… но будет как будет — раз ты этого хочешь, ты будешь моей женой.

Весна 1980 г.

...Вызов выдернул Долохова из постели. Ещё даже не рассвело — небо только немного светлело, и в комнате было совсем темно. Стараясь не разбудить Ивану, он кое-как оделся — когда она всё равно проснулась, посмотрела на него встревоженно — он побоялся, что она сейчас начнёт его расспрашивать, или, упаси Мерлин, заплачет, но она только сказала:

— Возвращайся, — и улыбнулась.

Ему невероятно хотелось поцеловать её, но он не стал — почему-то мысль о том, чтобы прикоснуться к ней сейчас, когда левую руку настойчиво жгло, показалась ему тошнотворной. Поэтому он просто кивнул ей — и аппарировал.

И в кои-то веки оказался почти что последним: остальные уже собрались, в круге осталось всего два пустых места. Он огляделся — не было Розье и Уилкиса. Совсем обнаглел молодняк…

— Люциус, — резко сказал Лорд.

Тот поднялся — остальные, привычно стоявшие преклонив колено, последовали его примеру.

Малфой выглядел непривычно: волосы выбились из прически, а мантия казалась слегка несвежей, сам был очень бледен, и вцепился в свою пижонскую трость так сильно, что кровь отлила от пальцев. Когда он заговорил, голос его звучал неуверенно:

— У меня плохие новости для всех нас. Утром это будет в газетах… Эван Розье и Уилкс… Майкл Уилкис убиты. Сегодня ночью произошла стычка с аурорами. Розье ранил Моуди, но справиться с ним не сумел.

Он сглотнул и умолк, отвернувшись и опустив голову.

По кругу пролетел горестный вздох. Долохов замер — и чуть вслух не выругался, в самый последний момент прикусив язык. Какого дьявола их вообще понесло к Моуди?! Кто их туда отправил? Зачем?!! Если пришла фантазия всё же убить старого параноика — так это же не магглов авадить, это планировать надо, всерьёз и заранее, да и то никакой гарантии… неужели сами полезли?! Мальчишки! Двадцать лет… Дьявол…

— Они же совсем ещё дети были, — тихо произнёс Родольфус Лестрейндж. Даже его жена потрясённо молчала, вертя в руках свою палочку.

— Ауроры с лёгкостью убивают наших детей и братьев, — сказал Лорд, хмурясь и бросая выразительный взгляд в сторону испуганного Рабастана.

— Что вообще случилось? — спросил очень расстроенно Уолден МакНейр. — Где они с Моуди-то умудрились столкнуться, они же что-то у Эвана дома планировали отмечать?

— Родители знают уже? — это Каркаров. Единственный, кажется, кто тут вообще об этом подумал.

— Вероятно, аврорат сообщит им, — сухо ответил Лорд и сказал: — Мы должны отомстить за павших детей. Я подумаю, как и когда. А сейчас свободны, — он аппарировал, оставив их потрясёнными, подавленными и растерянными.

И очень напуганными.

Долохов тогда постоял-постоял — и вернулся. Ивана не спала почему-то — сидела на кровати, обхватив колени руками, а когда он нахально возник прямо посреди комнаты — вскочила, кинулась к нему на шею, обняла и прижалась, замерев. Он тоже обнял её — и почему-то никуда не понёс — так они и стояли какое-то время, обнимая друг друга: она ничего не спрашивала, а он — не говорил.

Так и молчали.

А потом он, по-прежнему молча, скинул с себя одежду и начал целовать свою женщину — глубоко, жадно, так, словно очень долго был голоден, и вот, наконец, добрался… Она поддавалась — тоже молча, став послушной и мягкой, такой, как ему сейчас не то что хотелось — было просто необходимо. Он почему-то так и не смог сдвинуться с места — уложил её прямо на пол, даже не подложив ничего вниз, и целовал, целовал, целовал всю её: лицо, руки, тело, всю-всю, до самых ступней… а она как запустила в самом начале свои пальцы ему в волосы — так и не выпускала, пока не перестала дотягиваться.

Потом они были вместе — так же молча, совсем беззвучно, не то что не говоря ни слова — не издавая никаких других звуков. Словно, то ли прятались от кого (хотя всегда прежде прекрасно обходились заглушающими заклинаниями, скрываясь от маленького сына), то ли просто забыли, как это — звучать. И даже в самом конце смолчали — а потом обняли друг друга так крепко, будто пытались насовсем слиться друг с другом и стать, наконец, единым, одним существом.

— Вам надо уехать, — прошептал он наконец, не выпуская её. — Далеко. Очень далеко.

— Надолго? — тихо спросила она.

— Насовсем. Навсегда, Янушка.

— А ты? — она подняла голову и посмотрела на него.

— А я не могу, — горько сказал он и показал метку. — Это не снять. А с ней он всюду меня отыщет. Эта служба до самого конца… но вам надо уехать. Потом… если всё успокоится, — сам в это не веря, добавил он, — вы вернётесь. А сейчас — уезжайте.

— Я не хочу, — сказала она.

— Я тоже, — ответил он. — Но так будет правильно.

Но они не уехали — ни у него, ни у неё не хватило на это сил. Тем более, вроде бы всё успокоилось, а смерть двух юношей осталась на удивление незамеченной — даже в газетах о ней написали не на первой и даже не на второй полосе. И правда… не ауроры же. Не свои. Что там писать…

И вроде всё снова стало спокойно. Долохов, правда, детально разработал и сто раз проговорил с Иваной план их отъезда — с самыми разными вариантами и допущениями. И сумку собрал — экстренную, куда сложил самое важное, так, чтобы можно было схватить в одну руку Сашку, в другую — её и исчезнуть. Он успокаивал себя, что о них никто не знает, что сам он даже если вдруг и проштрафится — так Лорд его просто убьёт, а ауроры всё-таки даже официально известные семьи не трогают. Хотя за ним уже шла такая слава… но нет — не станут они брать в заложники его жену и ребёнка. Лорд тут опаснее… но, с другой стороны, Антонин же и так ему предан, и тот знает это отлично. Ничего с ними не случится… не должно. Он не допустит…