Любовь двух святых узников (гет)

В раздумьях прошла примерно половина часа.

Консуэло уже успела отдохнуть и душой, и телом, а на ум помимо её воли начали приходить светлые строки новых песен, восхваляющих господа, что хранит своих служителей от воплощения смертельных угроз ненавистников. В голове нашей героини почти сложилось первое сочинение, что родилось в стенах каменного плена, когда среди оглушающей тишины Консуэло различила знакомый, мощный, сочный, грубый и громкий мужской голос, хотя ещё не могла понимать слов.

И этот голос мгновенно вырвал её рассудок из мечтательных грёз.

Наша героиня быстро и бесшумно поднялась с кровати, вышла из полусумрака и, замерев, превратилась в слух, улавливая каждый малейший звук, каждый шорох.

«Неужели он идёт ко мне? Уже, так скоро? И среди бела дня. Нет, он не посмеет, не решится — ведь с ним есть кто-то ещё — хотя шагов второго человека я и не узнаю. Они делают обычный обход, вот и всё. Просто здешний владелец имеет привычку время от времени самолично присутствовать при исполнении своими подчинёнными их обязанностей — быть может, от скуки, от нечего делать. Да, может быть, сейчас он направляется сюда и ради меня, но… нет, не затем, чтобы исполнить свои ужасные обещания», — так Консуэло пыталась успокоить себя, но это удавалось ей с трудом — сквозь эти слова, которым она не верила, как через ничего не значащие преграды, пробивался страх.

Вдали действительно показалась крепкая и мощная фигура начальника тюрьмы, а тень, что скрывала её всякий раз, когда он миновал промежутки между висящими на стенах факелами, только усиливала мрачное впечатление, создаваемое всем обликом хозяина крепости. Рядом с владельцем тюрьмы шёл незнакомец — чуть ниже ростом и имевший не столь крепкое телосложение. По поведению последнего можно было заметить, что тот старался вести себя как можно скромнее и лишний раз не спорить со своим хозяином. Но не искреннее уважение руководило манерой этого человека держаться, а пресловутое стремление угождать — дабы не потерять свой заработок — пусть крайней скудный, однако дающий право на удовлетворение самых основных потребностей — в еде и жилище — диктуемых животным, неосознаваемым инстинктом самосохранения, что сильнее всех прочих довлеет над натурами недалёкими, затмевая их, не знающими и не желающими знать смысла собственной жизни.

Войдя в коридор, они разошлись по разным сторонам и проходили мимо камер, заглядывая внутрь и уверяясь, что каждый из заключённых жив и не причинил себе никаких смертельных увечий. Для полной убеждённости в последнем то младший сослуживец, то начальник крепости порой грубо окликали узников и просили повернуться лицом или встать в полный рост, отчего некоторые из них, обессилевшие и на сей раз спокойно заснувшие после бреда и ночных кошмаров, в испуге вскакивали со своих постелей, ещё не успев до конца проснуться, и оттого их била мелкая дрожь. Когда надзиратель или хозяин тюрьмы переставали смотреть на несчастного пленника — тот, продолжая трястись, шёл к своей кровати и вновь ложился, вскоре оказываясь объятиях Морфея, что был милостив к бедному заключённому и не посылал ему тех кошмаров, что лицезрел он прошлой ночью, даруя ту самую пустоту сознания, коя овладела рассудком нашей героини, дабы сохранить последний в здравости и целости.

«Сколько же здесь работников, которых я ещё никогда не видела?..», — в неприятном удивлении подумала Консуэло, продолжая неотрывно следить глазами за владельцем крепости, что, бросая на неё быстрые сверкающие взгляды, с каждым шагом неумолимо приближался к каземату нашей героини.

И чем меньшее расстояние разделяло камеру Консуэло и начальника тюрьмы, тем учащённее билось её сердце и поверхностнее становилось дыхание. Когда хозяин крепости своими стремительными шагами отходил от камеры очередного осуждённого, наша героиня непроизвольно отступала на шаг к дальней стене своего каземата.

В какой-то момент Консуэло, сама не сознавая того, стала просить бога на сей раз пронести эту чашу мимо, совершить что-нибудь, что сейчас помешало бы этому человеку встретиться с ней с глазу на глаз.

Но в одно из мгновений наша героиня одёрнула себя:

«Господи, да на какое же ещё чудо я надеюсь? Разве ж мне мало твоей милости, что ты уже являешь мне? Хватит и того, что до сих пор со мной не случилось ничего действительно страшного. Если понадобится — я выдержу его злобный взгляд, полный ненависти, все его нападки, уничижения и оскорбления, ибо отвечать на них — значит распалять гнев и ярость ещё сильнее и не давать этому человеку и единого шанса забыть о своих низменных умыслах. Терпение же станет несомненным проявлением самоуважения и защиты моих собственных чести и достоинства. Господи, дай мне сил».

Как и в прошлый раз, обход был совершаем довольно скоро.

Старший надзиратель непрестанно оборачивался, дабы не отставать от директора тюрьмы.

В каждом энергичном и отрывистом шаге, каждом взгляде и повороте головы владельца крепости читались раздражение, нетерпеливость, желание как можно скорее увидеть лицо той своей «подопечной», к которой он питал «особое отношение», как можно ближе от своего собственного, ощутить её дыхание, а потом… Но, впрочем, всему своё время.

Наконец начальник тюрьмы миновал последнюю на своём пути камеру и, теперь уже крайне неспешной походкой, словно издеваясь, устремив свой взгляд на Консуэло, приблизился к каземату нашей героини.

В эту же секунду с другой стороны подоспел его нынешний напарник, в поведении которого, впрочем, внимательный наблюдатель мог заметить едва уловимые отстранённость, нежелание присутствовать в качестве немого зрителя в этом театре одного актёра. Глаза сослуживца хозяина крепости, ощущавшего над собой полную и безоговорочную власть этого человека и потому не смевшего ослушаться и старавшегося держать суровый вид, но понимавшего всю смехотворность, абсурдность и глупость собственного положения и вполне справедливо считая себя лишним в этой сцене, не горели, в них не было того блеска, что заволакивал взгляд второго какой-то тупой пеленой, смесью злобы и похоти.

Консуэло стояла неподвижно, выпрямившись во весь рост, всё так же сжимая губы и стараясь не встречаться с владельцем крепости глазами, дабы не причинять себе ещё большей боли.

Директор тюрьмы не стал терять времени даром и поприветствовал её нарочитым тоном наставника, довольного своей ученицей:

— А, так ты уже ждала нас, готовилась к нашему приходу? Как приятно и лестно! Что ж, похвально, похвально, красавица!

В следующий момент он слегка повернул голову туда, где стоял поднос с пустыми миской и кружкой и с выражением крайних удовлетворения и восхищения проговорил:

— Ай, молодец! Они ведь говорили, что тебе понравится, да? Ну что, правы были они? Вижу, что правы! Ни крошечки, ни капельки не оставила! Значит, им всё-таки удалось обучить тебя сразу двум правилам: иметь приличный вид, когда к тебе пожаловали гости и уважать труд тех, кто тебя обслуживает — несмотря на то, что ты дочь грязной и оборванной уличной цыганки. Что ж, признаю — надо отдать должное — не так уж ты и безнадёжна.

Наша героиня едва сдерживала себя, чтобы дослушать эти гнусные слова до конца. В глазах Консуэло, загоревшихся праведным негодованием, заблестела светлая, чистая, подобная девственному лесному роднику прозрачная влага.

— Я не допущу, чтобы вы говорили так о моей матери и посмертно оскорбляли её! , — наша героиня совершила над собой невероятное усилие, чтобы не дать слезам оборвать собственный голос.

— Ах, боже мой, ну ты же вновь обиделась на истину! Или я что-то сказал не так? Разве я в чём-то не прав? Да и как ты сможешь хоть чего-то «не допустить»? Ты же даже не можешь выйти отсюда, — говоря эти слова, владелец крепости самодовольно засмеялся, не замечая самодурства и глупости, отразившихся в его же собственных глазах, — а твои речи значили что-то лишь на подмостках! Уверен, что ваш драгоценный Альберт Рудольштадт не очень-то позволял всем вам иметь своё мнение. Сектанты — они все такие — диктаторы, самодуры, фанатики, которым плевать на остальных — лишь бы подчинялись да были подмогой. Да и недалёкие, если уж на то пошло. Он же первым начал рыть ту яму, в которой сейчас оказались сотни, если не тысячи вот таких же как ты. Ну, и где здесь его хвалёное ясновидение, а? Да, а своих жёнушек и родственничков они посвящают в свой бред первыми, убеждая в том, что их мракобесие — единственный путь к спасению этого загнивающего мира. Только вот не дожили последние до апогея, так сказать, всей деятельности их ненаглядного наследничка, который оказался настолько… даже не знаю, как выразиться… харизматичным, что ли — чтобы повести за собой огромную толпу количество таких же безмозглых людишек, и заодно полоумным — чтобы всех их разом во главе с самим собой со всего разбегу отправить в пропасть. Но вышло грандиозно — в этом твой Рудольштадт, несомненно, преуспел! Он вообще умел устраивать представления. Но слава богу, что никто из его семейки не дотянул до… хм… скажем так, апогея всей деятельности окончательно выжившего из ума фанатика! Бог смилостивился над ними! Всё-таки, что ни говори, а достойными людьми были — хотя и тоже со своими недостатками. Но, заметь — я говорю обо всех, кроме его такой же безумной мамаши! И, к слову сказать, ещё неизвестно, в кого он такой уродился. Небось, в их никчёмного докторишку! Ну, а ты, наверное, почитаешь её чуть ли не за богородицу? Что ж, не удивлюсь, если это так. Но что-то я надолго отвлёкся. А вот похвальную привычку к аккуратности ты, вне всяких сомнений, усвоила не от своей обожаемой мамочки и уж тем более от твоего божественного избранника, а на светских и королевских приёмах — в обществе небезызвестного Дзустиньяни и нашего властителя — великочтимого Фридриха. Ну, признайся, разве не так? И, мне, к слову сказать, почему-то не верится, что ты там только пела да на фортепиано бренчала, — последнюю фразу хозяин крепости проговорил всё с теми же унизительными интонациями и сальным смехом. — Мы, может, и недалёкие, но давно живём на свете и всё прекрасно понимаем. Ну, признайся, хорошо тебе было, а?

— Мне всё равно, кем вы считаете меня — правду о себе я знаю и без вас, во что вы верите, а во что — нет, что понимаете, а что — нет! Но я сделаю всё для того, чтобы вы больше не посмели оскорбить достоинство этих праведных людей!

— Праведных? Да не смеши меня! По-твоему, как ты появилась на свет? От святого духа? От такого же христосика, как твой Альберт? Ты знаешь, я что-то очень сильно в этом сомневаюсь. Господи, я наконец-то вспомнил его имя — надо же!.. От перекатной голи — такой же, как ты. Ну, или от какого-нибудь короля или вельможи, что позабавился с цыганским отродьем, а как прошла ночь — так и выставил за порог. Впрочем, быть может, она ходила к нему до тех пор, пока сама не рассказала, чем кончилось дело в тот, первый раз. Ну, а дальше, я думаю, всё ясно — «я тебя не знаю, ничего у нас не было, свидетелей нет, так что катись-ка ты, Эсмеральда, на все четыре стороны». А если она и надеялась на что-то, будучи несмышлёной девчонкой — то это невиданная наивность и глупость с её стороны. Какой же уважающий себя дворянин станет так или иначе связывать свою жизнь с бездомной попрошайкой, а уж тем более — признавать отпрыска? Что скажут в свете? Как он будет вывозить её на балы? Ведь сущий позор — иметь чернявую жёнушку на фоне белокурых и голубоглазых светских дам, от природы одарённых аристократической бледностью. А если ещё она появится в окружении нескольких таких же черномазых спиногрызов — ведь тогда рафинированные молодые барышни просто попадают в обмороки! Наверное, стоит пожалеть их, а? А уж чтоб обучить сиё воплощение бескультурья и косности чтению, хорошим манерам и умению вовремя сдерживать себя, не высказывая подряд все свои мысли — потребуется явно не один год. Да и кто возьмётся? Я уверен, что, даже если бы произошло чудо и он бы сам, окрылённый любовью, принялся за дело — то вскоре бросил бы эту безнадёжную затею.

— Замолчите! , — опять крикнула она, вся подавшись вперёд, готовая броситься на начальника тюрьмы. — Да, я не знаю истории своего появления на свет, я не знаю, кем был мой отец, я не задавала своей матери таких вопросов, ибо понимала, что, коли она никогда не делилась ею со мной — значит, за этим стоит какая-то печаль, или, быть может, трагедия, но я никогда и ни за что на свете не стану считать, что женщина, давшая мне жизнь, была блудницей! Если даже всё было так, как говорите вы — я верю, что она любила того человека, любила горячо и беззаветно! И, если даже он не испытывал к святой Розамунде взаимного чувства — это не даёт вам права произносить подобных слов по отношению к той, что воспитала меня и вложила в моё сердце все самые главные и священные истины!

Душа нашей героини кипела, переполнившись чувством унижения, степень которого уже не смогла бы вынести её любимая мать, и потому наша героиня неосознанно приняла это поругание на себя. Консуэло физически ощущала, как все эти ужасные слова проникают в горло нашей героини — словно её кормили ими насильно и она не могла ничего сделать, чтобы остановить это. В какой-то момент Консуэло показалось, что она вся состоит из них, стала ими.

— Замолчу, когда мне будет угодно! А теперь — хватит! Устал я с тобой забавляться — не за тем я сюда пришёл.

Наша героиня, словно вмиг очнувшись от кошмара наяву и ощутив предчувствие нового, в момент напряглась всем своим существом и инстинктивно на незаметных полшага отступила от того места, где стояла, хотя Консуэло и хозяина крепости в этот момент и так разделяло весьма почтительное расстояние — то ли он, инстинктивно ощутив внутреннее преображение нашей героини, которая вновь стала храброй и уверенной в себе — но боясь сознаться себе в том, дабы не потерпеть крах собственных бесстыдства и наглости, не решался подойти ближе, дабы не обнаружить перед нею и самим собой слабость собственной натуры, в изрядной степени наносную самоуверенность, то ли пыл его порочной страсти, так причудливо смешанной с ненавистью, начал постепенно, неведомо для него самого, угасать.

— Но какая же досада, — директор тюрьмы с деланным сожалением поднял глаза к потолку, — мне опять некогда послушать тебя, красавица. Но, чем томительнее ожидание — тем сладостнее пройдёт наша следующая встреча, не правда ли? Да и ты за это время лучше подготовишься — верно я говорю? Пошли отсюда, — обратился он наконец к старшему надзирателю. — Ты помнишь, что у нас времени в обрез? Чёрт, когда же я наконец займусь ей, почему мне то и дело что-то мешает… — пробормотал, удаляясь, владелец тюрьмы, но Консуэло расслышала каждое слово. — Хорошо, что её каземат находится в самом конце коридора и мы успели обойти всех…

Напарник начальника крепости втайне был рад тому, что у его хозяина вновь не было возможности остаться наедине с молодой пленницей. Одолеваемый неясной тревогой — но не в отношении молодой узницы, а, как бы ни было странно и удивительно для самого напарника хозяина тюрьмы, он смутно предчувствовал что-то нехорошее, касавшееся именно его патрона.