Любовь двух святых узников (гет)

После своих занятий наша героиня ощущала внутри всего существа небывалое доселе раскрепощение. Всякая боязнь улетучилась. Консуэло казалось, что теперь она может свернуть горы. Дыхание нашей героини было глубоким и свободным.

Несколько мгновений Консуэло просто стояла, наслаждаясь этим чудесным, волшебным состоянием.

Она не услышала шагов владельца крепости, но лишь, когда он миновал поворот в правое и самое нижнее крыло тюрьмы — различила в дальнем конце коридора его тёмный силуэт.

Когда наша героиня увидела своего тирана — для неё изменилось ничего. Сердце Консуэло не затрепетало от страха. Оно продолжало дышать воодушевлением и ликованием духовной силы.

Наша героиня была удивлена самой себе — Консуэло не ожидала, что мощь её искусства способна оказывать подобное воздействие и на неё саму.

Ведя жизнь театральной актрисы, наша героиня имела обыкновение, нисколько не отвлекаясь от своего выступления, замечать лица зрителей, пришедших на спектакль с её участием. И, если вначале в выражении некоторых из них Консуэло видела беспокойство и озабоченность какими-то делами их жизни, то ко времени кульминации очень малая — и оттого ещё более ценная! — часть из них преображались, отрешаясь от земного бытия, а в их глазах появлялся какой-то волшебный, слегка затуманенный, едва заметный золотистый свет. И она перевоплощалась в образы своих героинь именно для этих людей.

И сейчас Консуэло ощущала себя на их месте, испытывала всё то, что испытывали они. Она мечтала об этом очень давно, это было заветным желанием нашей героини — едва ли не после того, как Консуэло выступила в своём первом оперном спектакле.

«Господи… — она вновь вздохнула полной грудью, — никогда со мной не было такого. Как же это непривычно…».

— Неземное чувство, — невольно вырвалось у нашей героини. — Ну, что ж, а теперь я должна приступить к тому, к чему готовила себя. Это время пришло.

— Что ты там бормочешь? С кем разговариваешь? Ну да, уж явно не со мной! А уж не с самим ли Сыном Божьим и по совместительству своим любовничком? Потому что мужем-то его назвать нельзя даже и на бумаге, да это и немудрено — не говоря уже обо всём остальном — а иначе почему же вы до сих пор не нарожали себе детишек?, — тут начальник тюрьмы нехорошо усмехнулся. — Готов поспорить, что этот твой «наречённый небесами» давно лишился возможности сделать тебе наследника ваших благостных идей. Да и ты — здорова ли в этом смысле? Что-то я тоже очень в этом сомневаюсь. А если быть точнее — то я почти уверен в собственной правоте. И тем лучше — для нас обоих. Ведь ты понимаешь, о чём я — верно? А впрочем, на всё это мне плевать. И про себя ты можешь бубнить всё, что хочешь. А вот если ты ещё раз позволишь себе подобные завывания — то угодишь в темницу — так и знай. Церемониться здесь с тобой никто не будет. И так слишком много непозволительного я уже простил тебе. А уж там я с тобой сделаю всё, что захочу. И здесь тебя святой никто не считает. «Святой» — ха-ха. Да, наверное, всё же вы под этим словом понимаете что-то своё, иное, противное истинному богу, но нам, благочестивым гражданам, разумеется, даже представить такое невозможно… Подумать только — влюбиться в безумца! Но они, как ты понимаешь, не в счёт — у всех вас здесь нет никаких прав.

Консуэло слышала слова этого безжалостного человека, но они звучали словно бы за стеклом, со стороны, не для неё — как будто наша героиня стала случайной свидетельницей фрагмента какого-то неизвестного ей спектакля.

Сейчас Консуэло словно жила своей, отдельной жизнью. Она сделала глубокий вздох, и, в тот момент, когда начальник тюрьмы начал произносить свою следующую тираду — запела. Уста её раскрылись и из них полились чудесные звуки Ave Maria Франца Шуберта.

— Кстати, а как он тебя называл, на что хватало фантазии этого больного фанатика, а? Наверное, невестой Христа — то есть своей, да? Нет, нет, это прозвучало бы слишком скучно и пресно для вас — любящих острые ощущения и извращённые оргии — правда же? И, к тому же, это было бы святотатством и очень обидело бы господа нашего, попрало Его устои, и слава богу, что ваши принципы противоречат настоящей вере, а не той ереси, что вы придумали и пытались распространять по всему миру. Но как же тогда?.. Да и разве ради таких своих рабов он умер на кресте? Да отвечай же, когда тебя спрашивают! Ах, ну да, как же я сразу не понял — тебе стыдно даже произносить вслух эти богомерзкие слова в заведении, чья миссия — исправлять таких как ты, наставлять их на путь истинный. Хотя, я думал, что таким как вы уже ничего не стыдно… Да, да, всё так и есть, и никакие твои жалкие, якобы богоугодные песенки не способны заставить нас забыть ту правду, которая известна о вас, потомки содомитов и сумасшедшие сектанты! Ты хоть понимаешь, о чём — о ком! — поёшь?! Потому как эти слова звучат в твоих устах бездушно — словно заученное нерадивым учеником стихотворение — только ради того, чтобы от него отвязались! Да замолчи же!

Но наша героиня не собиралась подчиняться этому жестокому человеку.

— Ты издеваешься надо мной или действительно рассудка лишилась?! Имей же уважение к тем, кто стоит несравнимо выше тебя, отродье уличной потаскухи!

Видя, что Консуэло продолжает самозабвенно петь вопреки всем его требованиям и оскорблениям, хозяин крепости пришёл в бешенство, глаза его заблестели, он был готов сжечь ими непокорную, чересчур осмелевшую узницу, перешедшую все мыслимые и немыслимые границы.

Прокричав свои последние слова, директор тюрьмы направился навстречу нашей героине.

Но Консуэло не двинулась с места. Она стояла посреди своей камеры словно на постаменте, а бледность кожи, тонкость рук и хрупкость тела нашей героини делали Консуэло похожей на мраморную статую, создавая обманчивое впечатление, что она готова разбиться от легчайшего прикосновения. Голова нашей героини была гордо поднята, а глаза устремлённые на хозяина крепости, смотрели одновременно осмысленно на его фигуру и куда-то сквозь, за пространство зрачков, и не выражали страха — отчего владельцу тюрьмы стало немного не по себе, но он, не останавливаясь, списал это странное впечатление и свою какую-то суеверную, несвойственную его натуре реакцию на то, что во вчерашнюю ночь ему не удалось выспаться как следует.

Его мучили какие-то смутные, неясные сновидения. Они не были похожи на кошмары, но являли собой что-то неприятное, хотя он и не мог бы чётко описать, что именно представало его глазам. Единственное, что хозяин крепости мог бы сказать точно — эти картины были плоскими, серыми, порой чёрно-белыми и словно нарисованными детской рукой, карандашом, неумелыми штрихами.

Консуэло видела, как искажается выражение его глаз, делая директора тюрьмы подобным страшному безумцу с полотен Иеронима Босха или Питера Брейгеля, как нарочито шевелятся и кривятся в издевательствах его брови, губы и язык, как этот бездушный человек с избыточной чёткостью выговаривает слова, чеканя каждую букву, видела, как он приближается к ней, однако не слышала ничего кроме собственного голоса и испытывала лишь благодать и умиротворение — словно перед нашей героиней встала прозрачная стена какой-то неведомой, святой, непоколебимой защиты.

И, когда владелец крепости подошёл к камере Консуэло почти вплотную — то даже тогда не уловил в её облике ни малейшей ноты испуга, хотя это был единственный момент, когда нашей героине пришлось скрывать свою дрожь. Консуэло показалось, что в приступе негодования хозяин крепости уже был готов быстрыми и судорожными движениями отпереть каземат и попросту наброситься на неё. Но наша героиня не опустила голову, не прекратила пение, голос Консуэло не стал звучать даже самую малость тише, хотя всё это стоило ей огромных, но, к счастью, невидимых этим бессердечным человеком усилий.

Тогда начальник тюрьмы решил прибегнуть к последнему средству и, заглушая её пение, прокричал во всю мощь своих лёгких:

— Нет, всё-таки сумасшествие явно постигло тебя, коли ты не осознаёшь, что тебе грозит!

На несколько мгновений наша героиня совершенно перестала слышать собственный голос, но и это не прервало пение молодой пленницы. Открытое, смелое, преисполненное благоговения выражение её лица не изменилось, а грудь по-прежнему вздымалась во всю глубину своей силы.

Поняв, что даже исступлённый, громоподобный, яростный крик, от которого вздрогнули и на мгновение невольно отпрянули от решёток своих казематов все заключённые — не способен заставить Консуэло замолчать, хозяин крепости в каком-то бессильном гневе бросил:

— Ну и чёрт с тобой!

И удалился, несколько раз обернувшись в надежде на то, что эта дерзкая и безмозглая певичка одумается и закроет наконец рот, но ожидания его так и не были оправданы.

В это время суток в планы директора тюрьмы не входила проверка заключённых — оно было заполнено другими делами, и зря потраченное время вызывало в нём на фоне гнева на потерявшую всякий стыд пленницу раздражение на грани злости. Он досадовал на себя за то, что не смог сдержаться и, убедившись, что эти звуки исходили от его «любимой» новой узницы, просто уйти прочь, ничего не испытывая. Словно какая-то неведомая сила снова и снова влекла его к ней. Каждый раз он отворачивался от неё и удалялся прочь, делая над собой неимоверное усилие. И, если бы не срочные обязанности — он давно сделал с ней то, о чём грезил почти каждую ночь, представляя каждую подробность её тела и желая лишить её кожу этой безупречности, чистоты, этой гладкости, невинности и однотонности, жестоко надругаться и нанести раны — всё то, что не смог, не успел сделать с той, что предала его, уничтожив самые лучшие чувства.

Много лет назад он похоронил её, сгоревшую за несколько дней от воспаления лёгких. Тогда он уже успел стать её мужем, но ещё не знал, как скоро и как горько пожалеет об этом. На церемонии он стоял, раздираемый любовью и ненавистью, плотно сжав губы, не отводя от супруги — обожаемой и ненавидимой — своего взгляда, впившись глазами, с одинаковой страстью желая в последний раз поцеловать её и одновременно избить, растерзать это прекрасное тело. Даже лёжа в гробу, она была совершенна. В те минуты, как и после — за все двадцать пять лет — он не проронил ни единой слезы. С тех пор он стал совершенно другим человеком — мстительным и жестокосердным. Он больше не помнил себя прежнего. Его душа как будто бы навсегда застыла в этом мертвенном холоде мести, кою уже некому было адресовать… Но с течением времени его сознание нашло выход — страшный, ужасающий. Каждую пленницу, сколько-нибудь напоминавшую ему Магдалену — а именно так звали его первую и единственную любовь — он подвергал чудовищным пыткам, истязаниям и насилию. Он губил невинные души. И многие не выживали, перенеся весь этот смертный ужас. Но суд всегда был на стороне нынешнего владельца крепости, определяя, что эти увечья узницы, чей рассудок не выдержал заключения, наносили себе сами.

— Господи, если бы она не была так похожа на Магдалену и не была такой же… Я люблю и ненавижу её… Это пламя сжигает меня… — думал он, положив ладонь на грудь, всерьёз ощущая огонь внутри.

Но нет, наша героиня не была «такой же» — это раненая душа, ожесточившееся сердце владельца крепости искажали для него суть Консуэло, не позволяя увидеть истину, как бы защищаясь от неё — словно прозрение означало смерть, неизбежно последовавшую бы наказанием за подобное греховное упрямство и душевную слепоту.