Любовь двух святых узников (гет)

После ухода хозяина крепости, закончив песню, Консуэло наконец смогла дать волю проживанию того страха, что вселило в неё то мгновение, когда она оказалась с ним лицом к лицу.

Какое-то время наша героиня стояла закрыв глаза и прижав к ним ладони. Дыхание её было дрожащим, но плач не подступал к горлу Консуэло, хотя она ждала этого.

Все узники в продолжение безмолвия нашей героини также хранили молчание, как бы безотчётно давая ей оправиться от пережитого потрясения и будто ожидая чего-то.

Но когда Консуэло смогла наконец опустить свои руки и устремила взгляд туда, где ещё минуту назад стоял её мучитель — со всех сторон раздались аплодисменты.

И нельзя было точно сказать, чему рукоплескали пленники — мужеству или же неподражаемому мастерству нашей героини, которые Консуэло сумела сохранить даже в столь опасном положении, вопреки испугу, охватившему её в одно из мгновений этой самой нежеланной из всех встреч в жизни нашей героини. Всего вернее, что узники были в высочайшей степени восхищены и тем, и другим.

Но Консуэло не думала об этом. В голове её не было никаких мыслей. В эту минуту наша героиня не хотела и не могла думать ни о чём. Консуэло целиком и полностью была во власти душевного трепета.

* * *

— Господи, они ещё и хлопают ей… — с недовольством и отвращением пробормотал директор тюрьмы, не успев ещё удалиться на достаточное расстояние, чтобы не слышать происходящего в коридоре, где находились камеры.

Он чувствовал истину, знал, что заключённые правы, но не желал признаваться в этом даже самому себе, однако и не стремился их остановить — безотчётно понимая, что этим прогневает бога, перейдёт некую грань, ступить за которую означало навлечь на себя немедленное наказание господне — и потому, нахмурив брови, предпочёл просто побыстрее уйти подальше от того места.

Да, пленники больше не боялись давать волю своим чувствам, ибо теперь, увидев блеск слёз настоящей, неподдельной, живой, безыскусной, ничем не приукрашенной человеческой жизни в глазах нашей героини, услышав всю искренность голоса Консуэло, всецело, всеми силами души, неистово обращённой с самого низа, порой пропитанного ощущением человеческой ничтожности, бессилия перед великой волей всемогущего провидения, с грешной земли — туда, вверх, словно стремительно пролетевшей сквозь все уровни ослепляющего сияния к недосягаемым простыми смертными людьми небесным высям, к той, что вечно молода и прекрасна, что покровительствует всем праведникам и оказавшейся прямо перед ней и немалыми трудами смогшей увидеть её лик ввиду золотисто-белых лучей, заслонявших взгляд Пречистой Девы, звучавшего не в содержании, но в том, что главнее последнего — в интонации своей — как молитва, как пламенная просьба — они интуитивно, бессознательно понимали, что следование страху и служило той причиной, что вредила их рассудку. Невыраженные, подавляемые переживания — тоска, отчаяние, страх, надежда — вопреки всем преградам рвались наружу в виде страшных иллюзий — эпизодов прошлого, непостижимым образом превращённых помрачённым разумом в подобия полотен древних мастеров, изображавших казни, пытки и чудовищ, бывших до того судьями и инквизиторами, что сходили с картин и гнались за несчастными узниками…

* * *

Испытывая небывалое облегчение, Консуэло наконец ощутила близость столь долгожданных слёз и не стала сдерживать себя. Ей нужно было пролить их, чтобы полностью избавиться от того неимоверного напряжения, что овладело ею в ту ужасную минуту. Наша героиня вновь спрятала лицо в ладони. У Консуэло перехватило дыхание. Всего лишь несколько прозрачных, невесомых капель, вначале обжёгших глаза, но тотчас остывших, ещё не успев пролиться, что освежили кожу. Но сколько страха и напряжения, сколько волнения, покидавших уставшее сердце нашей героини, было в них! Казалось, что они выплеснулись все разом. Консуэло плакала недолго.

Когда дыхание её наконец успокоилось — со всех сторон раздался звучавший вразнобой, но полный придыхания трепета и восторга полушёпот:

— Пой, пой нам ещё!

Вначале голоса были редкими и несмелыми и слышались из разных концов коридора, но вскоре, подбодренные друг другом, обратив свои лица к Консуэло, вперебой заговорили все заключённые, произнося эти слова на разные лады, порой перемежавшиеся с иными:

— Ты — наша спасительница! Благодаря тебе, благодаря милости божьей отныне мы не обречены сойти здесь с ума!

— Да, да, я буду петь… буду петь для вас… — улыбаясь бледными губами, едва заметными на почти таком же белом лице, одновременно нервно-болезненно, утомлённо, грустно и светло, тихо, почти шёпотом, прерывисто и поверхностно дыша, проговорила наша героиня, вдохновлённая и поддержанная этими голосами, сама также находясь в какой-то трепетной экзальтации, придающей душе хрупкость, открытость всему и вся, оголявшей её, словно окружённая сверкающим ореолом. Взгляд Консуэло всё ещё был печален, но за этой грустью в нём уже ясно проступала радость, и слёзы страха скоро и незаметно для неё самой становились слезами радости.

Консуэло стала утешением и здесь — для этих людей, что измучены неволей. Она вновь исполняла главную миссию своего сердца, своей жизни — дарить успокоение страждущим. То было безотчётное желание, стремление нашей героини — служить опорой более слабым душам, укреплять дух обречённых на вечное заточение, давать веру и надежду тем, кто не чувствовал в себе силы дожить до освобождения, поселившееся в её существе с того самого дня, когда Консуэло поняла, что заключение неизбежно — но осознанное ею лишь теперь, когда наша героиня оказалась в тех обстоятельствах, что ясно являли Консуэло её внутреннюю жажду.

Иные — думала она — внимая этим святым песнопениям, встретят свой последний день — ибо уже сейчас по их полубезумным взглядам наша героиня видела близость порога смерти и в душе своей тихо молилась за них о лёгком исходе.

«Пусть же прежде в последние минуты их жизни разум их просветлеет вместо чудищ преисподней благоволением божьим им привидятся врата рая, куда они после войдут в действительности», — мысленно взывала Консуэло властителям небес.

Но для многих эта отрада станет равной сроку её плена, и, когда Консуэло выйдет отсюда, то у них останутся только воспоминания о тех священных строках, что пела она, всеми силами стремясь хотя бы на время рассеять ту невыносимую боль, что временами проникала во всё существо, ощущаясь почти физически. И наша героиня просила создателя о том, чтобы эта память осталась с ними до конца их дней и грела их души. Но если же их разум не сумеет сохранить в себе ни одно из исполненных ею славословий — то пусть она просыпается в них при наступлении самых тяжёлых минут — молила Консуэло — чтобы увести, отвратить, не дать шагнуть за грань помешательства…

Да, она будет тосковать о тех, кого придётся оставить, не в силах помочь иначе, но такова будет судьба. Она никогда не забудет об этих людях и до конца своих дней станет молиться о том, чтобы их души, вверенные всевышнему — как бы ни были грешны — попали в обитель блаженных — ибо своим отношением к ней они заслужили прощение.

Если же Консуэло единственной из всех во время её пребывания здесь суждено будет оставить этот мир — наша героиня твёрдо решила, что будет петь, невзирая на все страдания и истязания, кои ей, быть может, случится претерпеть — до тех пор, пока не откажет голос.

Коли же господь уготовил ей покинуть эту землю вместе с кем-то из них — она станет петь, дабы облегчить кончину своего соратника или попросту того, кому будут необходимы эти псалмы и гимны, что снимут с души груз страданий и отвлекут от возможных физической боли и агонии, и это будет для Консуэло ещё более радостным подвигом, совершённым не только во имя своей лучшей смерти, но и ради блага нуждающихся в том же самом.

Улыбка Консуэло была светла и чиста. Она была словно промыта этими слезами. В глазах нашей героини всё ещё сверкала влага, но она была прозрачна и легка, подобно каплям росы, выпавшей прохладным летним утром, в каждой из которых отражаются белые лучи солнца.

И наша героиня запела вновь.

Слёзы, вопреки своей скверной репутации делать нежный девичий тембр слабым и хриплым, напротив, помимо обманчивой хрупкости придали голосу Консуэло хрустальную звонкость, тоньше которой, казалось, не было на свете.