Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Гарри стал разговаривать с Шшахом. Чаще всего — через стену, как и в первый раз: останавливался в знакомом месте рядом со стеной, клал ладонь на холодный камень и тихо произносил по-змеиному несколько слов, а из глубины обычно приходил ответ.

Иногда Шшах бывал ворчлив, иногда насмешлив, иногда неожиданно разговорчив. Он рассказывал Гарри об Основателях. О Годрике он говорил с уважением и лёгким раздражением, о Ровене — осторожно, о Хельге — тепло, а о Салазаре долго и с явным удовольствием.

Но при этом Шшах сразу поставил условие: о нём и обо всём, что он рассказывает, нельзя говорить никому, кроме декана Снейпа. Ни друзьям, ни директору. Гарри дал слово, и Шшах принял его всерьёз. После этого его рассказы стали длиннее.

Особенно Гарри любил слушать о Салазаре. Ему легко было представить мальчика, у которого нет ни отца, ни матери, зато есть ум, воля, осторожность и одна-единственная верная живая душа рядом — его фамильяр, василиск. Шшах рассказывал, что Салазар рос в Корнуолле, среди старой магии, солёного ветра, туманов и каменных холмов. Сиротой он остался рано. Людей вокруг было мало, а доверять им стоило ещё меньше. Шшах тогда и сам был молод и был ему другом. Он лежал у огня, пока мальчик читал старые свитки, сопровождал его в холмах и сторожил его сон.

Чем больше Гарри это слушал, тем меньше Салазар оставался для него просто именем из учебника или мрачной фигурой древнего мага. Он становился живым: мальчиком, который рано понял цену одиночества; юношей, привыкшим заранее рассчитывать следующий шаг; человеком, не ждавшим помощи от мира и потому научившимся строить всё прочно, с запасом, на века.

Постепенно Гарри стал приходить к Шшаху уже не только за рассказами. Он и сам рассказывал: о том, что случилось за день, о людях, о странностях, о чужих словах, смысла которых не сразу удавалось понять. А потом спрашивал:

— А что бы на моём месте сделал Салазар?

Шшах никогда не отвечал сразу. Сначала молчал, будто сверял вопрос с той старой памятью, которую хранил в себе. Потом говорил. Иногда коротко:

— Салазар сперва посмотрел бы, кому выгоден весь этот шум.

А порой отвечал так, что Гарри потом ещё долго обдумывал его слова:

— Он меньше слушал бы, кто что сказал и внимательнее смотрел бы на то, у кого какие интересы, и у кого есть власть, деньги, путь к отступлению и время для манёвра.

Гарри нравились эти разговоры. Шшах отвечал по существу и не тратил сил на лишние рассуждения. Иногда он рассказывал случаи из прошлого: как юный Салазар однажды несколько недель наблюдал за человеком, прежде чем заговорить с ним об очень важном деле; как отказался брать в союзники сильного мага, потому что тот слишком любил риск; как однажды уступил в малом, чтобы через год получить всё нужное без борьбы. Из таких рассказов у Гарри постепенно складывался образ Салазара: очень умного, очень осторожного человека, знавшего цену силе, тайне и верности.

Шшах видел, что мальчик слушает по-настоящему, и потому рассказывал ещё. О том, как Салазар разговаривал с замком, когда тот был моложе. О тайниках, которые создавались не из жадности, а ради порядка. О старых корнуолльских чарах, вплетённых в слизеринские стены.

Так у Гарри появился старый и очень умный советчик. И когда жизнь наверху делалась особенно шумной, путаной или просто глупой, он знал: стоит только прийти к холодной стене, тихо позвать по-змеиному:

— Шшах, —

и из глубины ответит голос, помнящий ещё Основателей.