Северус и василиск Слизерина (джен)

Беллатрикс не хотела замуж — по крайней мере, не сейчас, не в то время, когда её магия только начинала вновь выравниваться, а Дом Блэк медленно, с достоинством большого хищника, поднимал голову из тени.

Брак — это не белое платье и не кольца, а договор, прошитый рунами. Это чужие фамильные интересы, чужой алтарь, чужой Хранитель, чьи холодные глаза будут смотреть на твоего ребёнка и считать его не Блэком, а «приобретением Дома».

Она не собиралась становиться чьей-то женой ради укрепления чужого рода.

Память о Родольфусе всплыла сама собой — правильный, воспитанный, удобный. Он не был плох, но он был прежде всего инструментом Дома Лестрейнджей. И она не желала второй раз оказаться в роли жены такого человека. Нет. Второй раз — нет.

Но долг перед Домом Блэк оставался, и он не был пустым словом. Грим помнил каждую клятву, и алтарь не терпел уклонений. Она должна была родить Блэкам двоих детей, чтобы кровь Рода не истончилась.

И если отбросить все долги, она сама хотела ребёнка. Тогда, в банке, хоркрукс в Чаше на мгновение коснулся того, что было глубоко под ее бронёй. Она хотела ребёнка. Не от Риддла как такового, а от очень сильного мага, чтобы от сочетания крови Блэков и дара этого мага вспыхнуло по-настоящему мощное пламя.

* * *

Беллатрикс не была сентиментальна, и подошла к задаче аналитически. Она сидела у камина на Гриммо, пламя отражалось в чёрном мраморе, как в глубокой воде, а перед ней лежали бумаги, родовые записи, старые альбомы с портретами, и заметки, сделанные ее рукой.

Кого выбрать?

Главу какого-то сильного Дома? Почти все древние рода Британии держались на старцах, чьи годы перевалили за три столетия, и чьи пальцы редко покидали выемки родовых алтарей. Они жили внутри своих алтарей и своих традиций, и любой из них, узнав о возможном наследнике, попытался бы юридически и магически перетянуть ребёнка под свой алтарь. Начались бы споры, клятвы, притязания, древние формулы опеки и судебные слушания в Визенгамоте.

Втягивать Дом Блэк в подобную борьбу не имело смысла, тем более что ни один из этих магов не был настолько силён, чтобы оправдать подобные осложнения.

Невыразимцы? Сильные, да, но нестабильные. Слишком много странностей, слишком много пустоты в их взгляде. Она вспомнила Руквуда и ещё нескольких знакомых из Отдела Тайн, и её передёрнуло от воспоминания о неустойчивости их аур.

Авроры? Это исполнители приказов, хороши в погоне, но не в создании наследия.

Министерские чиновники? Они так увлечены политикой именно потому, что им не хватает собственной силы, и они компенсируют её интригами.

Многие по-настоящему сильные маги сидели в Азкабане — Долохов с его тяжёлой, почти звериной мощью, или великолепный менталист Мальсибер. Но маг, прошедший Азкабан, несёт на себе следы дементоров, и это не то, что она хотела передать ребёнку.

Она перебирала имена, как перебирают драгоценности в шкатулке, поворачивая каждую на свет и оценивая чистоту камней, и наконец остановилась на одном имени.

Альбус Дамблдор.

Она усмехнулась, и пламя в камине словно откликнулось искрами.

Самый сильный из ныне живущих магов Британии, и при этом в нём не было той внутренней трещины, того беспокойства, а потом и откровенного безумия, которое разъедало Риддла. Риддл был блестящ, но его сила шла рывками, как пламя на ветру. Магия Дамблдора ощущалась иначе — ровно, как течение широкой реки, которая не шумит, но способна точить камень веками.

Мысль о том, как Риддл взвился бы, узнав о её выборе, заставила её тихо рассмеяться. Если у него ещё остался хоть один хоркрукс, он перевернется от ярости. Она ведь могла тогда попытаться вернуть его из Чаши. Могла. Но он не стоил таких усилий.

Да, Дамблдор, безусловно, сильнее и устойчивее Риддла. И никаких якорей.

Ему всего сто двадцать лет. Для мага его уровня это не старость, а зрелость, середина пути, когда сила уже выстроена, но ещё не исчерпана. А ее отцу, когда он женился на матери, было и вовсе сто шестьдесят.

Белла провела исследование. Старые портреты, хроники, выцветшие фотографии, хранящиеся в частных архивах. До того как он стал директором, он выглядел иначе — ни длинной белой бороды, ни пышных мантий, ни образа добродушного старца. Всё это появилось позже, вместе с директорским креслом.

Маска. Удобная для управления школой и для усыпления бдительности врагов.

Она оценила ход, как оценивают красивую шахматную комбинацию.

То, что он никогда не был женат, её не смутило. Женятся сразу после школы в основном Главы Домов и наследники, потому что алтарь не терпит пустоты и требует продолжения крови. Там не дают времени на раздумья, союзы заключаются быстро и стратегически.

Остальные живут иначе.

Долохов не был женат. Рабастан Лестрейндж — тоже. Мальсибер, Эйвери, Макнейр — никто из них не спешил создавать династии. Снейп — тем более. Риддл, кстати, тоже. Хотя монахами, судя по тому, что ей рассказывал Родольфус, они не были. Просто у них не было Дома, о котором нужно заботиться, и не было алтаря, требующего наследника.

Дамблдор находился в той же категории. У него не было родового камня и Хранителя, ожидающего продолжения рода.

Тем не менее, она проверила и то, о чём обычно не говорят вслух: в магическом обществе ходили довольно неприличные слухи о его юности, о Геллерте Гриндевальде и их «особой привязанности друг к другу».

Белла вызвала поверенного Дома Блэк в маленький кабинет рядом с алтарным залом, где Камень под полом глушил любую попытку подслушивания, и заявила:

— Мне нужна полная проверка Альбуса Дамблдора. Личные связи за всю жизнь, включая интимные.

Поверенный не задал лишних вопросов, потому что Дом Блэк был готов платить за точность, и платить дорого. Отчёт был готов через месяц. Вывод оказался однозначным: Дамблдор не избегал женщин, он избегал обязательств.

В двадцать пять лет у него была связь с ведьмой из старого, но не слишком влиятельного рода, и она хотела брака. Он сказал, что недостоин её, и уехал во Францию — учиться.

После этого он стал осторожнее. Самым простым решением стали маггловские женщины — краткие связи во Франции, в Италии, во время научных конференций или дипломатических визитов. Женщины вне магического мира не тянули за собой политических последствий, родовых претензий и контрактов.

Он не был жесток с ними и не стирал им память. Он всегда оставлял после себя что-то полезное: помощь в деле, финансовую поддержку, защитное заклинание для дома, дорогой подарок, который можно было продать. Но обязательств — никаких.

После дуэли с Гриндевальдом его имя стало символом, и всё изменилось. Ведьмы и даже Главы некоторых Домов начали смотреть на него не как на талантливого, но бедного учителя, а как на потенциального супруга. И тогда он сделал изящный ход. Слух о «особой связи» с Геллертом не возник сам по себе. Он был аккуратно подпитан им самим, без прямых заявлений, только полутонами, намеками, оставленными без опровержения, и паузами там, где можно было бы легко развеять сомнения. Этого оказалось достаточно — все сразу же потеряли интерес.

А Геллерт Гриндевальд, когда слухи дошли до него, был глубоко задет самим фактом использования его имени в таком ключе и клялся, что отомстит, но так и не смог.

Беллатрикс сделала вывод: Дамблдора не интересовала семья. Он хотел свободы и разнообразия, но строго под контролем. И это её устраивало — потому что если он не хочет алтаря и клятв, он не станет претендовать на ребёнка. А Дом Блэк получит то, что ему нужно.

И тогда, в тёплом свете камина, когда пламя тихо что-то шептало древним стенам, игра началась.