Любовь двух святых узников (гет)

Но вернёмся к настоящему наших героев.

Итак, как понимает наш уважаемый читатель, Альберт Рудольштадт отправился в почтовое отделение с тем, чтобы получить дальнейшие указания от главных старейшин Ордена.

Назвав вымышленное имя, что присваивалось каждому из членов тайного общества, он стал ждать, когда работник принесёт ему один-единственный конверт довольно внушительного объёма — где кроме всех необходимых инструкций находились ключи от секретного укрытия и деньги, что также высылались каждому служителю братства по истечении срока исполнения обязательств в границах определённого города, которые должны были обеспечить существование в течение времени, отведённого для реализации поставленной задачи, с которой он прибыл в ту или иную резиденцию — но этот человек вернулся, держа в руках вместе с ним стопку сразу из нескольких — тонких, невесомых, изящных, изготовленных из другой, более дорогой и красивой, но одновременно не бросающегося в глаза благородного пастельного, почти белого цвета тонкой бумаги — они не могли принадлежать никому иному, кроме его преданной соратницы — он всегда узнавал их по этому неземному, едва уловимому оттенку.

"Господи, наконец-то. Консуэло...", — пронеслось в его мыслях, и Альберт, склонив голову и опустив глаза ещё ниже — чтобы не выдать сильных чувств, объявших его, едва скрывая счастливое волнение и невыразимое облегчение, испытываемые в эти мгновения, которые он едва мог вынести, но стараясь сдерживать себя, удалился слишком быстрой походкой, чем заставил работника задержать на себе несколько удивлённый, чуть смятенный и непонимающий взгляд. Но вскоре, проводив Альберта взглядом до двери, тот забыл об этом несколько странном посетителе, в последнее время столь часто заходившим с одним-единственным вопросом и получавшим на него отрицательный ответ, и вновь вернулся к своим повседневным обязанностям.

Да, почтовое отделение в XVIII веке порой было единственной нитью, соединявшей возлюбленных, родителей и детей, людей, связанных давней крепкой дружбой, живущих на разных концах земли, и их работники не раз видели в этих стенах искренние слёзы, что, пряча за длинными и тонкими тёмными ресницами, украдкой проливали юные леди, убегая скорее к себе домой, чтобы там судорожными движениями кое-как вскрыть конверт специальным ножом, предназначенным только для этого и наконец прочесть пламенное признание в любви или жестокие слова о расставании, и слышали глубокие, хотя и отрывистые вздохи молодых людей, полные сильных чувств и их почти такие же быстрые, однако, надо отдать должное, более сдержанные удаляющиеся шаги, но всё же глазам работников этих учреждений подобные сцены представали не настолько часто, чтобы раз и навсегда привыкнуть к этому. Чаще это были люди с невзрачной, незапоминающейся внешностью и привычной аристократической манерой держаться, не имевшей среди её обладателей почти никаких отличий, похожих друг на друга подобно манекенам. Альберт же, стремившийся слиться с этой яркой безликостью светского общества и делавший это мастерски, ибо без малого три десятка лет, прожитых среди атмосферы воплощённого безликого жеманства все эти привычки не могли не проникнуть в самое его существо и не принести теперь неоценимую пользу — тем не менее привлекал внимание большей непосредственностью чувств, сквозившей во всех его движениях — даже не показывая толком своего лица, разговаривая тихим, несколько изменённым голосом и стоя в ожидании абсолютно неподвижно (хотя в этой неподвижности в ожидании ответа о наличии для него корреспонденции Альберт был подобен натянутой струне, грозящей вот-вот порваться, выдавая тем самым свою непохожесть на остальных представителей высшей знати, и все окружающие — те, кто стоял в очереди вместе с ним, и те люди, что выдают письма — ощущали это на каком-то незримом уровне).

Едва придя в своё убежище, Альберт, рискуя заставить кучера кареты, что должна была приехать за ним в течение ближайшего часа, нервно ожидать собственного выхода — ибо отрезок времени, когда границу между Чехией и Германией можно было пересечь наиболее безопасно, был чрезвычайно короток — всё же успел быстро, но вместе с тем очень внимательно прочесть в первую очередь все послания от Консуэло.

Манера её письма была на вид более безыскусна и проста, нежели та, что имел Альберт, но каждое слово Консуэло содержало в себе любовь такой же глубины и силы, хотя и выраженную сдержаннее и спокойнее, как бывало обыкновенно и до их вступления на совместный путь, посвящённый преображению мира, и в дни, когда они исполняли своё предназначение в границах одного города, встречаясь под вечер в тайном месте, надёжно укрытом как от взглядов праздного любопытства, так и вездесущих взоров тех, что одержимы желанием во что бы то ни стало сохранить свою власть и богатство и готовых ради этого применить любые средства, и возвышенные, но вместе с тем скромные, чистые, благородные и простые, не похожие на пышные цветы, большие лепестки которых начинают распускаться, как только приходит весна — как у многих иных живших в те времена поэтов — но оттого не менее прекрасные в своей чистоте обороты речи.

Каждое своё послание к Альберту Консуэло заканчивала следующими фразами:

"Я считаю дни до нашей встречи. Твоя Консуэло".

И лишь после этого он взял в руки послание главного старейшины ордена. И вот что писали главные лица тайного общества:

"Глубокоуважаемый Альберт, мы приветствуем вас от имени всех старейшин. Как и всегда, мы надеялись начать это письмо с высших признательности и благодарности. Получать известия о ваших новых свершениях отрадно для наших сердец, другого от вас мы не ожидали никогда, но, увы... Первое, что мы вынуждены выразить вам — крайние непонимание, растерянность и горькое разочарование. Вы расстраиваете нас и погружаете в глубокие раздумья. Столько лет безукоризненного служения... Что случилось с вами? Мы всегда могли положиться на вас и потому сделали равным самим себе — самым высшим из нас. Но вы превзошли своим духом и это звание. Мы доверяли вам самые решающие беседы. И вот, теперь... Где ваши собранность, сосредоточенность и ясный ход мысли? Что случилось в вашей жизни, что заставило вас забыть о деле, которое вы же сами прежде всех нас — но перед всеми нами — так непоколебимо твёрдо, торжественно и громогласно, во всеуслышание объявили целью вашей жизни, поставив его в один ряд с беззаветной любовью к вашей многоуважаемой всеми нами избраннице — о нашей общей миссии? В предстоящей беседе с вами мы надеемся получить ответы на каждый из этих вопросов. Надеюсь, что вы понимаете, что за один-единственный вечер, одним махом вы едва не уничтожили всё то, что так точно и скрупулёзно выверялось и выстраивалось в течение нескольких месяцев, и потому неизбежно должны понести наказание за ваш проступок, что таковы наши правила и законы. Не нам вам объяснять последнее — вы имеете беспрепятственный доступ ко всем документам и уставам нашего общества. Но, принимая во внимание вашу безупречную репутацию, уважение, которое вы по праву заслужили среди адептов и авторитет вашего мнения в самых важных вопросах, суровость расплаты будет максимально смягчена — но лишь до приемлемой степени. И первое, что вы должны знать уже сейчас — мы понижаем градус вашего посвящения на два ранга — в порядке наивысшего исключения. Но если вы с честью справитесь с последующим поручением, которое нам пришлось в изменить срочном порядке — то ваше доброе имя и репутация будут полностью восстановлены. Далее сообщаем дату и место нашей встречи — ... С уважением, ...».

Как и было описано нами ранее, невзирая на жестокие промахи, допущенные Альбертом, к письму прилагались указания по выполнению следующего задания, назначенного после беседы со старейшинами, немного денег (т.к. в силу собственной аскетичности, касающейся еды и условий места временного обитания по окончании исполнения каждого задания он всегда имел при себе как минимум половину неистраченных средств), адрес конспиративной квартиры, где его уже ждала Консуэло.

Да, он знал, что после той непростительной слабости, когда чувства взяли верх над его самообладанием, его неизбежно постигнет наказание, соответствующее тяжести вины и тому высшему уровню, на котором был совершён проступок, и он был готов к этому, был готов смиренно вынести всё, что ему скажут и согласиться — ибо эти люди будут правы в каждом своём слове.

Но теперь, держа путь в ранее назначенное Консуэло для встречи временное обиталище, несмотря на уже почти постигшее его справедливое наказание, Альберт ощущал неземное, райское, божественное счастье, хотя перед взором его души то и дело мелькали духи тьмы, порой застилая взор.

Но одно он знал наверняка — теперь, имея все силы, очень быстро сможет реабилитировать себя — выполнив то ближайшее задание, что было ему поручено.