Cоберись, соберись и начни всё сначала (джен)

В пятницу наступает очередь Джинни встать в один ряд со своими сёстрами. Они снова здесь — все до единой, прямо как на похоронах Фреда. Джинни этого не ожидала. И это было чертовски глупо с её стороны — глупо сразу по многим причинам.

«Салон» никогда не был просто комнатой. Это сестринство. И Хогвартс был лишь малой его частью. Джинни до сих пор без раздумий сделала бы ради этих девушек всё что угодно, и сегодня они пришли сюда, чтобы доказать: они чувствуют то же самое.

Пришло время прощаться с одной из них.

Похороны Кэролайн оказываются, пожалуй, самыми пышных из всех, на которых Джинни успела побывать за неделю, и она ловит себя на мысли, как сильно всё это взбесило бы саму Кэролайн.

«Видела бы ты, во что вырядилась твоя тётка, — думает Джинни. — Это же сущий кошмар».

Она наяву представляет, как Кэролайн закатывает глаза и цедит со своим фирменным ядом: «Да что ты вообще смыслишь в моде, Уизли? Хотя, признаю, перьев могло быть и побольше. Перьев много не бывает».

Джинни до боли прикусывает нижнюю губу, заставляя себя переключиться на церемонию. Речи. Ритуалы. Наконец всё подходит к концу, и члены семьи первыми тянутся к выходу.

Астория идёт следом. Сравнявшись с Джинни, она вдруг застывает на месте.

— На её месте должна была быть ты, — бросает она. Её лицо залито слезами.

Джинни кожей чувствует, как стоящие по обе стороны от неё Тилли и Никола вздрагивают от той неприкрытой, глухой ненависти, что прозвучала в голосе Астории.

Джинни лишь спокойно кивает.

— Возможно, — признаёт она.

Только вот на войне не бывает никаких «должно было». Есть лишь то, что случилось.

Сделав шаг вперёд, она крепко сжимает руки Астории чуть выше локтей, удерживая её.

— Если ненависть ко мне сделает твою ношу хоть каплю легче… то, я думаю, тебе именно так и стоит поступить.

Лицо Астории каменеет. Выдернув руки, она резко разворачивается и уходит прочь. Джинни переводит взгляд на Гестию и Флору и едва заметно кивает им. Девушки сразу же направляются вслед за Асторией, пристраиваясь по обе стороны от неё.

— Джинни… — тихо произносит Тилли, касаясь её руки.

— Ты сделала всё, что было в твоих силах, — добавляет Антония.

Но Антонии там не было. Она ничего не знает.

— Как бы там ни было, — отзывается Джинни, — всё уже кончено, верно?

Тилли и Антония лишь молча переглядываются.

* * *

Гарри бесцельно возит вилкой по тарелке, то и дело поглядывая в дальний конец стола на Джинни.

Сегодня она ходила на похороны одной из своих сокурсниц по факультету. Семье она твёрдо заявила, что хочет побыть там одна. Джинни почти не разговаривает, но к этому все уже успели привыкнуть. Кажется, молчание стало её состоянием по умолчанию. Хорошо хоть, она вообще спускается к обеду, проведя до этого уйму времени взаперти в своей комнате. Но слова из неё теперь не вытянешь.

Гарри до смерти надоело видеть её в одном и том же чёртовом синем платье, с волосами, убранными назад так туго, что это выглядит просто болезненно.

— Кто у нас завтра на очереди?

Гарри отрывает взгляд от Джинни и переводит его на Рона.

Чем дольше тянется эта неделя, тем сильнее Рон скатывается в висельный юмор. Они изо дня в день таскаются с одних похорон на другие, послушно поглощая ритуальный чай на неловких поминках, захлёбываясь в чужом свежем горе и не нахождения ответов ни на один вопрос.

Миссис Уизли бросает на сына укоризненный взгляд, но Гермиона лишь мягко касается его руки, тихонько произнося его имя.

— Профессор Снейп, — отвечает Гарри.

Его хоронят одним из последних. Гарри подозревает, что Кингсли пришлось изрядно попотеть, чтобы убедить магическое сообщество в том, что Снейп вообще заслужил эти похороны.

— Я пойду, — внезапно заявляет Джинни, нарушая своё затянувшееся молчание.

Все за столом оборачиваются к ней. Она едва заметно приподнимает подбородок.

— Я не говорю, что кто-то ещё обязан там быть. Но лично я пойду.

— Тогда мы пойдём вместе с тобой, — отзывается Билл. Он протягивает руку и коротко сжимает её ладонь.

Джинни благодарно кивает ему, после чего высвобождает руку и молча возвращается к еде.

* * *

Северуса Снейпа хоронят на территории Хогвартса.

Джинни до последнего сомневалась, придёт ли вообще хоть кто-нибудь. В итоге здесь собрались лишь уцелевшие преподаватели да семья Уизли. Никого из Снейпов, никакой родни. Только горстка людей, ни один из которых не мог бы честно сказать, что по-настоящему его знал.

Никакой подготовленной церемонии, никаких прочувствованных надгробных речей. Макгонагалл стоит перед ними, выглядя слегка растерянной и испытывающей явную неловкость. Она монотонно оттарабанивает список его заслуг, напоминает, сколько лет он преподавал в Хогвартсе и что сам когда-то здесь учился.

Всё это звучит безлично, отстранённо и безжизненно.

— Здесь он жил, здесь и умер. Здесь ему самое место, — произносит Макгонагалл, поджимая губы.

Джинни гадает, перед кем она пытается это оправдать — перед ними или перед самой собой.

Неудивительно, что никто толком не знает, что сказать. Кто из присутствующих мог бы искренне заявить, что знал его настоящего? Джинни думает о том, что у каждого из них были лишь осколки, крупицы и обрывки воспоминаний, и не было никакой возможности понять, что из этого правда, а что — искусная ложь. В сухом остатке — ворох вопросов и каменная плита в сырой земле.

Гарри поднимается со своего места. Макгонагалл удивлённо смотрит на него.

— Можно мне сказать пару слов?

— Конечно, — отвечает она и садится.

Гарри выходит вперёд и встаёт перед собравшимися. Он явно чувствует себя не в своей тарелке, но взгляд его полон решимости.

— Ни для кого не секрет, что у нас с профессором Снейпом были… сложные отношения. Но факт остаётся фактом: он шёл на огромный риск. Без него мы бы не справились. — Гарри пожимает плечами. — Он был одним из нас.

Повернувшись к могиле, Гарри на секунду замирает, будто тщетно пытаясь найти, что ещё можно добавить. Затем он снова переводит взгляд на Макгонагалл.

— Собственно, это всё, что я хотел сказать.

— Спасибо, Поттер, — кивает она и обращается к присутствующим: — Наверху, в замке, приготовлены лёгкие закуски, если кто-то желает.

Все поднимаются со своих мест и молча направляются обратно к замку.

Джинни не двигается. Посмотрев снизу вверх на родителей, она негромко спрашивает:

— Вы не против, если я… побуду здесь ещё минуту?

Они понимающе кивают.

— Мы будем наверху, в Большом зале, — говорит Молли, прижимаясь губами к её лбу. — Приходи, как только освободишься.

Лишь откинувшись на спинку стула, Джинни замечает, что Гарри так и остался стоять у надгробия. Гермиона и Рон о чём-то тихо с ним переговариваются, и через мгновение он кивает. Оставив его одного, Рон с Гермионой вместе со всеми уходят в сторону замка.

Гарри глубоко прячет руки в карманы, ссутулив плечи и низко опустив голову. Джинни даже приблизительно не может угадать, какие мысли сейчас крутятся в его голове, пока он стоит у могилы человека, которого искренне ненавидел. Человека, которому теперь обязан абсолютно всем.

Она хорошо помнит свои ощущения, когда Гарри впервые открылся ей и разложил по полочкам всё, что Снейп делал для Ордена Феникса, и то, как далеко на самом деле зашли его ложь и притворство. Те факты походили на элементы огромного пазла, с тихим щелчком встающие на свои места. Единственное, в чём она до сих пор не могла быть уверена до конца, — это чего именно Снейп пытался добиться, так въедливо и упорно натаскивая её весь этот год. Пытался ли он её защитить? Вооружал инструментами для выживания? Или это была эгоистичная, нарциссическая потребность вылепить её по собственному образу и подобию?

Она всматривается в плиту на свежей могиле, понимая: скорее всего, эту тайну она не разгадает уже никогда. Но, возможно, его истинные мотивы теперь не имеют никакого значения.

Гарри по-прежнему не шевелится. Джинни вдруг вспоминает, как он сидит в темноте ночами, неотрывно глядя на входную дорожку, пока в доме все спят.

Поднявшись со стула, она пересекает газон и встает с ним бок о бок.

— Привет, — тихо говорит она.

Он оборачивается, в его глазах мелькает слабое удивление.

— Привет, — так же тихо отзывается он.

Они оба снова опускают глаза к могиле.

— Мне до сих пор трудно до конца простить его, — спустя какое-то время произносит Гарри, словно это признание причиняет ему боль.

— А тебе обязательно нужно это делать?

Гарри хмурится, поворачиваясь к ней.

— Он не был Пожирателем смерти.

Джинни встречается с ним взглядом.

— Разве не был? По крайней мере, в самом начале?

Гарри слегка морщится, не находя слов для возражения.

Джинни и без легилименции знала, что в глубине души Снейпа исходила такая глухая ненависть, которую никакое самопожертвование и правильные поступки не способны были выжечь до конца. Притворяться, будто этого не существовало, и идеализировать его задним числом казалось нечестным. Он заслужил, чтобы его помнили таким, каким он был на самом деле. Со всеми его достоинствами, недостатками, сложностями и внутренними противоречиями. Целиком.

— Он всё-таки оказался на нашей стороне, — упрямо настаивает Гарри, и Джинни понимает: ему всегда чертовски тяжело давались эти серые зоны. Его ведь ранили далеко не одни только Пожиратели смерти. Ему ли не знать, что совершать непоправимое способны самые разные люди.

В конце концов, час расплаты настанет для каждого.

Она снова переводит взгляд на надгробие.

— Иногда, чтобы совершить правое дело, требуются скверные люди.

Гарри снова смотрит на неё, и его пристальный взгляд ощущается почти физически, тяжестью ложась ей на кожу. По какой-то причине она так и не находит в себе сил поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Он был бездушным. — Она делает паузу, перебирая в памяти всё, что успела узнать о профессоре. — Или, точнее, ровно настолько лишенным чувств, чтобы стать идеальным орудием.

Для Волдеморта. Для Дамблдора.

И Снейп прекрасно это понимал, думает она. Понимал — и всё равно пошёл на это. Джинни до сих пор не знала, делает ли это знание его поступок лучше или хуже.

Краем глаза Джинни замечает, как ожесточилось лицо Гарри, и невольно задаётся вопросом: а не ловил ли он сам себя когда-нибудь на этой мысли? Не чувствовал ли себя точно таким же слепым орудием в чужих руках? Орудием этой войны, Министерства, Ордена Феникса. Но больше всего — Дамблдора.

Вот только Гарри стал им вовсе не из-за бездушия.

— Ты не обязан его прощать, — тихо произносит она.

Гарри поджимает губы.

— Он, скорее всего, и сам бы этого не захотел.

Джинни в этом не так уверена, но с каждой минутой она всё отчётливее осознаёт, что знала совсем другого Снейпа.

— Но я всё равно могу быть ему благодарен, — продолжает Гарри, и его плечи расправляются. — За то, что пытался спасти мою маму. За то, что оберегал меня, даже когда я понятия об этом не имел. За то, чем он рисковал ради Ордена.

— Конечно.

Она глубже прячет руки под мышки, прислушиваясь к мерному, ритмичному плеску озёрных волн, доносящемуся издалека.

— Он ведь и меня защищал, — признаётся она. — Насколько хватало его сил. Теперь я это ясно вижу.

Пусть даже она сильно сомневается, что когда-нибудь поймёт ради чего.

Гарри слегка подаётся к ней, едва ощутимо касаясь её своим плечом.

— Значит, я буду благодарен ему ещё и за это.

Джинни знает, что сейчас ей следовало бы поднять на него глаза и улыбнуться, что в её груди должно разлиться какое-то робкое, целительное тепло, но внутри неё — лишь холодный, высохший колодец.

То, кем Снейпу пришлось стать ради своей роли, сделало его чёрствым и жестоким. Возможно, теперь та же участь постигла и её саму.

Она просто не может знать наверняка.

— Гарри?

Они оба одновременно оборачиваются на голос. Чуть поодаль стоит Кингсли. Джинни чувствует, как всё тело Гарри мгновенно каменеет от напряжения.

— Не возражаешь, если мы переговорим? — спрашивает Кингсли.

Он вежливо улыбается Джинни, однако эта улыбка предельно ясно даёт понять: её присутствие при том, о чём пойдёт речь дальше, крайне нежелательно.

Гарри хмурится, явно готовый заартачиться.

— Ступай, — говорит ему Джинни. — Я, пожалуй, побуду здесь ещё несколько минут, если ты не против.

— Ты уверена? — спрашивает он, и по его тону чувствуется: попроси она сейчас об этом, и он без тени сомнений готов будет послать куда подальше самого министра магии.

— Да, уверена. Увидимся позже. — Она церемонно кивает Шеклболту: — Господин министр.

Тот отвечает ей тёплой улыбкой.

— Джинни.

Ещё секунду Гарри упрямо медлит, не двигаясь с места, но затем, едва слышно вздохнув, сдаётся и подходит к Кингсли. Они неторопливо шагают к замку. Гарри держится подчёркнуто натянуто, а Кингсли, слегка наклонившись к нему, что-то негромко втолковывает — и эти слова явно приходятся Гарри не по душе. Джинни провожает их взглядом, пока они пересекают зелёный склон.

Когда их силуэты окончательно скрываются в дверях Хогвартса, она снова переводит взгляд на простой каменный знак, вкопанный прямо в лужайку. Протянув руку, Джинни медленно проводит кончиками пальцев по его прохладному краю.

— Прощайте, сэр, — тихо шепчет она. — Обещаю, я никогда не забуду то, чему вы меня научили.

Эту малость она ему точно задолжала.

Побыв у могилы ещё немного, она наконец разворачивается в сторону замка, но чем выше она поднимается по склону, тем сильнее замедляется её шаг. Расстояние до массивных стен тает, а ноги слушаются всё хуже, пока она не застывает как вкопанная.

— Иди дальше, — приказывает она сама себе сквозь зубы, думая о семье, которая ждёт её там, внутри. О людях, которым она сейчас так нужна. Которым жизненно необходимо, чтобы она была сильнее всего этого.

Но, Мерлин, в груди разрастается острая, обжигающая паника; ей кажется, будто каменные стены Хогвартса вот-вот сомкнутся над её головой, и она отчётливо понимает: ей не справиться.

Она не сможет переступить этот порог.

— Это всего лишь здание, — произносит она вслух, но, видит Мерлин, Хогвартс был чем угодно, только не обычным зданием.

Когда дышать становится окончательно невозможно, она резко разворачивается спиной к замку, уставившись на уходящую вниз дорогу.

Может, просто дойти пешком до Хогсмида? И подождать остальных там.

— Джинни?

Она не оборачивается. Билл обходит её и встаёт прямо перед ней.

— Ты как? Мама гадает, куда ты подевалась.

— Не думаю, что смогу, — сипло выдавливает она.

— Что «сможешь»? — не понимает он.

— Зайти внутрь.

Билл снова бросает короткий взгляд на возвышающийся над ними замок.

— Я просто… — Она беспомощно качает головой. — Не могу.

— Эй, — тихо говорит Билл, мягко сжимая её плечо. — Тебе и не нужно.

Она судорожно кивает, из последних сил борясь за каждый глоток воздуха.

— Я пройдусь с тобой до Хогсмида, — решает брат. — Только предупрежу маму с папой, ладно?

— Не говори им, что я… — Она осекается, не зная, как закончить фразу. Не говорить им, до какого ужаса она дошла? Что она до смерти боится стен собственной школы?

— Джин, — мягко перебивает Билл. — В этом нет ничего такого. Правда.

— Пожалуйста, — срывается с её губ, и Джинни всем сердцем ненавидит эту просящую, жалкую интонацию в собственном голосе.

— Хорошо. Хорошо, — уступает он. — Я мигом.

Она честно пытается дождаться его, но ноги сами несут её прочь, прочь по склону, прочь от ворот. К тому моменту, как Билл нагоняет её, дыхание почти приходит в норму.

Но оглянуться назад она так и не находит в себе сил.

* * *

Оглянувшись, Гарри видит, что Джинни так и стоит одна у надгробия Снейпа.

Внезапное появление Кингсли раздражает его сразу по многим причинам, но главное — потому что Джинни впервые заговорила с ним, по-настоящему заговорила с тех пор, как он вернулся в «Нору».

— Мне жаль, что я не смогу остаться на трапезу, — произносит Кингсли. — Дела всё ещё… сложные.

— Понятно, — отзывается Гарри, наконец заставляя себя переключить всё внимание на шагающего рядом мужчину.

— Но я хотел бы заглянуть сегодня вечером в «Нору», чтобы поговорить с тобой, если ты, конечно, не против, — добавляет тот.

Они ступают в тень прохладной арки входа. Рон и Гермиона дожидаются его у дверей в Большой зал; завидев Гарри в компании Кингсли, они обмениваются красноречивыми взглядами. Все прекрасно понимали, что бесконечно избегать этого разговора у него не выйдет.

— Да, хорошо, — кивает Гарри.

Он знает, что Кингсли хороший человек. Прекрасно знает, что тот искренне стремится всё изменить. Вот только Гарри слишком тяжело поверить в то, что это вообще осуществимо. Шеклболт — далеко не первый министр магии, который приходит к нему с подобными речами.

Кингсли одаривает его ободряющей улыбкой.

— Спасибо. Тогда до вечера.

К тому моменту, как Рон и Гермиона подходят ближе, Кингсли уже успевает скрыться из виду.

— Всё нормально, — упреждает Гарри расспросы Гермионы, заметив, что та уже готова настойчиво выпытывать подробности.

Втроём они проходят внутрь.

В отличие от большинства других похорон, на которых Гарри довелось побывать за эту неделю, здесь нет ни поминок, ни бесконечных часов неловкого общения, чужих воспоминаний и слёз. Только тихий обед в замке, который до сих пор нёс на себе тяжёлые следы разрушений.

Гарри ловит себя на том, что то и дело косится на дверной проём, всякий раз осознавая, что ищет глазами Джинни.

— Пойду проверю, как она там, — негромко произносит Билл, поднимаясь из-за стола.

Билл возвращается довольно быстро и в полном одиночестве.

— Я отведу Джинни обратно, — коротко сообщает он.

— Всё в порядке? — тут же тревожно вскидывается миссис Уизли.

— Да, — Билл небрежно и легко улыбается. — Она просто хочет проведать своего друга.

«Скорее всего, Бёрка», — мысленно заключает Гарри.

Этот бесконечный обед уже наконец подходит к концу, когда в дверях Большого зала появляется Хагрид. Слегка запыхавшись, он прямым курсом направляется к профессору Макгонагалл.

— В Лесу заметили великана, — докладывает он, пытаясь перевести дыхание.

— Что ж, — произносит Макгонагалл, рывком поднимаясь со своего места. — Я немедленно отправлю сову министру Шеклболту.

Хагрид хмурится.

— К чему ждать так долго? Мы и сами вполне можем со всем разобраться.

Макгонагалл плотно поджимает губы.

— У нас нет лишних людей, чтобы попусту таскаться по Запретному лесу. Мы понятия не имеем, кто ещё мог найти там себе убежище, и я не собираюсь рисковать жизнями студентов. Пока Кингсли не сочтёт эту проблему достаточно важной, чтобы прислать сюда авроров, мы предоставим кентаврам право вершить собственное правосудие.

— Но, Минерва, — горячо протестует Хагрид, — вы же прекрасно знаете, как поступают кентавры!

Убьют великана, тут и думать нечего.

Макгонагалл упрямо вздёргивает подбородок.

— Я приняла решение, Хагрид.

Хагрид больше не спорит, но выглядит совершенно удручённым. Оглядевшись по сторонам, он натыкается взглядом на Гарри, Рона и Гермиону, вымучивает для них слабую улыбку и разворачивается к выходу.

Гарри опускает глаза на свою почти нетронутую тарелку и рывком поднимается со стула.

— Увидимся позже, — бросает он Рону и Гермионе, даже не оборачиваясь, чтобы услышать их ответ.

Он быстро нагоняет Хагрида прямо у самого выхода из замка.

— Я пойду с тобой, — твёрдо говорит Гарри.

— Что?

— В Лес, — уточняет он.

На лице великана проступает лавина искреннего облегчения.

— Спасибо тебе, Гарри.

Они размашистым шагом пересекают лужайку, минуя раскинувшийся по склону палаточный лагерь, который до сих пор не свернули.

У самой кромки чащи Гарри чувствует, как по его шее скатывается холодная капля пота, и ловит себя на мысли: а не пошёл ли он сюда втайне лишь ради того, чтобы доказать самому себе, что всё ещё на это способен?

И они шагают под сумрачные своды Запретного леса.

* * *

Они с Хагридом бродят по чаще почти три часа, но находят лишь смутные следы того, что здесь когда-то проходил великан, — сломанные ветви да ободранную кору на стволах. Гарри хватает честности признать перед самим собой: возможно, оно и к лучшему.

К тому времени как он наконец возвращается в «Нору», его нервы вконец измотаны, а навалившаяся усталость оседает в теле такой свинцовой тяжестью, что ноги едва его держат.

Учитывая, насколько сильно затянулся вечер, Гарри совсем не удивляется, застав на кухне Кингсли, который терпеливо его дожидается.

— Ну и где тебя носило? — шипит Гермиона, буквально затаскивая его в дом.

— Хагриду нужна была помощь… с одним делом.

— Что?! — вскидывается она гораздо резче, чем он ожидал.

Гарри так и не понимает, что именно её взбесило: то ли его внезапное исчезновение, то ли тот факт, что он заставил министра магии терять время.

— Извините, — обращается он напрямую к Кингсли.

— Всё в порядке, — отзывается тот, поднимаясь со стула. — Позволишь? — он деликатно кивает в сторону гостиной.

Гарри упрямо скрещивает руки на груди.

— Мы можем остаться здесь?

Мистер и миссис Уизли переглядываются.

— Мы, пожалуй, пойдём… — начинает было мистер Уизли.

Гарри переводит на него уставший взгляд.

— Я бы очень хотел, чтобы вы остались.

Затем он бросает короткий красноречивый взгляд на Рона и Гермиону; те без лишних слов опускаются обратно на стулья. Кингсли переводит взор с мистера Уизли на его жену.

— Разумеется.

Гарри садится рядом с Роном.

— Сейчас ситуация полностью под контролем, — начинает Кингсли, — но я бы всё равно хотел, чтобы ты нанёс визит в Министерство и официально отчитался о произошедшем. Там будет всего несколько человек: глава Департамента магического правопорядка, Верховный чародей Визенгамота и пара секретарей. Артур тоже будет присутствовать — в качестве главы Службы по связям с маглорождёнными.

Это один из первых отделов, реорганизованных сразу после падения Волдеморта, — его перепрофилировали из бывшей Комиссии по регистрации маглорождённых.

Гарри истощён — целиком и полностью. Это была бесконечная, удушающая неделя, до краёв наполненная смертями, лицами искалеченных людей и теми, кто всё ещё упрямо ждал от него ответов. И эта последняя часть, пожалуй, ощущалась даже хуже, чем сами похороны. Он исполнил всё, чего от него когда-либо требовали, он даже умер — и внутри у него не осталось больше ничего, что он мог бы отдать. Начинало казаться, что этому не будет конца. Вообще никогда.

— Вы мне приказы отдаёте? — спрашивает он, и в его голосе отчётливо проскальзывает враждебная, оборонительная нота.

— Гарри… — мягко, но предостерегающе произносит мистер Уизли, словно напоминая, с кем именно тот разговаривает.

Однако Кингсли лишь спокойно поднимает руку, призывая к тишине.

Фадж или Скримджер сочли бы себя смертельно оскорблёнными, если бы какой-то подросток позволил себе разговаривать с ними в таком тоне. Но, с другой стороны, Фадж и Скримджер никогда не стали бы вести подобные разговоры открыто, при свидетелях. Нет, они бы прижали его в каком-нибудь глухом кабинете, умело используя рычаги давления.

Гарри до смерти устал от того, что взрослые вечно ищут на него эти чёртовы рычаги, пытаясь заставить его плясать под свою дудку.

Кингсли лишь безмятежно смотрит на него.

— Я прошу.

Гарри не уверен, что готов поверить этому до конца. Кингсли, похоже, считывает его сомнения, потому что на его лице появляется слабая улыбка.

— Дамблдор велел нам доверять тебе, и он оказался прав. Я этого не забыл.

Гарри шумно выдыхает, мысленно напоминая себе, что Кингсли лично ему не сделал ничего плохого, чтобы заслуживать такого недоверия. И всё же… Он опускает взгляд на собственные колени.

— Можно мне подумать?

Кингсли понимающе кивает, откидываясь на спинку стула.

— Разумеется. Просто пришли сову, как только примешь решение.

— Спасибо, господин министр, — быстро вставляет Гермиона, явно пытаясь сгладить углы после резкости Гарри.

Шеклболт тепло улыбается ей.

— Ну а теперь я, пожалуй, оставлю вас наедине с вашим ужином.

Миссис Уизли мягко касается его плеча.

— Кингсли, почему бы тебе не остаться с нами? Еды у нас приготовлено с избытком.

Он уже собирается вежливо отказаться, но его перебивает Гарри.

— Оставайтесь. Если, конечно, время позволяет.

Кингсли на несколько секунд задерживает на нём пристальный взгляд.

— Что ж, хорошо.

Гарри не знает наверняка, было ли это своего рода проверкой или чем-то ещё, но Кингсли больше не давит и не пытается вернуть разговор к делам Министерства. Вместо этого он легко переключается на непринуждённую беседу с Артуром, а чуть позже — и с Биллом, когда тот спускается на кухню.

Джинни тоже приходит к ужину, правда, выглядит она пугающе бледной. Гарри хмурится, гадая, не случилось ли чего-то скверного с этим Бёрком. Она почти не поднимает глаз от своей тарелки и ни разу не смотрит в его сторону. Из-за этого отчуждения Гарри начинает всерьёз сомневаться, а не привиделся ли ему весь их недавний разговор у могилы Снейпа.

В конце концов Кингсли поднимается из-за стола.

— Спасибо за чудесный ужин. Давненько у меня не выдавалось возможности вот так просто посидеть и поговорить.

— Тобиас Бёрк, — неожиданно произносит Гарри, и это имя слетает с его губ прежде, чем он успевает себя остановить.

Краем глаза он замечает, как Джинни резко вскидывает голову. Кингсли застывает на месте.

— А что с ним?

— Он в больнице Святого Мунго.

— Да, — подтверждает министр. — Его опознали как Пожирателя смерти...

— Это не так! — резко обрывает его Джинни.

Её сорванный, хриплый голос звучит пугающе яростно. Гарри ловит себя на мысли, что с самого своего приезда в «Нору» не слышал от неё столько живых эмоций.

Кингсли одаривает её долгим, изучающим взглядом, после чего снова поворачивается к Гарри.

— В стране всё ещё царит полнейший хаос. Люди сейчас слишком уязвимы. Мы обязаны действовать с крайней осторожностью.

— Я знаю, — кивает Гарри. — Правда знаю. Но ведь не менее важно… не повторять прежних ошибок. Разве нет?

Вот он — момент истины, настоящий экзамен. Гарри вспоминает Стэна Шанпайка, кожей ощущая, какой свинцовый вес обретает этот повисший между ними вопрос. Действительно ли Кингсли другой? Способен ли он им быть?

— Если я отвечу «чуть позже», тебя это устроит? — тихо спрашивает министр, внимательно вглядываясь в лицо Гарри.

Гарри лишь пожимает плечами.

— Лучше сразу начинать так, как намерены продолжать.

Он не стал говорить вслух, что его готовность сотрудничать с Министерством напрямую зависит от этого ответа, но был абсолютно уверен: Кингсли поймал этот сигнал и без слов.

— Я посмотрю, что можно сделать.

Когда за Кингсли закрывается дверь, Билл издаёт короткий хриплый смешок.

— Ну и политика же из тебя вырос, Гарри.

Для самого Гарри это звучит совсем не как комплимент.

* * *

— Это в любом случае риск, — произносит Гермиона, измеряя шагами тесный периметр комнаты Рона. — Но с другой стороны, он всё-таки министр.

Они ходят кругами уже несколько часов подряд, тщетно пытаясь решить, какой именно частью своей девятимесячной миссии им стоит поделиться. У Гарри от этих споров уже начинает раскалываться голова.

— Начинаешь даже скучать по палатке, — стонет он, потирая пальцами виски. — Только мы втроём, и никаких тебе дедлайнов по отчётам.

Рон скептически фыркает.

— И по голодовке тоже скучаешь?

Гарри лишь неопределенно пожимает плечами, плашмя падает назад на кровать и закрывает лицо ладонями.

Тишина затягивается на несколько минут, прежде чем Рон снова подаёт голос:

— Я думаю, нам нужно рассказать Джинни.

— Что? — недоуменно переспрашивает Гермиона.

Гарри чуть раздвигает пальцы, наблюдая за Роном.

— Рассказать что именно?

— О крестражах.

Гермиона хмурится.

— Из-за дневника?

Рон твёрдо кидает.

— Да. Она заслуживает знать, с чем именно имела дело на самом деле. Вам так не кажется?

Гермиона и Гарри обмениваются быстрыми взглядами. Рон рывком поднимается на ноги.

— Я с этим чёртовым медальоном и пары недель совладать не мог, меня наизнанку выворачивало. А она таскалась с дневником долгие месяцы.

— К тому же дневник в любом случае был куда мощнее, — тихо замечает Гермиона.

— В каком смысле?

— Ну, в дневнике была заложена первоначальная, самая большая часть души Волдеморта, в то время как в остальных крестражах оставались всё более мелкие осколки.

Гарри никогда прежде не задумывался об этом под таким углом. Теперь становилось понятно, почему каждый следующий артефакт сопротивлялся с чуть меньшим ожесточением. И почему он сам ухитрился столько лет носить в себе этот груз без риска быть окончательно стёртым как личность: в доставшемся ему осколке едва ли теплилась капля чужой души. Ровно столько, чтобы провоцировать головные боли, насылать видения и наградить его парселтангом.

На долю секунды он задаётся вопросом, способен ли он всё ещё говорить на змеином языке, но тут же одёргивает себя: проверять это нет никакого желания. Возможно, он просто слишком боится узнать, что этот дар до сих пор при нём.

— Охренеть можно… — выдыхает Рон. — Теперь я ещё сильнее убедился, что она имеет право знать.

Сам Гарри сильно сомневается, что подобное знание можно счесть хорошим подарком. Будь его воля, он бы и сам предпочёл никогда об этом не слышать. Но Джинни… он, если честно, вообще не понимает, что с ней сейчас происходит. Она просто стала совершенно чужой.

Она и раньше-то всегда жила глубоко в себе. Не то чтобы она ничего не чувствовала — Гарри был абсолютно уверен в обратном, — но она привыкла прятать всё под непроницаемой маской внешнего спокойствия. За исключением тех редких моментов, когда её гнев вырывался наружу стремительной, яростной вспышкой.

Но Джинни образца «после Битвы за Хогвартс», как теперь все повально её называли, была совсем другой.

Она больше не смеялась. Да и улыбалась-то по большим праздникам, и то как-то натужно, выверенно, словно каждая улыбка обязана была пройти строгий внутренний контроль на предмет того, безопасно ли это и стоит ли оно заплаченной цены.

Гарри не винил её. Он имел лишь смутное, бледное представление о том, каково это — целый год выживать под властью Пожирателей смерти. И всё же видеть её такой было тревожно. Ему чертовски трудно было примирить эту новую Джинни с той девчонкой, которую, как ему казалось, он знал вдоль и поперёк, — с той, которая без малейших колебаний выдавала ему в лоб всё, что думает, стоило ему только начать тупить.

Он отчаянно скучал по той Джинни. И толком не понимает, что это говорит о нём самом, раз он так отчаянно скучает по её гневу. В той прежней ярости, по крайней мере, была жизнь.

— Если уж мы собираемся это сделать, разве мы не должны сначала спросить её саму?

— Наверное… — начинает было Гермиона, но Рон не даёт ей закончить, рывком поднимаясь со стула.

— Отлично. Я сейчас её приведу, — бросает он и выскакивает за дверь прежде, чем кто-либо из них успевает сообразить, что сказать вдогонку.

Гарри растерянно переглядывается с Гермионой.

— Это вообще хорошая идея?

Гермиона лишь беспомощно разводит руками.

— Понятия не имею. Но она его сестра, в конце концов…

Вскоре дверь снова открывается. Гарри садится на кровати, спуская ноги на пол, когда Джинни заходит в комнату вслед за братом. Она оглядывает их троих с абсолютно непроницаемым лицом, пока Рон плотно закрывает за её спиной дверь.

— М-да, — протягивает она. — Никакой зловещей атмосферы, абсолютно.

Рон неловко переминается с ноги на ногу, явно немного нервничая.

— Тут такое дело… Это насчёт дневника. Ну, ты понимаешь…

Он запинается, так и не найдя в себе сил произнести имя Реддла, но отчаянно пытаясь дать Джинни понять, о чём именно идёт речь.

Лицо Джинни, если такое вообще возможно, становится окончательно каменным.

— Дневник Тома, — чётко выговаривает она, вспыхнув взглядом в сторону Гарри.

Гарри делает над собой усилие, стараясь ничем не выдать, как сильно его коробит то, с какой пугающей лёгкостью имя Реддла слетает с её губ.

— Ага, — с явным облегчением подхватывает Рон. — Именно о нём.

— Хорошо, — ровно отзывается она и скрещивает руки на груди в подчёркнуто защитной, закрытой позе.

— Дело в том… Ну, в общем, этот дневник, он…

Рон окончательно запутывается в объяснениях и в полном отчаянии косится на Гермиону. Гарри мысленно радуется, что этот призыв о спасении адресован не ему.

Гермиона тяжело вздыхает и вопросительно смотрит на Гарри. Тот едва заметно кивает: раз уж Рон вбил себе это в голову, отступать поздно.

— Существует один крайне тёмный артефакт, который называется крестражем, — берётся объяснять Гермиона. — Чтобы его создать, волшебник раскалывает собственную душу и заключает её осколок в какой-то предмет.

Джинни хмурится.

— Зачем?

— Чтобы намертво привязать себя к земному миру. Если физическое тело заклинателя погибает, скрытая в артефакте часть души выживает, удерживая его среди живых.

— Бессмертие, — роняет Джинни.

Гермиона кивает.

— В каком-то смысле.

— И какова цена? — спрашивает Джинни, и у Гарри снова возникает то самое знакомое чувство, будто она уже просчитала ситуацию на пять шагов вперёд.

Гермиона на секунду колеблется, и Гарри неожиданно для самого себя подаёт голос:

— Заклятие требует убийства.

— Мерлин… — выдыхает Джинни. — Жизнь за жизнь. В этом есть своя извращённая логика.

— Когда Реддл руками василиска убил Плаксу Миртл, — продолжает Гермиона, — он как раз и смог создать тот самый дневник.

Гарри внимательно наблюдает за тем, как Джинни переваривает услышанное. Информация уходит в неё, словно камень, брошенный в пруд: круги на воде исчезают почти мгновенно, но сам камень оседает на самую глубину.

— Значит, дневник был крестражем.

— Да, — подтверждает Гермиона.

— Вот почему он не развоплотился окончательно, когда попытался убить Гарри в младенчестве, — тихо произносит Джинни.

Гермиона кивает.

— И именно поэтому его невозможно было убить даже после того, как он вернул себе тело.

Джинни хмурится.

— Но ведь Гарри уничтожил дневник.

— Он создал и другие крестражи, — подаёт голос Рон. — Целую кучу.

С лица Джинни окончательно сбегает краска.

— И это то, чем вы занимались всё это время?

— Да, — подтверждает Рон. — Мы пытались их выследить и уничтожить.

Джинни судорожно вздыхает. Она смотрит на собственные ладони, словно укладывая в голове услышанное и лихорадочно сопоставляя факты.

— Сколько их было всего?

— Если считать дневник? — уточняет Гермиона. — Шесть.

Джинни переводит взгляд на Гарри. Тот почти физически видит, как в её мыслях один за другим встают на место разрозненные кусочки головоломки. И невольно задаётся вопросом, не вернулась ли она сейчас памятью туда, на затянутую дымом опушку Запретного леса.

— Семь, — вырывается у Гарри прежде, чем он успевает подумать.

Он замечает, как Рон и Гермиона шокированно уставляются на него — они ведь тоже впервые слышат о седьмом артефакте. А Джинни просто смотрит. Не мигая.

Гарри через силу отводит глаза. Он видит полное замешательство на лице Рона и нарастающий ужас в глазах Гермионы.

Он кивает.

— Я сам был седьмым крестражем.

Гермиона медленно переводит взгляд на его шрам.

— Когда ты был маленьким… когда он убил… — её голос срывается.

— Мою маму, — заканчивает за неё Гарри. — Скорее всего, он даже не планировал этого делать. Просто от его собственной души к тому моменту уже почти ничего не осталось.

— Вот почему ты пошёл тогда в Лес, — произносит Джинни болезненно ровным, бесцветным голосом. — Вот почему позволил ему себя убить. Потому что, пока ты оставался жив, он не мог умереть.

— Что?! — выдыхает Рон.

Гарри лишь плечом передёргивает.

— Я решил, что Дамблдор счёл бы это куда более гуманным вариантом, чем если бы кому-то из вас пришлось сносить мне голову мечом Гриффиндора.

Судя по тому, как резко побелела Гермиона, шутка вышла паршивой.

— Но ты ведь знал, что на самом деле не умрёшь? — в голосе Рона звучит почти отчаянная мольба. — Ну, тогда, когда шёл к Волдеморту?

Джинни продолжает смотреть на него, и в её глазах сквозит слишком много понимания. Гарри догадывается: именно сейчас до неё дошло, что в тот день, целуя её, он прощался навсегда и возвращаться назад не собирался.

— Нет, не знал.

Гермиона выглядит не столько удивлённой, сколько глубоко, бесконечно несчастной.

— Ох, Гарри… — шепчет она, закрывая лицо ладонями.

— Как же ты тогда выжил? — тихо спрашивает Джинни.

Гарри касается пальцами предплечья как раз в том месте, где Хвост много лет назад сделал надрез.

— Когда Волдеморт возродился, он использовал мою кровь, чтобы воссоздать своё тело. И тем самым принял в себя ту кровную защиту, которую подарила мне мама, пожертвовав собой.

— И что это значит? — настаивает Джинни.

— Это значит, что пока Волдеморт был жив, я не мог погибнуть. — Гарри хмурится. — Ну, или, по крайней мере, не мог остаться мёртвым.

— То есть вместо тебя он уничтожил осколок собственной души? Свой же крестраж?

— Да.

— А в конечном итоге — и самого себя, — добавляет она, качая головой. — Какой же ты гениальный идиот, Том.

Некоторое время они сидят в полной тишине, размышляя о том, сколько немыслимых совпадений должно было произойти, сколько ниточек — сойтись в одной точке, чтобы они все сейчас находились здесь. Чтобы сам Гарри сидел в этой комнате.

Снизу доносится голос миссис Уизли, созывающий всех к столу.

Рон поднимает голову.

— Кажется, пора спускаться.

Гермиона первой выходит вслед за ним. Джинни двигается следом, но задерживается на пороге. Она застывает в дверях на мгновение, а затем оборачивается к Гарри.

— Вы уже решили? — спрашивает она. — Что именно расскажете Министерству? Вы ведь именно над этим сейчас голову ломали?

— Дневник мы можем вообще не упоминать, — заверяет её он.

Она качает головы.

— Это лишь половина беды.

Гарри долго смотрит на неё, гадая, не был ли Рон всё-таки прав, когда заставил его открыться, и правильный ли шаг они совершили.

— А как бы поступила ты?

Джинни поднимает на него глаза.

— Я?

Он кивает.

— Если бы решение принимала ты.

Она прикусывает губу. Её взгляд становится отрешённым, пока она взвешивает ответ.

— Мне кажется, есть риск, что если люди узнают о крестражах, кто-нибудь обязательно захочет это повторить. Возможно, подобному знанию вообще не место в нашем мире — слишком опасна цена, слишком велик риск. Но с другой стороны… это знание и так не лежало на поверхности, однако Том всё равно до всего додумался сам. Разве то, что тайна охранялась, смогло его остановить?

— Да, — соглашается Гарри. — В этом-то и загвоздка.

— Как бы поступила я… — Джинни качает головой, отстраняясь от дверного косяка, на который опиралась. — Это не имеет значения.

Гарри хмурится.

— Почему?

— Ты — это не я, Гарри. Мы… мы слишком разные.

Он рывком поднимается с кровати.

— Разве?

Она смотрит на него, и Гарри ловит себя на странном ощущении: кажется, впервые за долгое время она встретилась с ним взглядом по-настоящему. Правда, он совсем не уверен, что увиденное ему по душе.

— Гарри…

— Я просто боюсь дров наломать, если выберу не тот путь, — признаётся он.

«Так вот я кто для тебя? — спросила она его однажды. — Твой хранитель секретов?»

И вот он снова пришёл и вывалил всё это к её ногам.

Джинни слегка наклоняет голову набок.

— А что тебе подсказывает чутьё?

Гарри задумывается.

— У Дамблдора было слишком много секретов. Пожалуй… чересчур много.

Она кивает.

— Тогда, может, тебе стоит разыскать человека, которому ты безоговорочно веришь, и открыться ему?

— Я только что это сделал.

Джинни опускает голову, пряча лицо от его взгляда.

— Я имею в виду кого-то, у кого достаточно власти, чтобы не допустить повторения всего этого кошмара.

— Кингсли, — бормочет он.

Она неопределённо приподнимает плечо.

— Если думаешь, что ему можно доверять.

И именно в этом заключался весь корень проблемы. Может ли он верить Кингсли сильнее, чем всем тем министрам, что занимали этот пост до него? Гарри потирает затылок, чувствуя, что круг замкнулся и он вернулся ровно туда, откуда начал.

«И всё-таки не совсем», — думает он, не отрывая взгляда от Джинни.

— А как же ты? — спрашивает он.

Она едва заметно внутренне подбирается, и её лицо, если такое вообще возможно, становится совсем застывшим.

— А что я?

Он внимательно вглядывается в её черты, пытаясь нащупать хоть какую-то зацепку.

— Ты… как ты сама? Ну, после всего, что мы тебе сейчас выложили.

— Насчёт дневника?

— Да.

— Это было в прошлой жизни, — отрезает она, что в общем-то сложно назвать ответом.

— Джинни! — снова доносится снизу требовательный голос миссис Уизли.

— Мне пора идти.

— Джинни, — зовёт Гарри, порываясь её удержать.

Она оборачивается и импульсивно протягивает руку, словно хочет коснуться его, но застывает в полужесте, так и не дотронувшись, и лишь бессильно сжимает пальцы в кулак.

— Если для тебя это хоть что-то значит… Я верю, что ты поступишь правильно.

С этими словами она скрывается за дверью.

Для Гарри это значило чертовски много.