ЗАПЕРТАЯ ПОЛКА № 3 (в шкафу рядом с омутом памяти) (джен)

* * *

Он пишет в книгах. В моих книгах! На форзацах, на полях, поверх текста, где попало. Чернилами. Это катастрофа! Варварство! Он ругается на авторов, он (значительно реже) скупо хвалит авторов и соглашается с ними, вычеркивает куски, красным исправляет опечатки (опечатки, Мерлин!), вписывает свои комментарии и замечания, добавляет кривые рисунки, схемы и формулы. Я много лет собирал эту библиотеку! Разыскивал лучшие издания, редкие экземпляры, расставлял по алфавиту, заносил в каталог, пылинки сдувал… К тому же мне очень помогал Лесли, который обнаружил в себе талант к поиску настоящих раритетов (его знают уже, кажется, во всех книжных лавках, на всех тайных букинистических рынках, во всех антикварных магазинах). И все это бесславнейшим образом прямо на моих глазах превращалось в кучу почерканной макулатуры.

Но когда я попытался возразить, Луна отрицательно замотала головой и посмотрела с такой мольбой, что я сразу опомнился и одернул себя. Ну да, ну книги. Но если человеку, чтобы вернуться из могилы, жизненно необходимо испортить библиотеку стоимостью в несколько тысяч галеонов, что ж теперь сделаешь. Будем считать это жертвоприношением… не знаю кому. Покровителю несносных пациентов.

Снейп действительно сразу заметно ожил, когда смог читать. И еще заметнее — когда перо в пальцах более-менее стало слушаться… Я не сразу обнаружил, как именно он «работает» с моими книгами. Но, судя по всему, он делал так всегда, всю жизнь. Ему даже в голову не приходит, что можно взаимодействовать с книгой иначе.

А потом я вчитался в его каракули — и осознал, что теперь этой библиотеке цены нет. Там очень много интересного, местами просто ошеломляющего. Мне немедленно захотелось заняться проверкой некоторых высказанных им гипотез.

А еще он совершенно не признает никаких научных авторитетов. Просто бальзам на душу.

Вот «Основы регенеративной магии» Берча. Давний, когда-то непререкаемый труд, который и до сих пор востребован и пользуется уважением среди целителей и зельеваров. Несчастная книжка выглядит так, будто ее пикси истоптали. Почти каждую формулировку, каждое утверждение Северус либо обвел, либо перечеркнул, либо снабдил ехидной пометкой на полях: «Эмпирически не подтверждается», «Автор на самом деле не отличает некротизацию от апоптоза или с какой-то целью придуривается?», «Опасно для больных, но выгодно для больничной статистики». Поперек предисловия выведено: «Противопоказано при нормальном функционировании мозга».

Я смеялся минут десять. Вспоминал, как однажды, не выдержав накопившихся сомнений, попытался спорить с самим Берчем на его лекции (мне было шестнадцать). И как он надменно выставил меня из класса, обозвав во всеуслышанье нахальным ослом.

Если Снейп таким же образом «откомментирует» труды Герберсона и Фипчена (тоже те еще индюки были, мир их праху), я окончательно почувствую себя отомщенным. Пускай уж тогда хоть черкает, хоть страницы выдергивает из чего угодно.

Я отвел его в лабораторию… когда? Через два, кажется, дня после того, как он впервые попытался встать с кровати. Нет, не «отвел» в прямом смысле, хотя, конечно, надо было бы сделать именно так — или, положа руку на сердце, подождать еще. Неделю. Или полторы. Он едва держался на ногах, но возражать и переубеждать было бессмысленно. Я шел на полшага позади, готовый подхватить, если его снова накроет головокружение. Но Северус уперся: «Вы же видите! Я вполне способен дойти сам!». Бледный, как полотно, шатается, задыхается. Вижу, вижу, да, как не видеть. Дошел, кстати. С остановками, с передышками, цепляясь за перила, за стену, за воздух, но дошел. Упрямства и силы воли в нем чрезвычайно много, непонятно, где они только помещаются в этом истощенном организме.

Лаборатория у меня — бывшая гостевая комната в конце коридора (без Селины гости в этом доме стали редкостью). Маленькое окошко под потолком, две печки (одна еще работает, вторая служит подставкой под котлы), столы (заваленные колбами, рецептами, коробочками, бумажками с записями, чем попало), стеллажи с ингредиентами и флаконами, травы под потолком, банки с этикетками, банки без этикеток (это я зря, конечно, но — не успел разгрести), старые фолианты… Ну… да.

Первое, что он произнес, переведя дух и оглядевшись:

— Интересно. Думал, будет хуже.

Как я понял, это был максимальный уровень любезности с его стороны.

Потом он осмотрел один из моих котлов, покрутил в руках так и этак, днище поразглядывал, покачал головой:

— Вы варите свои эликсиры в этом?

Интонация непередаваемая, разумеется.

— А что не так с этим? — Я даже как-то обиделся за котел. Нормальный котел. Столько лет служит мне верой и правдой!

— Ничего. — Он поставил котел обратно. — Просто… время. Много времени. Стенки истончились. И скоро будет дыра — вот здесь, взгляните. Может протечь. Может рвануть. Может обжечь. Могут нарушиться пропорции.

Я взглянул. Ну что, пришлось просить Лесли добыть новый котел. Точнее, три котла — остальные Снейп, естественно, тоже забраковал.

С тех пор мы работаем вместе — каждый день.

Северус превратил лабораторию в поле боя. Он спорит всегда. Со мной, с Герберсоном, с Фоницетти, с чертом лысым, с самим собой. Каждое мое «так бывает» он встречает приподнятой бровью и сиплым вопросом:

— Откуда вы это знаете? Из «Придиры»?

Каждое «так принято» — пресекает:

— Мало ли где и что принято! В больнице святого Мунго принято увольнять вольнодумцев, например...

Он замечает то, чего я не видел. Структуры, повторяющиеся в разных формулах. Зависимости, которые я чувствовал, но не мог поймать и зафиксировать. Лазейки в старых заклятиях, позволяющие обойти «запреты» и «невозможности».

Я, в свою очередь, подталкиваю его туда, куда он не привык соваться. В область рискованных и порой, на его взгляд, абсурдных сочетаний. В случайные варианты, в «а что будет, если…». В интуитивное ощущение готовности и совместимости материала.

Он сначала просчитывает и моделирует, потом проверяет на практике. Я сначала делаю, потом описываю то, что получилось. Ну, и разгребаю последствия, конечно.

Я смотрю на наши записи — на его резкие, чеканные формулы рядом с моими витиеватыми пометками — и думаю, что, пожалуй, никогда еще моя жизнь не была настолько осмысленной. Я ученый. Не шарлатан, не фокусник, не безумец, не сумасброд, как пытались доказать многие самодовольные светила. Ученый. Мои методы — работают. Всегда работали. Но в связке с совершенно другим, почти противоположным подходом они приобрели ясность и объем, которых мне недоставало всю жизнь.

И мне… хорошо. Очень давно мне не было так хорошо в работе.

Кажется, это называется «быть понятым».

Нас трое в этом доме.

Три непростых человека, запертые в тесном пространстве, спрятанные заклятием доверия от окружающего мира. Три непростых человека, выстроившие между собой что-то непонятное, хрупкое и до дрожи необходимое всем троим. Дурацкое, необъяснимое, взаимозависимое сообщество, которое держится невесть на чем. Если шагнуть хоть сколько-нибудь не туда, можно наступить на чужую боль. Но пока что, к моему огромному удивлению, мы чаще находим новые траектории, чем подрываемся.

По утрам Северус всегда замкнут, но все равно выходит к завтраку. Луна каждый раз заново ищет подходы и находит их. И он изначально знает, что будет именно так, потому и выходит. Днем мы работаем. Вечером они разговаривают. Подолгу. У них своя история, своя совместная лаборатория — скрытая, невидимая и недоступная никому больше, даже мне. Об этом я стараюсь не думать слишком подробно, потому что мне страшно за всех нас. За то, что мы потеряем, если однажды все же подорвемся. Я вижу, что они сильнее и сильнее привязываются друг к другу. И что доверия — неявного, не проговоренного — между ними теперь больше, чем между каждым из них и всем остальным миром.

Это, с одной стороны, дает мне странное ощущение неотвратимой правильности происходящего.

С другой…

Луна рассказала мне про те воспоминания, которые Гарри показал ей и Гермионе Грейнджер. Про патронуса-лань. Про Лили Поттер.

«Всегда….» Наверное, кто-то решил бы, что это красиво. Трогательно. Романтично. Хоть книжку пиши для чувствительных дамочек. Только вот за долгие годы вины, служения и самоотрицания его «всегда» превратилось в «никогда». Никогда больше. Никогда себя не прощу. Никогда не отпущу то, что умерло. Оно давно уже породило свору дементоров вместо патронуса. И я слишком хорошо понимаю, что рано или поздно те вырвутся наружу — в стремлении взять свое.

Я не знаю, о чем умолять Мерлина и всех ведомых и неведомых мне заступников: чтобы Луна в этот момент оказалась рядом с ним — или чтобы была как можно дальше, на другом краю Вселенной, куда не дотянется никакая так скрупулезно выращенная им тьма.

* * *

Хороший у них тут вид. Слишком хороший. Холмы, поле, лес на горизонте, серая полоска дороги. Небо. Можно смотреть часами. Дом Лавгудов изо всех сил старается выглядеть убежищем. Я изо всех сил стараюсь ему не поверить, не втянуться в это всерьез. У них тут хороший вид, да. Нельзя привыкать к хорошему.

Если долго смотреть в окно, картинка начинает расползаться, терять четкость. Цвета блекнут, контуры размываются, и остается, как обычно, одно и то же: лица, голоса.

Проблема не в том, что мысленно разговариваешь с мертвецами. Проблема в том, что невозможно перестать разговаривать с ними, даже если рядом с тобой реальные, живые люди. Люди, для которых ты почему-то имеешь значение. Это невозможно отрицать — они приняли меня, как… кого? Раньше я бы сказал с внутренней презрительной ухмылкой: как домашнего питомца. Но даже и тогда это не было бы правдой. Это было бы, возможно, моей правдой, но что-то изменилось. Я не понимаю, что именно и в какой момент.

Так вот: лица и голоса. Они привычно приходят и предъявляют права. И ты говоришь с ними, как говорил все эти годы, много, много лет. Но теперь у них не получается поглотить тебя полностью. Они больше — не ты. Точнее, это ты — больше не они. Ты их просто видишь и слышишь. И отвечаешь. Но ты больше не принадлежишь им безраздельно. Это заставляет периодически задумываться: а что, если однажды попытаться, набраться храбрости, трусости, наглости, смирения, не знаю чего еще — и не ответить?

Работа в лаборатории меня захватила. Руки слушаются еще так себе, трудно стоять, трудно (и долго) идти по лестнице вниз, потом вверх… Я уже выучил там каждую ступеньку. Но наконец можно не просто наличествовать в мире, как бревно, а как-то… оправдывать свое присутствие. Лаборатории здешней, конечно, до моей в Хогвартсе очень далеко. Но это лучше, чем ничего. Ксенофилиус позволяет мне там распоряжаться направо и налево. Он даже котлы заменил, когда я их не одобрил (и заклятый дом ему не помеха, надо же, у него есть некие свои каналы поставки книг и какого-никакого оборудования). Котлы и в самом деле были ни к черту, но это, конечно, немыслимо, я бы не позволил такого никогда. Я не подпустил бы чужака ни к своим колбам, ни к своим рецептам. А он делится — охотно, с азартом. Хотя я объективно не нужен ему там, он вполне самодостаточен, его разработки уникальны, способ мышления кошмарен, а результаты грандиозны. Но ему как будто тоже интересно делать что-то вместе, посреди этого хаоса и нашей с ним разнонаправленности и разноустроенности. И ему важно, что я вижу его масштаб. И, кажется, мне важно, что он видит во мне в первую очередь ученого, а не… все остальное. Ну вот такое равновесие. Допустим. В общем, я не собираюсь даже начинать анализировать, что и как, я просто работаю — и меня это полностью устраивает.

У них тут хороший вид, мирный. Нелепо мирный, да. Иногда я думаю, что Лавгуд… в смысле Луна Лавгуд… просто нарисовала этот пейзаж (она умеет, я кое-что видел). Нарисовала холмы, поля, небо, дом, окно, меня самого возле окна… всю эту мою невозможную, недопустимую жизнь. Она ведь… я не знаю… я должен был сразу спросить ее. Как только понял… вспомнил… Как она смогла… почему она… Я же физически ощущал — и воронку, и ее взгляд, и ее руки. Я знаю, что я видел! Она стояла на другом краю моей собственной бездны и смотрела так, как будто я — все еще я. Сквозь все это дерьмо! Полгода она делала это наяву — прежде чем провернуть то же самое в одном недобитом воспоминании и одной совместной галлюцинации. Черт! Что это было-то? Я каждый день говорю себе, что сегодня спрошу, точно спрошу. Мне нужно знать. Как минимум, мне нужно знать, что это за заклинания. Совершенно ничего известного мне хоть сколько-нибудь, ни на что не похоже даже близко… Я должен ее спросить... Но вечерами мы говорим о чем попало, пьем горячее вино — и я не спрашиваю. Потому что, если она ответит (что бы она ни ответила)… все это закончится. Лаборатория, работа, завтраки, во время которых я до сих пор веду себя как полный кретин: мне сложно есть при ком-то, но не только в этом дело... Разговоры, книги, камин, нарисованное окно в нарисованном доме… А если она не ответит, все это закончится тоже. И тогда… что? Идти стучаться в ворота Хогвартса: «Здравствуйте, Минерва, не найдется ли у вас немного смысла жизни для воскресшего бывшего директора?» Или что?

Но все-таки на один — не вопрос, скорее, опыт, но все же — меня хватило. Получилось, как говорят студенты, «стремно» (откопали же где-то словечко)... Ну, в общем… После нескольких часов работы подряд плечи сводит. Не то чтобы нестерпимо, но неприятно. В голову бы не пришло снимать это зельями, ерунда же, есть с чем сравнить. Но Луна видимо, почувствовала, я обратил внимание, что боль она вообще чуть ли не глазами видит. Или руками… Она просто подошла и притронулась. Надавила четко на центральную точку боли, зацепила ее, расплавила под пальцами. И только потом, словно перепугавшись, спросила: «Можно?» Конечно, я бы возмутился. Я бы ее прогнал. Что она себе позволяет?! Достаточно уже за меня руками хвататься! Тогда, сейчас… Завела себе привычку еще! Но вдруг я осекся, потому что осознал: это же способ, ну… изучить явление. Со всеми этими общими видениями. В прошлый раз я оказался не готов. Но теперь, зная, что так может быть, что так может работать ее прикосновение, у меня будет возможность наблюдать и анализировать, если оно снова... Так что я то ли кивнул, то ли сказал что-то… Ну, в общем, дал понять, что можно, да, можно. Какая несуразица, Мерлин… Потом только пришла мысль, что она ведь и раньше прикасалась… и в Визжащей Хижине, и здесь уже, пока я валялся полутрупом, а она упрямо рвалась помогать отцу в его врачевании. И ничего такого не происходило. Или происходило, просто я не понял, что именно? Дальше я подумал, что, когда разлетелся блок в моих воспоминаниях, она не притрагивалась — она улыбалась. В общем, черт знает как оно работает, видимо. Но понаблюдаем все же хоть как-то… Говорить, мол, нет, я передумал, не «можно», — было бы еще глупее, чем… чем все и без того было.

А еще позже я прислушался к себе и понял, что боль прошла. И в тот вечер не возвращалась.

Как и во все последующие вечера, когда я вновь соглашался на этот… мануальный эксперимент. Но никаких общих видений пока что больше не возникало.

Лавгуды что-то сделали со мной. Оба, каждый из них по-своему. Возможно, я неправильно формулирую. Возможно, это должно звучать как «что-то сделали для меня», но… Я не могу думать об этом, не могу отважиться спросить себя напрямую: Снейп, что с тобой не так? Ответ ускользает от меня. Как призрак, которого замечаешь только краем глаза, но направленным взглядом — никогда.

Так что я час за часом смотрю в окно и пытаюсь разглядеть в холмах и дороге — за вечно приходящими лицами и голосами — следы краски или цветного карандаша. Но все выглядит невыносимо настоящим. Пока что. У них тут хороший вид.