I confess (джен)

К новой встрече с отцом Логаном Клод Латрю подготовился стратегически — газетную вырезку с заметкой Логана открыто положил на своем столе, чтобы Логан уверился, что Латрю перечитывал ее и размышлял о ней прямо перед его приходом. Увеличенную фотокопию той записи, которая касалась отца Логана и была сделана Вийетом — в ящик стола, чтобы достать ее в нужный момент, когда Логан достаточно созреет. На десерт. Еще один элемент паззла, который составил Клод Латрю — показания Отто Келлера — хранился глубоко в его блокноте, и об этих показаниях инспектор Логану говорить не собирался. Ни сегодня, ни потом.

Никаких перекрестных допросов или очных ставок до суда — Латрю будет настаивать на этом, когда придет время поставить в известность прокурора. Келлер и его жена всецело зависели от священников из Сант-Мари и прежде всего от подозреваемого. Полиция обязана защищать свидетелей. Латрю, который практически силой вынудил приходского садовника рассказать о ночной встрече с Майклом Логаном, знал, что человек в положении Келлера может подвергнуться очень серьезному давлению. Латрю не считал себя чистоплюем (люди слишком щепетильные, с чувствительной и мягкой совестью, в отделе убийств долго не выдержат), но у него все-таки были принципы. Нести ответственность за те порой жестокие эксперименты, которые он проделывал с людьми, чтобы добиться от них показаний, и не приносить кого-то в жертву собственной потребности выяснить правду — был один из этих принципов. Латрю знал, что склонен к мономании, читает слишком много книг по криминальной психологии и вообще по психологии, и что испытывает слишком острое удовольствие от попыток влезть в чужую голову. Латрю не желал, чтобы эти свойства делали его маньяком в полицейской форме.

Коротая время до прихода вызванного им в участок Логана, Латрю еще раз перечитал его письмо в газету — хотя успел выучить его практически наизусть.

«Статья г-на Вийета, опубликованная в номере от 14 марта, содержит суждения, несовместимые с христианским милосердием и с духом Евангелия. Называть людей, бежавших от преследований и войны, "угрозой нашему укладу" — значит, забывать, что Христос сам был беженцем в Египте и что каждый из нас — странник на этой земле». Далее шли два абзаца о долге христиан перед гонимыми, ссылка на энциклику и заключение: «Призываю г-на Вийета и всех, кто разделяет его взгляды, вспомнить слова Спасителя: «Я был странником, и вы приняли Меня» (Мф. 25:35)».

Логан писал сдержанно, вежливо, но в устах священника такой тон был опасным оружием — и Логан наверняка это понимал. Он не назвал Вийета дурным человеком, но назвал его плохим христианином — что в Квебеке было значительно хуже. Письмо вышло в пятничном номере, и Клод прочитал и приобщил к материалам дела ответ Вийета, появившийся уже ко вторнику — не письмо, как у Логана, а полноценную колонку, большая часть которой содержала обычную для Вийета риторику и формально никак не затрагивала письмо Логана. Только ближе к концу мелькала фраза о «некоторых священниках, которые путают Евангелие с политической агитацией и пользуются авторитетом церкви для продвижения модных либеральных идей». В этой уклончивости и отказе назвать Логана по имени какой-то посторонний человек мог бы увидеть равнодушие к его письму в редакцию. Латрю видел другое — ярость. Стремление уничтожить Логана, стереть его из реальности. «Некоторые священники…» — это был гнев и личная задетость такого накала, когда автор статьи искренне убежден — Логану и его письму не место в мире, на страницах Le Soleil и в человеческом сознании.

Почувствовал ли это Логан, Латрю было неизвестно. Больше он в газеты не писал — может быть, думал, что сказал касательно Вийета уже все, что мог, и что добавить ему просто нечего.

А может быть, их отношения с Вийетом, начавшиеся, как обычный политический конфликт, к тому моменту перешли в другую плоскость, и Логану стало уже не до выступлений адвоката против беженцев.

Если Вийет и в самом деле шантажировал его…

Логан вошел ровно в одиннадцать — такой же пунктуальный, как всегда.

— Садитесь, mon père. Спасибо, что нашли время, — привставая с места, чтобы пожать ему руку, сказал Клод.

Логан невесело улыбнулся.

— Я думаю, люди всегда находят время для полиции, и это вряд ли можно ставить им в заслугу. Ввиду отсутствия какого-нибудь выбора.

Латрю удивленно двинул бровью. Шутим, значит?.. В прошлый раз Логан был напряжен. Сейчас — расслабился, как человек, который думает, что худшее уже случилось, и что ничего серьезнее, чем показания свидетельниц о том, что его видели недалеко от места преступления, ему в этом кабинете уже не предъявят.

Если он действительно так думал, то надо признать, что Майкл Логан был исключительно самоуверен.

Когда Логан занял свое место, Латрю придвинул к нему вырезку из газеты.

— Узнаете этот текст, mon père?..

Брови у Логана удивленно приподнялись.

— Да... Разумеется. Это письмо я написал в марте и отправил его в Le Soleil.

— Вы помните, что побудило вас писать в редакцию?

Взгляд Логана сделался жестче.

— Мне кажется, из содержания письма вполне понятно, что именно побудило меня написать в редакцию, — сухо заметил он. — Я прочитал статьи Вийета — и нашел их исключительно несправедливыми. И даже просто вредными для тех людей, которые читают эти тексты. Le Soleil читают все, в том числе мои прихожане. На мой взгляд, это обязывало меня предупредить их, что увлечение идеями месье Вийета противоречит христианскому учению… Боюсь, что я не очень понимаю, какое отношение это имеет к вашему расследованию. Это газетная полемика восьмимесячной давности.

— Я пытаюсь восстановить характер отношений между вами и месье Вийетом, — возразил Латрю. — Вы осуждали его взгляды?

— Да, конечно. Я надеюсь, что из моего письма это довольно очевидно, — сказал Логан с ноткой желчи.

— Вы враждовали с Вийетом?

Священник повел плечом.

— Зависит от того, что кто-то понимает под «враждой», — заметил он. — Если считать, что враг — это тот, кто нам мешает и с кем мы не можем пойти на уступки и взаимный компромисс, то — да, это можно называть «политической враждой». Если говорить о более общем смысле слова — то, конечно, нет, месье Вийет не был моим врагом. Я не желал… или, во всяком случае, старался не желать ему зла. Хотя должен признать — мне иногда хотелось, чтобы он сам оказался в шкуре тех людей, о которых он так свободно рассуждал в своих статьях. Но это пустяки — сами по себе несправедливость и страдания не делают людей умнее или лучше. Часто они даже делают их хуже. И в целом нельзя предсказать, какие выводы человек сделает на основании какого-нибудь опыта. Так что я просто молился за то, чтобы месье Вийет раскаялся в своих словах и пожелал бы как-нибудь исправить зло, которое он причиняет другим людям.

Латрю быстро, почти стенографически записывал речь Логана в лежавший под его рукой блокнот.

— «Старался не желать зла», «зло, причиненное другим людям»… — процитировал он, когда Логан умолк. — Вы полагаете, месье Вийет и его общественная деятельность причиняли людям зло?

Логан, который последнюю часть своей речи произнес, задумчиво глядя в окно и как бы разговаривая сам с собой, перевел взгляд на собеседника.

— Инспектор, если обо мне или о вас выйдет клеветническая, оскорбительная статья в газете, мы будем переживать. Мы, может быть, не сможем спать спокойно или потеряем аппетит. Так что, признаться, я не очень понимаю смысл вашего вопроса. _Разумеется_, когда кто-то публично пишет о других людях несправедливые и оскорбительные вещи, он тем самым причиняет этим людям зло… — ответил он. Латрю знал эту интонацию — так говорят люди, которые слишком долго вынуждены были держать какие-то мысли при себе.

— …Слишком легко считать, что отсутствие личных выпадов и конкретных имен делает подобные тексты безобидными, — продолжал Логан. — В конце концов, в Германии тоже писали о «евреях вообще», а не о каком-то конкретном человеке. Но этот конкретный человек страдал не меньше, чем если бы грязью обливали его лично.

— То есть — вы сравниваете покойного с нацистами, с которыми вы сражались на войне? — спросил Латрю провокативно.

В прозрачном, светлом, как сентябрьское небо за окном, взгляде Майкла Логана впервые промелькнуло чисто человеческое раздражение.

— Нет. Я сравнил его статьи — с нацистской пропагандой. Но поверьте, я прекрасно понимаю разницу между вооруженной борьбой и газетной полемикой. Поэтому я ответил на статью покойного письмом в газету, которая эту статью напечатала. Именно так поступает человек, который не согласен с напечатанным. Ваше стремление связать это с убийством представляется мне абсурдным и просто предвзятым.

Вот оно, решил Латрю. Он наконец видел перед собой именно то, что ему было нужно — раздраженного, готового с досадой огрызаться человека. Священник, который старался «не желать зла» покойному — и которому это явно давалось с трудом… Латрю спросил — без паузы, без смены тона, не меняя выражения лица:

— Mon père, что вы можете рассказать о своей встрече с миссис Барфилд вечером двенадцатого апреля?

Логан умолк, как будто поперхнувшись. Латрю ожидал какой-нибудь красноречивой, висцеральной реакции, вроде внезапно бросившейся в лицо крови — но на лице Логана было написано только тупое удивление.

— Простите… что? — спросил он медленно.

— Рут Барфилд, — повторил Латрю. — Господин Вийет случайно стал свидетелем того, как вы встречались с этой дамой в девять часов вечера на набережной Дюфферен. Вы были в штатском платье. Что вы можете сказать об этой встрече?

Майкл Логан, судя по всему, успел собраться с мыслями.

— Ничего — кроме того, что эта встреча не имела никакого отношения к месье Вийету, — твердо сказал он.

— Охотно верю, — согласился Клод. — Однако господин Вийет, похоже, полагал иначе… Вот запись, которую он сделал об этом эпизоде в своей записной книжке, — сказал он, достав из ящика стола нарочно увеличенную фотокопию. Почерк у покойного адвоката был не слишком-то разборчивым, но Латрю был уверен, что Логан как-нибудь разберется. Он для этого был достаточно замотивирован.

Вийет писал:

12 апреля, 21:15. Набережная Дюфферен. Наш ревнитель христ. милосердия и м-с Барфилд. Логан без сутаны, в шляпе, как самый обычный ловелас, м.Б. в шляпе с темной вуалеткой. Любители евангельских цитат вроде о. Л. всегда охотно забывают про шестую заповедь. Если он еще раз полезет отвечать на мои статьи — надо будет обсудить с ним этот эпизод

— Какая… мерзость, — с отвращением заметил Логан, прочитав записку до конца и кладя фотокопию на стол.

Инспектор был разочарован.

Да он что, железный, что ли?.. Или же — до такой степени уверен в том, что в его положении достаточно все отрицать? Священник, который разыгрывает абсолютную, недоступную для подозрений добродетель — это сильно, потому что это — именно тот образ добродетели, которой большинство людей ждет от священников — наивно, с детской страстью к невозможному и не особо сообразуясь с тем, насколько такой образ соответствует реальной человеческой природе.

Теперь Логан наконец-то понял, почему инспектор проявлял к нему такой глубокий интерес. Запись, сделанная рукой покойного Вийета, не только давала следствию формальный мотив преступления — конструкцию о том, почему отец Логан мог бы _захотеть_ заставить адвоката замолчать — но и формировала определенное, и откровенно неблагоприятное, впечатление о самом Логане. Священник, который ведет двойную жизнь и постоянно лжет — и своим прихожанам, и начальству, и в конечном счете самому себе — это, определенно, человек, который будет лгать и в кабинете следователя.

Запись, сделанная острым, не особенно разборчивым почерком Вийета, была грязной — из числа тех слов, которыми можно запачкать даже совершенно невинного человека. «Ловелас», «шестая заповедь», «темная вуалетка» — Вийет говорил, как человек, который абсолютно убежден, что знает куда больше, чем он видел.

Логан спросил себя — действительно ли для Вийета не существовало никакой разницы между отдельным фактом — встречей двух людей на набережной — и возникшими на почве этой встречи домыслами? Или он даже не спрашивал себя, насколько справедливо делать неприятных ему людей виновными во всех грехах, которые способно было подсказать его воображение? Ведь это же, в конце концов, слишком удобно. Приятным для себя людям ищешь оправдание даже тогда, когда их поступки не оставляют никакого пространства для ошибки, неприятным — тут же, безо всяких колебаний и сомнений, готов приписать самое худшее. Казалось бы, в подобной ситуации Вийету следовало бы быть осторожнее — _именно потому_, что Майкл Логан не принадлежал к числу его друзей. Бог с ним, с его желанием наказать Логана, который в понимании Вийета развязал эту вражду, первым «полез» к нему и дал ему законное право защищаться. Но готовность, не задумавшись, сделать заложницей его конфликта с Логаном не сделавшую ему ничего дурного женщину — это и правда было уже слишком.

Просто удивительно, что женщин люди в такой ситуации вообще не склонны принимать в расчет — как будто все последствия, которыми любое обвинение такого рода могло обернуться для женщины, ничего не значили по сравнению с возможностью выяснить отношения с каким-нибудь мужчиной.

Он вспомнил тот вечер — миссис Барфилд, ожидающую его на приличном расстоянии от ближайшего фонаря, и выглядевшую маленькой и несчастной в своем дорогом темном пальто. Это была не первая их встреча — несколько дней назад Рут Барфилд была на воскресной мессе и пыталась побеседовать с Логаном после службы. Он всегда сам подходил к тем людям, которые приходили в первый раз. Новые люди в их приходе появлялись редко — прилегающие к Сант-Мари кварталы были благополучными, и люди жили в одних и тех же домах на протяжении десятков лет. Обычно новое лицо на службе означало, что человек нуждается в более пристальном внимании. Может быть, это избегавший церкви в прошлом светский человек, который потерял родственника или же друга и пришел за утешением. Может быть, человек, который отошел от веры в детстве, а теперь почувствовал желание вернуться — и пришел под действием этого смутного, не до конца оформленного побуждения. Или кто-то решил сменить приход и подыскать себе другую церковь — из-за ссоры с кем-нибудь из прихожан, или отсутствия контакта со священником, или усталости от грызни в приходском совете. Людей из этой последней категории обычно следовало осторожно, но твердо отговорить от мысли решить все эти проблемы разом, просто поменяв приход. За редким исключением, когда речь шла о каких-нибудь действительно сложных и неразрешимых случаях, идея «найти себе церковь поудобнее» имела мало общего с идеей христианской жизни. Люди вынуждены иметь дело с тем, что есть — с несовершенными детьми, родителями, соседями или сослуживцами. Просто избавиться от тех, кто тебя раздражает — это не тот урок, который церковь должна давать людям.

Миссис Барфилд, однако, не относилась ни к одной из привычных Логану категорий. Она сказала, что об отце Логане (да, не о церкви Сант-Мари, а именно о Логане) она узнала от одной из своих подруг, живших в его приходе, и пришла сюда, чтобы поговорить — но не сказала почти ничего, кроме каких-то общих фраз про тяжесть на душе, проблемы с мужем и чувство отчаяния. В просторной церкви, где все еще оставались многие из пришедших на мессу прихожан, она явно чувствовала себя некомфортно, но от идеи об исповеди — единственном пространстве, в котором Логан мог предложить кому-нибудь вроде нее уединение — торопливо и неловко отказалась. Отца Логана это не удивило — миссис Барфилд не выглядела женщиной, которая привыкла исповедоваться. У нее были завитые, как у какой-нибудь актрисы, осветленные и окрашенные в неправдоподобный, платиново-золотой оттенок волосы, яркая красная помада (женщина вроде нее не могла бы не краситься на мессу — просто потому, что никогда не выходила без этой помады из собственной спальни, и, наверное, чувствовала бы себя раздетой без нее), золотая цепочка в вырезе платья, золотые серьги. Красивая, состоятельная, исключительно мирская молодая женщина. Но этот образ вступал в явное противоречие с отчаянием, которое Логан видел в ее взгляде, и темными тенями вокруг глаз, которые не могла полностью скрыть даже пудра — во всяком случае, не на том расстоянии, на котором она беседовала с Логаном.

Взгляд и манеры этой женщины внушали сильную тревогу, и Логан чувствовал вину, когда она ушла. Он четко понимал, что она не сказала ему то, ради чего на самом деле приходила в церковь, и мысленно перебирал детали этой встречи, пытаясь понять — мог ли он сказать или сделать что-нибудь такое, чтобы это посещение, бывшее, без сомнения, жестом отчаяния, не оказалось бы бесполезным? Что в его словах или поступках убедило миссис Барфилд в том, что она пришла напрасно?..

Несколько дней спустя — запись в книжке Вийета утверждала, что это было двенадцатое апреля, но сам Логан тогда не запомнил эту дату — миссис Барфилд позвонила на приходской телефон, висевший рядом с кухней. Трубку сняла Альма. Было уже восемь вечера, и Логан услышал, как она говорит — «Перезвоните завтра», и, сбежав по лестнице, мягко забрал у нее трубку — «Все порядке, миссис Келлер, я возьму…». Голос в трубке был тонким, задыхающимся. Имя «Барфилд» прозвучало совершенно незнакомо — ей пришлось напоминать ему, что они разговаривали в церкви пару дней назад. «Отец Логан, мне нужно с вами поговорить… пожалуйста. Это срочно. В городе, не в церкви. Умоляю вас». Это была почти истерика. Логану вспомнились уклончивые слова про отчаяние и проблемы с мужем. Если кто-нибудь вроде этой миссис Барфилд, с ее золотой цепочкой и серьгами, в такой час не дома и не на каком-нибудь приеме — это может означать, что дом она покинула внезапно. Хотя Логан служил в благополучном приходе, но он уже видел таких женщин — сбежавших от мужа и чувствующих себя совершенно потерянными, потому что то место, где люди всегда стремятся скрыться от опасности — их дом и спальня — стало воплощением опасности, и это ощущение, что тебе некуда пойти и негде прятаться, полностью выбивает почву у них из-под ног. То, что женщина в таком положении может идти за помощью к священнику, а не в полицию, его не удивляло — как ни странно, но вмешательство полиции, по его опыту, часто пугало таких женщин даже больше, чем насилие. Это был крах всего — их брака, репутации, их благосостояния. Они теряли всё — и ничего не приобретали взамен, поскольку дать им безопасность полиция и не могла, и, по большому счету, в большинстве случаев даже не пыталась.

«Хорошо, — ответил Логан. — Через полчаса, набережная Дюфферен. Вам это подойдет?»

Набережная — сравнительно людное место, на идущей вдоль реки улицы находится достаточно ресторанов и кафе. В таком месте женщина может чувствовать себя в относительной безопасности, даже если она одна. Напротив фешенебельных кафе никто не станет приставать к Рут Барфилд и не попытается ее ограбить. И к тому же, встречаясь с Рут Барфилд на открытом месте, Логан делал эту встречу максимально приличной — исходя из всех имеющихся обстоятельств.

«Да, — быстро ответила она. — Но только, ради Бога, отец Логан — приходите без вашей сутаны»

Идея встречаться с женщиной, переодевшись в штатское, Майклу не нравилась. Но он примерно понимал, о чем думает миссис Барфилд. Женщина, которая вечером разговаривает со священником на набережной, вызывает любопытство. На нее будут смотреть. Возможно, ее кто-нибудь узнает. Если у нее ушибы на лице — то всякий человек, заинтересовавшись ею из-за отца Логана, заметит эти синяки.

«Хорошо, — повторил он снова. — Скоро буду». И повесил трубку.

Пиджак Логан в последний раз надевал, когда стоял на стремянке и на пару с Отто красил стены в отведенной Келлерам мансарде. Тогда мирское платье ощущалось естественно — как рабочий костюм, который надеваешь для конкретной цели. Ряса и белый воротничок в сочетании со стремянкой и валиком для краски выглядят нелепо. Идти в пиджаке в город, на набережную — это было совсем другое. Идя по скудно освещенным фонарями улицами, Логан чувствовал себя нелепо, как будто он был в карнавальном костюме среди людей, одетых в обычную одежду, и это было неправильно по форме (внешне он сейчас ничем от них не отличался), но верно по сути — остальные одевались так, как им положено, и не пытались выглядеть кем-то другим.

Рут первой заметила его — и поспешно направилась к нему. «Спасибо, что пришли, отец Логан» — сказала она. На миссис Барфилд была шляпка с короткой темной вуалеткой, но Майкл с облегчением отметил, что — по крайней мере, на первый взгляд — она была в порядке. Ни синяков на шее, ни кровоподтеков на лице.

«О чем вы хотели со мной поговорить?» — спросил он у нее.

Рут Барфилд говорила быстро, путано, перескакивая с пятого на десятое, но Майкл почти сразу понял, что его первоначальная идея о жестокости и побоях была ложной. Действительность оказалась проще — и в каком-то смысле безысходнее. Миссис Барфилд была замужем последние семь лет. Муж был богатым, но, по ее словам, отстраненным и холодным человеком. Любовник. Беременность. Аборт, назначенный на завтра. Подруги помогли ей найти врача, она уже заплатила ему деньги, все устроено…

— Зачем вы мне об этом говорите? — спросил отец Логан.

— Потому, что я хочу этого ребенка. Потому, что у нас с мужем никогда не будет… — она осеклась. — Он со мной разведется. Вышвырнет меня на улицу, если узнает правду. Я хочу ребенка — _этого_ ребенка. И при этом завтра я его убью.

Логан начал понимать, что под словами «отстраненный и холодный» миссис Барфилд понимала не характер своего супруга.

Муж-импотент, беременная от другого человека женщина, аборт…

Во всей этой истории Логан не понимал только одного — звонка ему. «Я хочу этого ребенка» — то есть она что, надеется, что он _заставит_ ее принести свой брак в жертву ради этого ребенка? Что он — как священник — скажет ей, что ее долг — предпочесть нищету и общее презрение тому, чтобы сделать аборт и продолжать спокойно жить в богатом доме и носить красивую одежду и золотые серьги? Но Майкл положительно не представлял, как он мог бы это сделать. Из слов миссис Барфилд ясно следовало, что все, о чем он мог бы спрашивать в этой истории, она видит сама. «Я хочу этого ребенка», «у нас с мужем детей никогда не будет», «я его убью». Она не говорила, что «решит проблему» или «избавится от беременности», она говорила — «я убью ребенка, которого я хочу, потому что, если я этого не сделаю — муж вышвырнет меня на улицу».

Майкл Логан не очень понимал, что он способен к этому добавить.

— Миссис Барфилд, — мягко сказал он. — Это уже второй раз, когда вы пытаетесь поговорить со мной о своем положении — но я пока не очень понимаю, почему вы вообще решили обратиться именно ко мне. И чего именно вы от меня ждете. Вы же не хотите, чтобы я пугал вас Адом?..

На лице у миссис Барфилд в первый раз с начала разговора мелькнуло что-то похожее на слабую улыбку.

— Нет… Клэр говорила, что вы не будете этого делать, — сказала она. Логан подумал: Клэр — это должна быть та подруга, которая посоветовала миссис Барфилд обратиться к Логану. Но он не мог припомнить среди своих прихожан ни одной женщины с подобным именем. Вполне возможно, эта информация дошла до миссис Барфилд через третьи руки. Это было плохо — репутация человека, который не будет говорить об Аде, и которому можно рассказывать об адюльтере и аборте не в исповедальне, а на набережной вечером — это было последнее, чего отец Логан хотел бы для себя.

— Тогда — почему вы ко мне пришли? — спросил он с легким нетерпением.

— Не знаю… Просто все это очень тяжело. Перед тем, как позвонить вам, я подумала — «вот завтра, в это же время, этого ребенка больше не будет». И мне захотелось, чтобы завтра никогда не наставало. Чтобы меня тоже больше не было. Вот пойти, например, в аптеку, купить побольше снотворного…

Рут Барфилд посмотрела на него — быстро, испугано, как будто проверяя его реакцию на сказанное. На этой почве Логан ощущал себя гораздо более уверенно.

— Миссис Барфилд, — сказал он. — Вам сейчас кажется, что каждая ваша ошибка неизбежно тянет за собой другую. Раз вы завели любовника — приходится делать аборт. Раз вы хотите этого ребенка — то лучше убить себя, чем сделать аборт и жить дальше, зная, что вы сделали и от чего вы отказались. Но где-то надо же остановиться… Вы сейчас впадаете в абсурд. «Я не могу убить ребенка, лучше уж убить себя» — это нелепость. Вы просто убьете _и_ себя, и его тоже. Если говорить о логике, то я даже пошел бы еще дальше — если мысль о том, чтобы потерять этого ребенка, для вас так невыносимо тяжела, что вы готовы рассмотреть вариант со снотворным — то почему, все-таки, не вариант с разводом? Разве отказаться от материальных благ — сложнее, чем расстаться с жизнью?..

Логан знал, что он ее уговорит — в том, что касается снотворного. А вот с ребенком — нет. И дело тут было не только в том, что в глубине души Рут Барфилд не хотела умирать — она хотела, чтобы он ее отговорил. Реальная проблема заключалась в том, что отказаться от материальных благ действительно сложнее, чем расстаться с жизнью. Снотворное покупаешь только один раз. Развод и потребность каким-то способом обеспечивать себя и ребенка для женщины вроде Рут Барфилд, которая ничего не умеет, не привыкла работать и не готова к жизни в нищете — это будущее, которое выглядит, как растянутое на годы, безысходное страдание. Все, что мог ей сказать об этом Майкл Логан, было бесполезным, как аспирин от перелома.

Когда она уходила — маленькая, почти жалкая фигурка на освещенной фонарями набережной — отец Логан уже знал, что проиграл.

А сейчас он сидел против Латрю, и Латрю смотрел на него, чуть наклонив голову к плечу — внимание, которое в контексте обсуждаемых вопросов ощущалось оскорбительно — и постукивал кончиком карандаша по странице в блокноте.

— Скажите, mon père — вы подтверждаете, что вы встречались с миссис Барфилд вечером двенадцатого апреля, на набережной Дюфферен? Согласны с указанными Вийетом деталями — что вы с миссис Барфилд находились там вдвоем после девяти вечера, и что вы были в цивильной одежде, без своей сутаны? — с почти издевательской скрупулезностью перечислил инспектор.

— Я подтверждаю место, время и отсутствие сутаны. Насчет даты — я не помню, какое это было число. Но, полагаю, в этом отношении месье Вийет тоже был точен, — к концу фразы в усталом тоне Майкла все-таки прорезались ядовитые интонации.

— Был ли мистер Барфилд в курсе этой встречи между вами и его женой?

— Не думаю. Но миссис Барфилд встречалась со мной, как со священником, а не как с мужчиной. Так что я не думаю, что эта встреча — несмотря на поздний час — нарушала ее супружеские обязательства.

— Рут Барфилд была вашей прихожанкой?

— Нет, она была на мессе в нашей церкви только один раз.

— Она католичка?

Логан на мгновение задумался.

— Не знаю, — сказал он.

Латрю нахмурился.

— Знаете, отец Логан — за пятнадцать лет в полиции я как-то привык к тому, что люди, с которыми я беседую, больше заботятся о связности и логичности собственных ответов. Особенно, когда речь идет о деле об убийстве. А вы сидите тут — и заявляете, что вы в качестве священника встречались с женщиной, не зная, католичка ли она!..

Логан вздохнул.

— Я понимаю. Это глупо. Но проблема в том, что это ложь всегда может позволить себе роскошь быть связной и убедительной. Правде приходится быть такой, как есть.

Светло-серые глаза полицейского инспектора едва заметно сузились.

— Интересная мысль. Хотя к подобным парадоксам чаще прибегают не священники, а адвокаты, которые заговаривают зубы присяжным. Впрочем, ваша линия защиты — это ваше дело… Давайте просто еще раз установим факты: женщина, которая не была вашей прихожанкой и не принадлежала к вашей конфессии (раз вам, как вы сказали, ничего об этом не известно — сообщаю, что муж и родители Рут Барфилд, как и она сама, принадлежат к англиканской церкви), нуждалась в вашем духовном руководстве, и поэтому вы были с ней, в начале десятого вечера, в штатской одежде. Это вы хотите мне сказать?

Логан еще совсем недавно злился на Латрю за оскорбительное любопытство, с которым тот наблюдал за его впечатлением от записи Вийета, но теперь, когда Латрю выглядел раздраженным, его злость прошла. Латрю выводил его из себя, пытался его спровоцировать — но все это, в конце концов, было частью его работы. Вряд ли можно обвинять кого-то в том, что он делает свое дело хорошо — или же получает от своей работы удовольствие. В каком-то смысле, Латрю можно было даже почувствовать — отец Логан не хотел бы оказаться на его месте и пытаться устанавливать какие-то факты в мире, где ложь сплошь и рядом выглядит, как правда, а правда очень часто звучит, как ложь.

— Да, — согласился он. — Это именно то, что я хочу сказать.

— Если бы вы услышали такую историю от кого-нибудь другого — она показалась бы вам убедительной? — поинтересовался Клод Латрю.

Логан слегка пожал плечами.

— Но я ведь не пытаюсь вас в чем-нибудь убедить, инспектор. Вы предлагаете мне отвечать — и я вам отвечаю. Это все. Мне не было известно, что месье Вийет видел меня в тот вечер — но, если бы он захотел поговорить со мной об этом — я мог бы ответить ему только то, что я ответил вам.

Латрю мгновенно ухватился за его слова.

— Значит, месье Вийет с вами об этом никогда не заговаривал?

— Нет, никогда. Но вы же сами видели — он написал «если он (то есть я) опять полезет отвечать на мои статьи…». Я больше никогда не писал в Le Soleil. Так что, думаю, этот компромат ему просто не пригодился.

— Вы признаете эту запись компроматом?

— Разумеется. Как бы я мог считать иначе? — спросил Логан, не сдержавшись от иронии. — Эта запись только что скомпрометировала меня в глазах полиции.

— Вы очень ловко обращаетесь со словами.

— Это профессиональное… Учеба в семинарии — это на девять десятых разговоры о словах. Языки, экзегетика, литература, философия… В конечном счете, теология — это прежде всего наука о словах. К тому же, первым играть словами в нашем с вами случае начали вы, — заметил Майкл с легкой укоризной.

— Теология, литература, философия — это понятно… Ну а что такое «экзегетика»? — спросил Латрю.

— Наука об изучении библейских текстов. Как следует читать текст, чтобы правильно понимать его смысл. Исторический контекст, грамматический анализ, умение вычленить главное и отложить второстепенное…

— Как когда вы берете запись в дневнике Вийета и мгновенно вычленяете из нее главное — «если он снова станет отвечать»?... Угроза, полностью основанная на конкретном обстоятельстве, которое возможно отрицать — вы больше не писали в Le Soleil…

Логан поморщился.

— Не совсем так. Но вы, конечно, правы — здесь не семинария, чтобы спорить об экзегетике.

— В общем, месье Вийет не угрожал вам — ни прямо, ни косвенно — и вы даже не знали о его намерении вас шантажировать?

— Да. Я об этом ничего не знал.

— И от намерений вас шантажировать, от того тона, которым он говорит о вас в своей записке, месье Вийет перешел к доброжелательному предложению помочь вам с ремонтом церковного органа?

Майкл почувствовал, что краснеет. Когда он сказал Латрю о якобы назначенной ему Вийетом встрече — он не подозревал, насколько сильно Вийет презирал и ненавидел оскорбившего его священника. «Наш ревнитель христианского милосердия», «ловелас», «шестая заповедь»…

— Месье Вийет писал это в апреле, а сейчас сентябрь, — сказал он. — Мне хочется надеяться, что он не обязательно _все это время_ думал обо мне именно то, что написал в запале, через месяц после появления в печати моего письма в редакцию.

Инспектор отодвинул от стола свой стул и встал.

— Благодарю вас, mon père. Думаю, на сегодня это все.

На этот раз он даже не пытался сделать вид, что это — их последний разговор. Оба отлично знали, что это не так.