Дьяволы не мечтают (гет)

Осень 1981 г.

Прюэтты, значит…

Ну… так.

Долохов задумчиво потёр подбородок. Разумный выбор: яркие, сильные… если убрать их — многие испугаются, а кто не испугается — тот задумается. Времени Лорд дал маловато… впрочем, сколько ни думай — выбор невелик. Так называемому «ближнему кругу» Антонин отказал сразу: во-первых, Прюэтты — противники сильные, вполне и убить могут, а ему потом отвечать за «невосполнимую потерю политического ресурса». Что-то Лорд нервным стал в последнее время… да и кого там брать-то? Суку эту бешенную? Которая до того сумасшедшая, что даже Круцио у неё такое же? Долохов никогда прежде не то что не видел, чтобы от Круциатуса с ума сходили — даже не слышал о таком. А эта умеет — с лёгкостью. Вот мужа её, кстати, взять было бы можно, он толковый — но если его там убьют, кто будет ограждать их всех от этой припадочной? Да и братец его не лучше…

Долохов отлично помнил его первый рейд: и смех и грех, хорошо, тот тренировочным был! Рабастан побелел от первой же Авады — а потом просто упал в банальнейший обморок. А как Родольфус тогда разорался — Долохов даже зауважал его: он бы в его возрасте пожалуй что не решился так с командиром разговаривать. Долохов тогда выгнал их обоих домой — и зарёкся, конечно, иметь дело с младшим из братьев. Потом уже, успокоившись, Родольфус ему объяснил, что с тем не так — Долохов обалдел совершенно, что Лорду вообще пришло в голову отправлять художника с даром на боевую операцию. Ни одной разумной причины для этого отыскать он так и не смог — это, наверное, и стало первым тревожным звоночком о переменах, происходящих с тем, кого до тех пор Долохов искренне полагал интересным и перспективным политиком. Вторым таким вот звонком стал прямой приказ Лорда взять в обучение Эйвери — Долохов тогда в первый раз даже попытался поспорить с Лордом, решив, что это такое неудачное наказание проштрафившемуся чем-то книжному червяку, но спор этот закончился быстро и оказался как первым, так и последним. Сделав верные выводы, выход Долохов нашёл быстро: теперь, получив прямой приказ использовать в качестве, сказать стыдно, боевиков кого-то из этих двоих, он оставлял их «на страже» с категорическим запретом при любых обстоятельствах присоединяться к основной группе и если что — в приказном порядке немедленно аппарировать, предварительно отправив сообщение командиру.

Кто там ещё в «ближнем»… Мальсибер? Долохов хмыкнул. Человек-Империо, как шутили в «кругу» — паяц и выпендрёжник, как полагал он сам. Не выйдет из него хорошего бойца: бестолочь бестолочью… нет, отнюдь не дурак, но мозги у него неподходяще для боя устроены. Ему бы понять ещё, что Империо вовсе не универсальное заклинание — но тут даже у Долохова объяснить ничего не вышло: Мальсибер смеялся, смиренно принимал любые наказания, превращая каждое из них в спектакль (Долохову порой ужасно хотелось просто спустить с него штаны и высечь как следует, от души, предварительно вымочив розги в правильно подготовленной солёной водице — да кто ж ему даст… Лорд первый же ему и устроит… порку, потому что аристократ же, как можно… он не для этого, тебе, Антонин, боевиков мало?), а потом с удовольствием сам же сочинял фантастические рассказы на эту тему. Опять же, Долохов всегда полагал, что способности и умения людей следует использовать наиболее эффективно — так какой смысл тратить потенциал, без шуток, уникального специалиста в ментальных практиках на простую боёвку?

Кто ещё… Малфой? Ну да… вот будет весело, если его однажды убьют — да Лорд первым же его, Долохова, за это и заавадит. Боец тот… неровный — мог бы быть неплохим, если бы прикладывал к этому хоть немного усилий, но куда там… великовозрастный белобрысый пижон. Причём пижон инициативный! А Лорду его феерические идеи часто нравятся — вот они на пару его, Долохова, порою и озадачивают.

Кто дальше? Гойл с Крэббом? Ну, в качестве пушечного мяса они вполне ничего… и силы много — мозгов только нет, а боец без мозгов всё-таки не боец. Но их Долохов всё же их частенько использует. Роули? — вот его книжником точно не назовешь, нет в нём и эйвериевской образованности и глубины — зато с обаянием всё с порядке. Бойцу-то оно без надобности, но Долохов же тоже живой человек, и если выбирать из этих двоих, бы однозначно предпочел Торфинна: с тем можно и повеселиться отлично и выпить, и в карты сыграть, и потравить всякие байки… и вопросов «Зачем?» и «Почему?» во время боя не задаёт. Что в окружении Лорда редкость. И боец из него неплохой — вот только они с невестой как брата её схоронили, Розье-младшего, так он же головой думать почти перестал — берсеркер, Мордред его дери.

Есть ещё Игорь, конечно, но вот его Долохов точно к Прюэттам не возьмёт. В конце концов, имеет он право на собственные симпатии? Лорд не простит ему, к примеру, убитого Малфоя — ну а сам Долохов не желает иметь труп Каркарова.

И кто остался? Странный мрачный волчонок Снейп? Так тот зельевар, его Лорд сам никуда особенно не пускает — хотя тот неплох, очень неплох… занимался бы побольше на воздухе, а то выглядит вечно так, словно каким-то из собственных зелий и отравился. И остаются Джагсон с Трэверсом да МакНейр… тоже, кстати, очень способный парень — самый способный из них, по мнению Долохова. Он уже сейчас отличный боец — кстати, не зацикливающийся на Аваде, а великолепно умеющий использовать в бою самые простые и эффективные заклятья. Страсти в нём маловато — но, с другой стороны, кому и когда мешала холодная голова? Но он — министерский работник, и лучше бы его лишний раз не использовать.

А уж сюда, к Прюэттам, нужно выбрать ребят посуровее — и кого, если что, не жалко. Потому что, скорее всего, как ни планируй — а ляжет там много народу. Самому бы уйти… но это он, конечно, преувеличивал. Всё-таки зря они в этом своём Хогвартсе настолько физической подготовкой пренебрегают — не говоря уже о тёмных искусствах. Ни у кого толковой базы нет — а без базы учись-не учись, толку всё равно не будет.

Да и вообще — ну их к дьяволу, этих подросших детишек. Долохов на сей раз отбирал группу по двум принципам: во-первых, чем злей отморозок — тем лучше, во-вторых — кого, если что, не жалко; потом натаскивал их практически сутками напролёт… наконец, получив приемлемый результат, выступили они на рассвете.

Вышло… плохо. Долго, грязно и как-то уж очень жестоко: когда уцелевшие пятеро всё же забили двоих, дом буквально утопал в крови, и шаги Долохова по окровавленному полу сопровождало тихое мерзкое чавканье. Один из братьев был ещё жив — дышал, булькал, пуская алые пузыри горлом, Долохов остановился рядом с ним и прикончил простым Секо, перерезав горло от уха до уха.

— Уходим, — коротко приказал Долохов — и аппарировал последним. На полу так и остались уже схватывающиеся тоненькой плёнкой следы от его ботинок…

Ух, и напился же он в то утро. Зашёл в какой-то маггловский дом, оглушил хозяев — и долго мылся, потом постирал одежду, отмыл ботинки… уходя, стёр магглам память и снял заклятье. Нашёл перед этим у них бар, забрал оттуда неожиданную бутылку водки и полупустую — виски, рассовал по карманам куртки. На душе было не то чтобы муторно: приказ есть приказ, как могли — так и выполнили, но осадок неприятный остался. И домой идти было… со всей этой грязью в душе неправильно. Хотя и очень хотелось. Вдалеке — километрах, наверное, в полутора-двух — виднелся лес, туда-то Долохов и отправился, просто пешком. Долго ходил там, забрёл в самую чащу — сам удивился, что в Британии, оказывается, остались такие дремучие места — водку выпил, а к виски даже не прикоснулся. Конечно, он опьянел — устроился, в конце концов, прямо на земле: август, тепло — и уснул. Проснулся с тяжёлой и больной головой, но зато вполне трезвый, полил себе на лицо и руки из палочки — умылся, прополоскал рот… и, наконец, аппарировал домой.

К ней, к Янушке — и их четырёхлетнему сыну.

А она посмотрела на него — и, кажется, всё поняла. Усадила мальчика перед телевизором — их сыну тот ужасно нравился, правда, разрешали они ему смотреть его мало, но сегодня Алексу повезло — а сама без слов увела мужа в спальню, раздела его там, уложила — и легла рядом, так же без слов обняв его и положив его голову себе на грудь. Долохов лежал и слушал, как она дышит, как мерно бьётся её сердце — и думал, что давно уже пора увезти их с ребёнком подальше отсюда, и какая же дыра останется после этого в его жизни. А Ивана всё гладила и гладила его по голове, касалась время от времени губами его волос — и молчала… Он так и заснул в конце концов — а она осталась лежать, обнимая спящего мужа, нежно гладя тихонько его тёмные с проседью волосы.

Ноябрь 1981 г.

Это было настолько глупо…

Он лежал, парализованный заклятьем, и смотрел, как они все к нему осторожно подходят, все так же не опуская палочек. Как их много-то… пожалуй, так даже не стыдно. Моуди — без кончика носа… прощальный подарок Эвана Розье. Высокий негр — Шеклболт, вроде? Ещё какой-то матерый оперативник — неплох был в бою, жаль, Долохов тогда промахнулся… как же его… Робардс, что ли? Две женщины… с бабами, когда они в ярости, драться плохо — никогда не просчитать, что они выкинут: Вэнс, кажется, ишь как глазами сверкает, и в синей мантии… нет не аурор, «ледяная» Боунс из департамента правопорядка — ну, эта понятно, эта за брата мстит и карьеру делает. Ещё какие-то мальчишки… трое, что ли? Или четверо? Получается... получается… сколько же? Голова гудела, и он никак не мог посчитать: выходило то семь, то десять… да даже если и семь — не стыдно. А ведь их было больше… кажется… вроде он всё же кого-то достал...

А ведь взяли его как зверя дикого: накрыли антиаппарационным куполом, когда он уже почти ушёл, и погнали плотным огнем, неспешно так, но уж очень уверенно. Как выследили? Кто и когда так удачно купол поставил? Уже не узнать… Дальше было лишь дело техники, разумеется: просто загнали его в какой-то сарай, он отбивался, как мог, но… Всегда ему не везло с парализующими, ещё в школе. Он и Авад опасался меньше — впрочем, ауроры их не использовали, хотя с легкой руки Крауча вполне могли. А это он просто не увидел — прилетело откуда-то сзади, где, как он думал, и не было никого. Или так неудачно от стены отскочило…

Да какая уже, в общем-то, разница.

Конец-то один…

Хотя нет — концов как раз два: дементоры или Азкабан. Хотя, говорят, там всё равно не живут долго, да и тварей этих чудовищных там хватает. И всё же…

Что бы он выбрал, если бы мог? Наверное, поцелуй — быстро… гнить медленно в камере — нет, это не для него. Оттуда ведь не выходят…

Зима 1983 г.

К вечеру в Азкабане становилось совсем уж невыносимо — и тогда он начинал петь. Он всегда любил романсы — и теперь вспомнил их все. Пел он всегда хорошо, и голос имел сильный — здесь, в Азкабане, это оказалось как нельзя к месту: его, кажется, слышали все, а некоторые даже подпевать пробовали, и незнание русского языка вовсе им не мешало. Чаще всего подхватывала Беллатрикс — у неё тоже был сильный голос, правда, то ли со слухом было не важно, то ли она просто внимания на это не обращала, но выходило жутко. Ещё и братец её к ней присоединялся — но тот выл ровно как дикий зверь, даже Долохова порой пробирало. Иногда кто-нибудь, не выдерживая, начинал истерично орать: «Да заткнитесь уже! Сколько можно!» — поначалу чаще других это бывал Мальсибер, которому, похоже, не повезло оказаться в камере, разделяющий Блэков, но потом он затих и вообще перестал подавать признаки жизни, да и дементоры, сперва облюбовавшие его камеру больше других и собиравшиеся туда порой целой стаей, почти перестали его донимать. Они вообще со временем всё реже и реже наведывались к заключённым — видимо, у тех уже не осталось для них никакой еды. Но Долохова они порой навещали — когда ему вдруг снилась Ивана. Эти сны случались всегда внезапно, и он сам не знал, ждёт ли он их или боится — потому что сами они были сладкими, но приносили потом столько тоски и боли, что даже Долохов не выдерживал и рыдал как ребёнок… и дело было совсем не в дементорах, с чавкающими звуками впитывающих в себя то, что приносили ему эти сны. Дело было в той звериной тоске, что обрушивалась на него по пробуждению. Он знал, что никогда больше не увидит ни жену, ни детей — если всё-таки родилась эта девочка, которую она так хотела… знал — и только позволял себе верить, что она всё-таки будет счастлива и, может быть, даже вновь выйдет замуж… Странно, но он вовсе не ревновал — только пытался порою представить, каким мог бы быть этот второй её муж — и не мог, понимая не с радостью, а с отчаянием, что никакого другого мужа просто не может быть у его Иваны.