Да уж лучше я буду играть в Stellaris (джен)

Клараса, гордого члена дома Грарг, одолевали противоречивые чувства. Ему говорили, что это нормально, мол, у молодых отцов всегда так — тревога и гордость идут рука об руку. Вот только вряд ли большинству отцов приходится думать ещё и об инопланетянах. С тех пор как открыли посольство, ему было поручено поддерживать с ним контакты. А противоречия начались, когда его жена решила, что нет ничего страшного в том, чтобы их сын ходил с ним. Ничего опасного он ведь не делает, верно? В чём-то он был с ней согласен.

А потом маленький Грем заговорил на языке самоцветов — и самоцветы пришли в полный восторг. Вот тут-то и начался настоящий конфликт. Грем в любом случае не был бы обычным мальчиком, но теперь он стал совершенно особенным. Первым клингоном, который мог говорить с ними без переводчика.

Звучит, может, и забавно, но факт оставался фактом: даже с открытием посольства и «экскурсиями» клингоны знали о самоцветах до обидного мало. Каждая экскурсия у самоцветов тщательно готовилась и проходила в городе, построенном специально для них. Каждое общение — строго дозировалось. Получалось стерильное, постановочное представление, которое порождало больше вопросов, чем ответов. Даже глава посольства, та печальная Жемчуг, поначалу была странно сдержанной и скупой на информацию — пока не удалось провести с ней несколько настоящих разговоров.

И те разговоры, к слову, едва не стали причиной культурного раздора. Первая Жемчуг, назначенная в посольство, по меркам самоцветов была «преступницей» и получила этот пост в наказание. По клингонским же меркам, её бы чествовали как героя. Дипломаты не сразу поняли, следует ли им чувствовать себя оскорблёнными или польщёнными. В конце концов они решили: это чужая культура, будем наблюдать и ждать.

Лишь спустя годы Кларас понял причины этого назначения. Самоцветам было попросту всё равно. Как виду, им нужно очень немногое. Их смысл — в работе. Там, где клингон жаждет битвы, самоцвет ищет долг. Была Жемчуг без дела — её к чему-то приставили. Этот пост просто дал Жемчуг, у которой не было обязанностей, эти самые обязанности. Ни больше, ни меньше. Вот и вся печальная правда. Чувства клингонов в расчёт не принимались. Это вызывало либо раздражение, либо, наоборот, облегчение — Кларас так и не решил.

К счастью, первая Жемчуг — с другим набором цифр в имени — хотя бы не была невыносимой. Она часто хандрила, но это становилось понятнее, когда узнаёшь контекст: говоря по-клингонски, у неё «спутница лежала в коме». Её поведение можно было понять, хоть и неприятно было об этом думать. На простые вопросы она отвечала без промедления, реагировала адекватно, и, хоть была раздражающе пассивной, работать с ней было можно. Кларас признавал, что трения случались, но их удавалось обходить.

На этом фоне новая Жемчуг была прямо-таки противоположностью. При всём том, эту Жемчуг сделали специально для клингонов (ещё одна безумная мысль; как к ней относиться, до сих пор непонятно). Эта Жемчуг умела драться, научилась пробовать их еду и принимала вызовы на поединок с пылом, который превосходил пыл многих клингонских воинов. В бою до Изумруда ей было далеко, но училась она быстро. К моменту рождения Грема она стала настоящей любимицей города. Работу Клараса это и облегчило, и усложнило: если раньше клингоны пытались выудить сведения у самоцветов, то теперь приходилось удерживать их от того, чтобы не выбалтывать им всё самим — просто потому, что она была вот такая уж обаятельная!

И это возвращало его к Грему. Грем любил самоцветов. А они в ответ любили его. Детей они не вполне понимали, но им нравились его энтузиазм и то, как он схватывает их язык. Благодаря этому он узнавал то, чего не мог его отец. Сын Клараса уже сейчас был лучше него в его же деле! Ещё никогда гордость и тревога не смешивались в нём так сильно. И всё же он не променял бы это ни на что на свете, особенно после того, как однажды Грем сказал:

— Самоцветы сегодня злые, — сообщил он как о факте.

— И отчего же, маленький воин? Опять кто-то вызвал Жемчуг на поединок за то, что она отвергла его ухаживания? — спросил Кларас. Он не понимал, почему клингоны снова и снова устраивали эти поединки, несмотря на запреты, но каждый раз ему приходилось разгребать последствия.

— Нет. Из-за того, что на... — Грем произнёс слово на языке самоцветов, — напали.

Кларасу понадобилась секунда, чтобы понять про что его сын. К счастью, это слово самоцветами употреблялось очень часто.

— Оно переводится как «Алмаз». И что я тебе говорил про языки? Говори на одном, а если не знаешь слова, спрашивай, — наставительно произнёс он, пока мысли его неслись вскачь

— На Ал-маза напали. И это очень важно, — серьёзно кивнул Грем. — Жемчуг Пять-Пять даже стол сломала. А ей нравился тот стол. Его чинили Камушки. Они ещё сегодня были какие-то особенные.

— Камушки? — переспросил Кларас, не зная этого слова в данном контексте, и продолжил взвешивать информацию.

— О, а ты знал, что есть крошечные самоцветики? Они как наши питомцы дома, только всё время что-то делают! У них они тоже есть, они следят за порядком! — с восторгом затараторил его сын.

— Не знал. Это любопытно. Но я бы хотел услышать про нападение на Алмаза, — мягко вернул его к теме Кларас. Он и так уже узнал слишком много. — Алмазы у них ведь что-то вроде богов, нет?

Грем нахмурился, глядя на отца.

— Нет, это неправильно. Я спрашивал. Мне сказали, чтобы мы никогда больше не предлагали «сразить их», потому что это очень-очень грубо и обидно. Алмазы это самоцветы. Они ближе всех к совершенству. Так объяснили мне Жемчуги. А ещё они большие и блестящие. Я видел картинки. Я бы на пальце у такого поместился!

— Тогда прими мои извинения за грубость. Ты хороший воин, раз рассказал это отцу. — главный эксперт по самоцветам был слегка озадачен тем, что собственный сын уже читает ему лекции по этикету, но постарался удержать разговор в нужном русле. — Итак, на одного из них напали. Он ранен?

— Нет! Это была славная битва! Там есть записи. Алмаз был большой и зелёный, он сделал — вжик-вжик! — и враги разлетелись на куски, хотя он их даже не коснулся! А ещё он сделал — топ! — и раздавил голову одному из злых богов! — увлечённо объяснял Грем.

На расшифровку детских наблюдений у Клараса ушло несколько минут, но главное он понял. Большая часть этой информации была тревожной, а кое-что — и вовсе возмутительным. Древний враг, эти лжебоги, которых клингоны когда-то изгнали, были вновь найдены, при том самоцветами. Клингоны искали их с тех самых пор, как прогнали со своей земли. Узнать, что самоцветы сражаются с ними и ничего не сказали клингонам, было очень обидно..

Требовать объяснений от Жемчуг было не самым мудрым ходом, но порой нужно вести себя как воин, а не как дипломат. К счастью, «клингонская» Жемчуг достаточно хорошо понимала их народ, чтобы не обидеться. Надо признать, она и сама кипела от злости, а Кларас не собирался упускать возможность использовать их эмоции во благо своего народа.

— Вам нужна информация о тьманниках? — уточнила Жемчуг и моргнула. — Могу переслать вам всё, что не засекречено. Но зачем?

Кларасу не нужно было ни думать, ни спрашивать разрешения у начальства.

— Мы присоединимся к вам в славной битве.

— Хм... — Жемчуг на мгновение задумалась и усмехнулась. — Прошу прощения, храбрый воин, мне и в голову не пришло вас вовлекать в это. Мы... — её весёлое выражение лица на миг дрогнуло, но она продолжила. — Ну, не стану оскорблять вас, цитируя, что сказало бы моё начальство, думаю, вы и сами догадаетесь. Но если вы готовы проявить должное уважение, Жёлтая Алмаз, вероятно, поговорит с вашими генералами. Она сейчас...

— В ярости? — предположил Кларас. Это было нетрудно. Если бы напали на одного из их лидеров, клингоны бы взбесились. В этом отношении самоцветы не так уж от них отличались.

— Этот контекст плохо переводится. Клингоны взялись бы за оружие и были бы в гневе. Жёлтая Алмаз же повелела, что тьманники умрут, — лицо Жемчуг при этих словах стало совершенно бесстрастным.

Это прозвучало так же неотвратимо, как утверждение, что солнце сядет за горизонт. То была уверенность, рождённая верой и чувством долга. Сначала Кларас принял это за ярость, но это было не то. Ярость горячая. А это была ледяная уверенность воина, который отрубит тебе голову, даже если ты выпустишь ему кишки. Ему почти стало жалко их старых врагов. Почти. Потому что предвкушение грядущей славной битвы было сильнее.