Властелин (джен)

XLIII. Баланс

Большую часть ремесла злодея можно свести к умению держать баланс. Это прогулка по лезвию ножа между щедростью и угрозой; искусство не раскрывать карты раньше времени в вопросах секретности, при этом демонстрируя ровно столько, сколько требуется для поддержания должного уровня тревожности…

Крайне важно выдерживать равновесие между автономией и зависимостью подчинённых. Рано или поздно вам придётся делегировать полномочия, но чрезмерное невмешательство способно навести особо амбициозных подопечных на опасные мысли, особенно если они успеют обзавестись собственной базой власти. Кроме того, это чревато конфузными оплошностями — вроде случая, когда кто-то внезапно позабыл, как работают римские цифры, в процессе подготовки данной рукописи.

Можете не беспокоиться: ответственный подчинённый был уволен. В смысле — аккуратно зашит в увольнительный мешок и сброшен в реку.

* * *

Недавний инцидент в Лютном переулке, хоть и стал несомненным триумфом над всеми, кто мог использовать эти артефакты во зло, во многом удался потому, что сам переулок представлял собой допустимую мишень. Никто не стал бы проливать слёзы (по крайней мере, публично) по Боргину, Бёрку и иже с ними.

Будущие цели, разумеется, следовало выбирать с исключительной осторожностью. Впрочем, подготовить почву для обороны можно было и иными способами. Начать стоило с наблюдения, хотя именно здесь уже наметились трудности.

Подавляющую часть месяца оборотни выглядели совершенно обычно и могли приглядывать за магической Британией сколько душе угодно, если только не приближалось полнолуние и если удавалось состряпать правдоподобное алиби для регулярных исчезновений.

За исключением кицунэ (которые при грамотном использовании магии вполне сходили за людей), у всех остальных имелся свой подвох. Вампирш выдавала мертвенная бледность и некоторая сложность в отношениях с солнечным светом. Юки-онна приносили с собой ощутимую прохладу. Вейлы были чересчур приметны, а Агата, несмотря на безупречно человеческую внешность, обладала поразительным талантом не ладить с незнакомцами.

По правде говоря, в их рядах затесалось и несколько обычных людей, которых на остров привело нежелание расставаться со своими «монструозными» родственниками, так что кое-какие ресурсы имелись… но эти люди приехали в Доггерленд, чтобы быть рядом с семьёй, а не затем, чтобы шнырять по Британии в роли заправских засланцев..

Это была та ещё головоломка, изрядно осложнявшая любые планы по наращиванию влияния в Британии. Тем не менее существовали способы склонить магическую Британию на свою сторону, даже не ступая на остров и, что важнее, не отдавив слишком много мозолей, особенно Гарри. Последнее автоматически исключало крайние формы насилия, но, к счастью, мир не ограничивается грубой силой.

Никто не рвался в объятия магической Британии, однако было бы весьма кстати, если бы соседи-англичане оказались настолько экономически завязаны на Доггерленд, чтобы им и в голову не пришло устраивать какие-либо «умные» пакости. Совместные предприятия стали бы прекрасным способом отбить охоту к антидоггерлендским политическим выпадам, не говоря уже о банальной, но такой очевидной чистой прибыли.

Продажа товаров британцам также была отличным способом держать руку на пульсе, не задавая лишних вопросов. Какие ингредиенты, а следовательно, и зелья, сейчас в ходу? Какие — нет? Понятно, что это не касалось всякой сорной травы, которую любой дурак с палочкой может нащипать сам, но что до вещей поинтереснее… по спросу на редкие компоненты можно было многое понять.

Скажем, разве не полезно узнать, если кто-то затеет «умную» игру с Феликс Фелицис? Конечно, его нельзя использовать в профессиональном спорте… но это чертовски действенный способ подстраховаться, в самом прямом смысле слова. На варку уходят месяцы, так что у вас всегда будет фора, если только вы сможете вовремя заметить нужные намёки.

Гадать, какие именно зелья варят люди и с какой целью, — занятие по природе своей неблагодарное. Зато для тех островитян, кто слишком бросался в глаза, подобная закулисная работа подходила идеально. Параллельно рассматривались и иные методы магического наблюдения: прежде чем переходить к действиям, лучше располагать всей полнотой информации.

Существовало немало рычагов, с помощью которых они могли повлиять на мир — по крайней мере, на его магическую половину, и масса благих начинаний, которые они могли бы поддержать. К примеру, всем было известно, что Гарри испытывает к любовным зельям искреннее отвращение, и это мнение разделяли многие жители острова, причём некоторые особенно горячо. (Нетрудно догадаться, что для вейл вопрос стоял куда острее, чем для оборотней.)

Они, конечно, не могли прекратить выращивать то, что и так никогда не сажали… но было бы ужасно прискорбно, если бы фермеры и торговцы, наживающиеся на ингредиентах для приворотных зельях, вдруг вылетели в трубу из-за совершенно законной и предельно честной рыночной конкуренции. Не правда ли?

* * *

Гермионе удалось устроиться в Департамент регулирования и контроля магических существ, где она надеялась менять магический мир не на словах, а делом. В конце концов, не каждому по силам поднять остров со дна морского и основать собственное государство. Она не могла по-настоящему винить Гарри за стремление, чтобы его просто оставили в покое, но и сама не собиралась сидеть сложа руки, наблюдая, в каком виде пребывает Министерство магии.

Особого влияния у неё поначалу, разумеется, почти не было, хоть она и была героиней войны и всё в таком духе, для системы она оставалась вчерашней выпускницей с новым пропуском. Ситуацию осложняло и то, что гоблины — одна из ключевых рас, с которыми ей предстояло выстраивать диалог, — питали к ней глубокую и вполне осознанную неприязнь после той заварушки в «Гринготтсе». Её присутствие, мягко говоря, не способствовало успешным переговорам.

В итоге Гермиону «обделили» классическим опытом новичка и не стали бросать под гоблинский огонь. Столкнувшись с перспективой всерьёз их разозлить, Департамент проявил редкую для себя рассудительность и отступил. Для Гермионы это обернулось плюсом: вместо бюрократической дедовщины она смогла заняться тем, к чему действительно лежала душа, — правами домовых эльфов. Полное освобождение оставалось целью далёкой и почти утопической, но начать можно было хотя бы с элементарного, чтобы к этим существам относились с достоинством.

К её удовлетворению, наметились определённые сдвиги в общении с домовиками. В качестве наглядного пособия «как делать не надо» она охотно использовала Люциус Малфоя. Тут даже приукрашивать ничего не требовалось — достаточно было напомнить, как он обращался с Добби, и выразительно добавить: «Если уж столь высокопоставленный Пожиратель Смерти позволял себе подобное…»

Разумеется, это означало, что рукоприкладство в отношении домовых эльфов постепенно переставало быть нормой — по крайней мере, на людях, но до зарплаты, контрактов и прочих признаков социальной защищённости было ещё дальше, чем до Луны.

Не легче обстояли дела и в других сферах. Кентавры? При всём том, что они проявили себя доблестными союзниками (особенно Флоренц), Долорес Амбридж успела развернуть против них полноценную кампанию очернения. Гермиону это тяготило: в конце концов, именно она приложила руку к тому… незапланированному визиту Амбридж в колонию. На саму Амбридж ей было плевать, но эта жаба с поразительной изворотливостью использовала инцидент, чтобы выставить кентавров в максимально неприглядном свете.

В этом и заключался главный вызов: продираться сквозь закоренелые предрассудки, въевшиеся людям едва ли не в подкорку. Больше всего её выводила из себя та лёгкость, с которой окружающие говорили об оборотнях.

— Ну, они просто народ гнилой, понимаете? — пожимали плечами коллеги.

Тень Фенрира Сивого по-прежнему висела в министерских коридорах, отравляя любое начинание.

Быть… антиликантропом? Существует ли вообще такое слово? Как бы это ни называлось, отношение встречалось удручающе часто. И хуже всего, что коллеги от неё ожидали полной солидарности! Она же героиня войны, наравне с Роном и Гарри; стало быть, по умолчанию обязана ненавидеть всё, что окружающие поспешно клеймили «тёмным».

Разумеется, всплывал и вопрос о Гарри с его островом. Хотя Министерство понятия не имело о реальной численности оборотней (вот ведь сюрприз, они почему-то не спешили регистрироваться в правительстве, которое их ненавидит!), но было очевидно, что многие из них подались на вольные хлеба и перебрались в Доггерленд. Большинство сотрудников департамента считали это несомненным благом.

— Да пусть забирает их себе! — посмеивались они, словно Гарри оказывал Министерству величайшую услугу, подрабатывая сверхъестественным мусорщиком.

Она, скрепя сердце, даже немного завидовала Рону, который так рано сбежал из Министерства. Бардак там царил редкостный, но Гермиона чувствовала себя обязанной из кожи вон лезть, чтобы хоть что-то исправить. Изнутри системы она могла сделать для друзей то, что было невозможно снаружи. Оставалось только стиснуть зубы и терпеть.

(Любопытно, что вопрос о кицунэ из «Всевозможные волшебные вредилки Уизли» так и не стал для департамента серьёзной проблемой, несмотря на её очевидную принадлежность к магическим существам. По какой-то загадочной причине любые бумаги, направленные на её арест или иное осложнение жизни, неизменно вязли в бесконечных бюрократических проволочках, связанных с «неопознанными магическими сущностями». Удивительные, право слово, бывают совпадения.)

* * *

Их ход заметно замедлился: теперь Гарри тащил «Прекрасную эпоху» на буксире, а лишнее сопротивление — штука отнюдь не символическая. Едва оправившись от ран, Жан-Поль впал в состояние перманентного ремонта, с маниакальной сосредоточенностью латая пробоины и приводя судно в божеский вид.

Казалось, его мало заботит, куда именно они направляются, пока они не приблизились к шестнадцатой параллели южной широты. Тут у Жана обнаружилась вполне конкретная цель, и Гарри вынужден был признать, что место действительно любопытное.

Островок площадью около ста двадцати квадратных километров с населением в четыре тысячи человек, именуемых святоеленинцами.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, какая историческая фигура заманила Жана-Поля, истинного француза, в эту точку на карте. Он выглядел совершенно очарованным. Очевидно, для него это было куда больше, чем просто клочок суши посреди океана. Гарри, конечно, понимал значимость момента, но без подобающего трепета.

— Ты ведь в курсе, что Наполеона перевезли обратно во Францию? — уточнил он.

— Да, его прах покоится в Доме Инвалидов. Но именно здесь он жил. И здесь он умер.

— Ну, допустим, — отозвался Гарри, не разделяя фанатичного восторга.

— Какая была эпоха! — воскликнул Жан-Поль. — Время, когда люди пробивались сами, когда вчерашний крестьянин мог стать императором! Бонапарт, Бернадот, Мюрат, Журдан!..

Он говорил с таким пылом, что Гарри едва удержался от искушения рассказать ему о Воскрешающем камне. Он был почти уверен, что представься Жану-Полю возможность поболтать с самим Наполеоном, француз впал бы в состояние, близкое к религиозному экстазу.

Интересно, думал Гарри, осознавал ли сам Бонапарт, какую длинную тень отбросит на мировую историю?

Дом Наполеона оказался весьма недурным местом для пожизненного домашнего ареста. Возможно, он и не дотягивал до императорских стандартов, но усадьба была очаровательной и до сих пор заботливо поддерживалась французским правительством, несмотря на то что сам остров принадлежал британцам.

В глубине души Гарри надеялся обнаружить здесь хоть намёк на магию — быть может, след волшебника, решившего сопровождать императора в изгнании, или хотя бы завалявшийся артефакт с французским акцентом. Но нет, пусто. Впрочем, это ещё предполагало, что магическое сообщество вообще симпатизировало Наполеону, а это само по себе было вопросом спорным. И всё же… он ведь не мог не знать о магии, верно? Мысль о том, что французские маги могли попросту потерять из виду своих немагических коллег, казалась Гарри чертовски забавной, хоть и маловероятной.

Если на острове Святой Елены и существовало магическое население, ни он, ни Жан-Поль не нашли ни малейшего следа. Впрочем, Гарри прекрасно понимал нежелание местных впускать чужаков в свои дела: он и сам был не в восторге, когда заморские волшебники совали нос в его жизнь на Доггерленде.

Тем не менее, островок был довольно милым и чисто технически считался частью его родины. Ну, «чисто технически» — это ещё мягко сказано. Гарри теперь был гражданином (и сувереном) Доггерленда, а сам остров являлся заморской территорией Великобритании, а не частью метрополии. Родство ощущалось весьма… призрачным.

Если вдуматься, набиралось подозрительно много «но» и «если». Даже странно об этом размышлять: не будь Статут о секретности, он что — сейчас проводил бы совещания с премьер-министром или жал руку королеве?

Честно говоря, Гарри никогда особо не интересовался всей этой монархией — до тех пор, пока сам не стал монархом. Телевизор он почти не смотрел, а уж появления королевской семьи на экране — и подавно. Дядя Вернон не стремился воспитывать в нём любовь к «Короне и Отечеству», да и Гарри вряд ли проникся бы, даже если бы дядя расстарался.

Впрочем, надо отдать должное: побрякушки в их короне выглядели весьма впечатляюще. Да и Маргарет всё ещё поглядывала в сторону британской монархии с живым интересом, даже несмотря на то что теперь у неё под боком имелась собственная.

* * *

Переписка Гарри и Дадли не отличалась регулярностью. Дадли прекрасно понимал причины и, если честно, был этому даже рад: чем реже приходили письма, тем меньше шансов, что папа или мама закатят по этому поводу полноценную истерику.

К тому же ему и самому требовалось время, чтобы разложить по полочкам ворох накопившихся эмоций. И это при том, что жертвой издевательств он, строго говоря, не был. Ответы Гарри приходили неспешно и подробностями не баловали. Наведение мостов — процесс медленный.

Была, однако, одна странность. Если не считать магической почты как таковой и совы, регулярно дежурящей под окнами. Дадли прежде почти не видел почерка Гарри — переписываться они начали совсем недавно, но буквы оказались куда изящнее, чем он ожидал. Возможно, у волшебников особое отношение к каллиграфии, однако выглядело это… просто потрясающе.

Пожалуй, чуть женственно, но в остальном настоящее произведение искусства. Такой почерк скорее ожидаешь увидеть под стеклом в музейной витрине. Не то чтобы Дадли часто бывал в музеях и разглядывал ветхие документы, но ассоциация напрашивалась сама собой. При том что пергамент был свежим, а чернила, судя по виду, едва успели просохнуть.

Каждое письмо служило напоминанием о том, насколько странным и чужим стал мир, в котором жил Гарри: мир, где вполне обычным средством связи были письма на пергаменте, доставленные совой, с сургучными печатями и прочей атрибутикой. Печати неизменно были из тёмно-красного воска, а по краям тянулся змеиный узор. Эта деталь, надо сказать, Дадли слегка озадачивала. Гарри как-то не тянул на любителя змей. Ну, если не считать того случая в зоопарке…

На этом фоне собственные ответы Дадли в обычных конвертах с клейким краем, исписанные его привычными каракулями, выглядели откровенно жалко. Волшебникам можно было предъявить многое, но одно он готов был признать: у этих ребят определённо имелся стиль, пусть по-своему диковатый и закрытый; Стиль, от которого его родители лезли на стену, но всё же стиль.

* * *

Гарри решительно не понимал, почему Маргарет так нравится писать за него письма, однако вынужден был признать: в её исполнении они неизменно выглядели куда изящнее и официальнее. Ему оставалось лишь надиктовывать текст и бдительно следить, чтобы она не унеслась слишком далеко от исходного смысла.

Особенно его озадачивало то, что она раз за разом вызывалась отвечать Дадли при том,что одно упоминание Дурслей приводило её в состояние, близкое к боевому бешенству. Впрочем, в текстах она ругательств не вставляла, а потому Гарри считал ситуацию приемлемой. Большинство писем Маргарет писала с невозмутимым изяществом, пусть и с изрядной долей помпезности. Хотя он не мог не заметить, что переписка с Асторией приводила её в особенно скверное расположение духа.

Ирония заключалась в том, что содержание этих писем было предельно контрастным: Астория буквально светилась в строках, предвкушая их встречу на зимних каникулах. Для неё это было всего лишь «закуской» перед летним кругосветным путешествием с Гарри и дальнейшими планами.

Имелась и деловая переписка. По крайней мере, с мистером Гринграссом письма представляли собой вполне серьёзные обсуждения поставок товаров из Доггерленда для его импортного бизнеса и того, что вежливо именовалось «закулисной стратегией». Гарри, по большому счёту, было плевать, если Гринграссы выживут конкурентов, демпингуя цены. Но он понимал, что остров должен приносить доход, если не ради него самого, то хотя бы ради подданных.

В противоположность этому письма во «Всевозможные волшебные вредилки Уизли» были куда живее, пусть и там вскользь всплывали деловые вопросы. Гарри с готовностью помогал им с товарами из линейки «Защита от Тёмных искусств». К счастью, без Волдеморта, притаившегося за кулисами, тема уже не звучала столь остро, но оставалась актуальной. Заодно он содействовал и прочим мелочам.

В целом, пока речь не заходила о любовных зельях или иной сомнительной продукции, Гарри придерживался принципа невмешательства. Если жители Доггерленда хотели мастерить котлы из добытого на острове олова или заняться чем-то ещё столь же практичным, он лишь пожимал плечами. Не то чтобы у них имелось много альтернатив для сбыта излишков.