Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

Однажды Шшах заговорил с Северусом об акромантулах. Запретный лес, как бы ни называли его люди, всё равно оставался частью хогвартской земли, а значит, опасным тварям, которые жрут всё живое и плодятся без меры, там было не место. Шшах сказал, что давно чувствовал их в чаще леса: там земля глухо дрожала от их ходов, старые корни деревьев были стянуты паутиной, а мелкая живность обходила эти места стороной. Но сейчас их стало так много, что они стали подходить все ближе к людям.

Он заметил, что мог бы убрать пауков без особого труда — нужен был лишь чистый проход к их логову — без суеты и без того, чтобы под удар попали другие обитатели леса: единороги, кентавры и прочие существа должны были заранее уйти с пути.

Северус это обдумал и решил поговорить об этом с директором. Шшаха он упоминать не собирался, но саму тревогу можно было передать иначе: Хогвартс недоволен тем, что происходит в лесу.

А вскоре оказалось, что и Хогсмид тоже был недоволен.

В тот вечер Северус ужинал в «Трёх мётлах» с Люциусом Малфоем. За стеклом шёл мелкий холодный дождь, а трактир изумительно пах яблочным пудингом, который мадам Розмерта как раз вынимала из печи.

Розмерта, как это часто бывало, вместе с ужином принесла и местные новости. Она со страхом говорила о том, что кто-то из деревенских видел в сумерках слишком крупные тени между деревьями, а школьники шептались о паучьих глазах в чаще. Один мальчишка даже клялся, что ночью у самой опушки увидел восемь красных огоньков; они блеснули и исчезли между корнями.

— А ещё, — сказала Розмерта, ставя перед Люциусом тарелку с пудингом, — у старого Макдаффа пропали две козы. Следы обрываются у леса, а на заборе осталась паутина. Такая тяжелая и липкая, что ему пришлось её ножом резать, чтобы снять с забора. А нож потом пришлось выбросить: у него все лезвие почернело.

Люциус поморщился.

— Какая мерзость.

— Именно, мистер Малфой. А у нас ведь и дети ходят мимо этой опушки.

Откладывать было нельзя. На следующий день Северус пришёл к Дамблдору. Он сказал, что Замок проявляет беспокойство из-за акромантулов, и в Хогсмиде тоже начали говорить о них.

Дамблдор внимательно посмотрел на него поверх очков. Пауки в лесу не были для него новостью, но он не знал, что их развелось так много. Он помолчал, потом подозвал Фоукса и что-то тихо ему сказал.

Феникс вспыхнул и исчез. Вернулся он быстро. На пол перед столом упала сухая ветка, оплетённая липкой нитью толщиной с шнурок. Нить шевельнулась сама собой, словно ещё помнила, как хватать и держать добычу.

Он сел на спинку кресла, встряхнул золотыми перьями и коротко, резко крикнул.

Дамблдор помрачнел.

— Понимаю, — сказал он.

Северус молчал.

— Ты прав, Северус. Их больше, чем я думал. Фоукс с этим разберется.

Фоукс склонил голову, и в его тёмных глазах на миг мелькнуло то древнее, грозное пламя, которое люди предпочитали не замечать, глядя только на красоту. В тот же день по лесу прошла весть. Кентавры увели жеребят глубже в чащу. Единороги ушли к дальним полянам. Мелкие лесные существа попрятались. А потом между деревьями скользнул золотой огонь.

Что именно случилось в глубине Запретного леса, никто толком не видел. Позже рассказывали, что Фоукс не собирался уничтожать всё паучье племя подчистую, но вышло иначе.

Арагог встретил феникса у логова и стал подробно и обстоятельно объяснять ему, что Хагрид сам привёл их в этот лес, а значит, они имеют право здесь жить. Фоукс слушал его — а в это время Мосаг, самка Арагога, бросилась на него сзади, пытаясь схватить и сожрать. Через миг на него напал и сам Арагог.

После этого в лесу не осталось ни одного акромантула. Исчезли их гнёзда, исчезла паутина — всё было выжжено до самой последней нити. Только кое-где ещё долго пахло жжёным шёлком и горячей смолой.

* * *

Когда Северус позже спустился в Тайную комнату и сообщил Шшаху, что акромантулов больше нет, василиск выслушал его и довольно кивнул.

— Значит, феникс справился.

— Справился, — ответил Северус.

Шшах помолчал.

— Что ж, — сказал он наконец. — Должна же быть польза и от фениксов.