Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

Хагрид, как только понял, что произошло с акромантулами, сразу же пришёл к директору. Он был мрачен, растрёпан и встревожен; борода топорщилась, кулаки то сжимались, то разжимались.

Он не мог поверить, что Арагога, его друга, больше нет, и гневно смотрел на Фоукса. Фоукс спокойно сидел на насесте, всем своим видом показывая, что уже выразил свое мнение — огнём — и пересматривать его не собирался.

Дамблдор выслушал его.

— Хагрид, — сказал он спокойно, — возле школы не должно быть акромантулов. Они слишком опасны для учеников, для Хогсмида и для всех, кто может оказаться у границы леса. А твой знакомый паук, которого Фоукс собирался пощадить, попытался его сожрать.

Хагрид дёрнул головой, будто хотел спорить, но директор поднял руку, и тот замолчал. Потом тяжело засопел.

— Но они ж...

— Нет, — твёрдо сказал Дамблдор. — Займись лучше гиппогрифами. Можешь разводить их, ухаживать за ними, строить для них загоны, если тебе угодно. Но больших пауков возле школы больше не будет.

Хагрид опустил глаза. Вид у него был такой, словно у него отобрали что-то дорогое, но Дамблдор не смягчил сказанного ни словом.

— А что бы ты делал, если бы они съели ученика? — спросил он. — Кого из детей тебе было бы не жаль?

Хагрид открыл рот, закрыл его, всхлипнул так громко, что на столе дрогнула чернильница, и разрыдался.

— Арагог бы не... ну... он бы не нарочно... — пробормотал он сквозь слёзы, но даже сам, кажется, понял, что это слабая защита.

Фоукс тихо щёлкнул клювом.

Хагрид бросил на него последний обиженный взгляд и ушёл, громко шмыгая носом. Все портреты в коридоре издалека слышали это шмыгание и предусмотрительно притворялись спящими.

* * *

После того, как Фоукс уничтожил акромантулов, Хагрид неделю пил, не просыхая. А потом решил заняться делом.

Он отправился в Гринготтс.

Дело в банке у него и правда было: он давно собирался открыть наконец свой полузабытый сейф с теми немногими деньгами, что лежали там ещё с отцовских времён. Но настоящая причина была другой.

Ещё до истории с пауками он всё чаще ловил себя на мысли о гринготтском драконе. Хагрид слышал, что дракон был породистый, огромный, больше даже венгерской хвостороги. Таких в Британии было мало, и даже просто посмотреть на него уже казалось счастьем.

А ещё ходили слухи, будто гоблины обращаются с ним плохо. Если это правда, Хагрид мог бы его спасти. Увести поглубже в Запретный лес, спрятать там от всех, кормить, ухаживать за ним... Профессор Дамблдор его в лесу не заметит. А если заметит, Хагрид ему все объяснит. Дракону ведь лучше быть с ним, чем с гоблинами.

* * *

Днём Хагрид вёл себя в банке смирно. Подписал, что требовалось, дошёл с гоблином до своего сейфа. Гоблин отошёл к соседнему сейфу, оставив Хагрида перебирать старые шкатулки с мелкими монетами.

Когда гоблин вернулся и спросил, скоро ли мистер Хагрид закончит, тот пробормотал что-то про старые бумаги и сунулся глубже в сейф. Гоблин недовольно щёлкнул зубами, но ушёл.

К вечеру шаги в коридорах стали реже. Старинный боковой ряд сейфов ночью почти не проверяли: кому надо, тот выходил сам, а кому вздумалось засиживаться у своих сундуков до утра, тех гоблины перевоспитывать не брались.

Потом шаги совсем стихли.

Хагрид вышел из сейфа, спрятался у стены недалеко от гигантской трубы, которая вела вверх, и стал ждать. Он простоял там почти до полуночи, но наконец из дальнего прохода послышался низкий гул, звякнул металл и раздалось дыхание большого зверя.

Он прижался к стене и осторожно выглянул.

Гоблин в кожаных доспехах вел к трубе самого большого дракона, которого Хагрид когда-либо видел. Дракон был великолепен. Как Хагрид ни присматривался, стараясь найти следы дурного обращения, пришлось признать: он был в полном порядке. Чешуя лежала ровно, поблёскивала чисто и плотно, когти были ухожены, взгляд спокойный и вполне довольный жизнью. Спасать его было не нужно.

Но он был огромен и невероятно красив, и уходить не хотелось.

Гоблин сел на дракона, произнёс короткое односложное слово, что-то вроде «роф», — и дракон рванул вверх по гигантской трубе с такой мощью, что воздух в проходе отозвался глухим толчком.

Хагрид даже присел от восхищения. Это была команда лететь, понял он. Простая, точная, драконья команда. Гоблин выводил зверя на вечерний полёт — размять крылья перед сном.

Через некоторое время они вернулись, гоблин закрепил дракона ночными ремнями у кольца в стене и ушел.

Хагрид подошел к дракону поближе.

— Ну ты и зверюга, — прошептал ему Хагрид с нежностью.

Дракон повернул голову. Глаз у него был красивый — такой золотистый....

Хагрид шагнул еще ближе. Это был тот самый миг, когда ещё можно было уйти. Он потом много раз думал, что именно в ту секунду и надо было это сделать. Но вместо этого он подошёл совсем близко к дракону, протянул руку и осторожно положил ладонь на тёплую чешую у шеи.

Дракон не возражал. Похоже, Хагрид ему понравился. Или, по крайней мере, он решил, что такой большой, лохматый и восторженный человек не представляет немедленной опасности.

— Какой красавец… — шепнул Хагрид.

А потом, сам не понимая, что творит, вскарабкался на дракона, полоснул ножом по ремням и гаркнул ту самую гоблинскую команду лететь — с чудовищным акцентом, но всё же узнаваемо.

Дракон дёрнул головой, узнавая приказ, которым его всегда поднимали в полёт. Всадник на спине был делом привычным, хоть в этот раз и был значительно тяжелее обычного; путь был открыт — и он рванулся к трубе. Подрезанные ремни натянулись, треснули и лопнули. В следующее мгновение дракон уже бил крыльями, поднимаясь вверх. Хагрида едва не сбросило назад, но он вцепился в драконью шею — и они вылетели наружу, к звездам.

Под ними темнела земля, редкие огни тлели, как угли, а впереди было только небо — чистое, глубокое, полное звёзд. Ветер свистел в ушах, развевал куртку, трепал волосы и бороду, и в этом ветре была невероятная свобода.

Хагрид никогда в жизни не был так счастлив! Они летели по ночному небу, и оставалось только петь и радоваться ветру и высоте. Он запел, как умел: то старые детские песенки, то застольные, то какие-то обрывки песен о фейри и красавицах. Голос не умещался в груди и рвался наружу вместе со смехом, ветром и счастьем.

Дракон летел ровно и сильно, как будто и сам радовался полёту. Иногда он поднимался выше, и тогда звёзды казались ближе — почти на расстоянии руки. Хагрид даже попробовал дотянуться и покачал головой.

— Вот это жизнь, — прошептал он со светящимся лицом. — Вот это да!

И дракон, будто соглашаясь, чуть сильнее ударил крыльями и поднялся ещё выше.

Первые несколько минут Хагрид пытался управлять драконом, но очень скоро стало ясно, что решает здесь не он. Дракон уверенно держал курс на запад, будто дорога была ему известна с рождения. Так летят перелётные птицы — не глядя на карты, не сомневаясь ни на миг.

И Хагрид в конце концов перестал дёргаться и крепче устроился на широкой спине. Он понял. Зверь летел в Уэльс — к исконным драконьим землям, к самому сердцу драконьей Британии.